Любование

Заправляет чёрную водолазку в излюбленные шоколадные брюки, делает пару шагов назад от зеркала, осматривает сам себя сверху вниз, строго оценивает получившийся образ – всё устраивает; поворачивается сначала левым, после правым боком, изучает как сминается водолазка от движений, непременно успокаивается, что не задирается и на мероприятии чуть что не придётся бегать в уборную заправляться или, что ещё хуже, лезть в штаны, чтобы одёрнуть ткань. Наконец поворачивается спиной, а если быть честнее, то задницей к зеркалу – вид сзади оценивается особо придирчиво. Брюки идеальной посадки лежат на ягодицах как надо – ткань струится точно по контору мышц, создавая притягательный силуэт (о, надо отдать должное, чужие взгляды часто здесь задерживаются и подмечают красоту), но при этом не сидят «в облипку», что было бы неуместно и вульгарно. Всё же Юрий не молодой студент академии, которому такие фокусы прощали и, откровенно говоря, поддерживали. Он довольно хмыкает, хоть и чувствует себя несколько скованно. Всё же рубашки приходятся по душе больше, особенно потому, что поверх можно надеть жилетку, пиджак, пальто – создать таким образом себе больший размер в спине и плечах. А на водолазку даже если накинуть пиджак – всё равно будут видны настоящие размеры тела. Впрочем, завтра ему не нужно будет защищаться, не строит он планов и зарекомендовать себя в неких кругах, так что подобное ухищрение ни к чему. Напротив, это помогает создать некий неформальный образ. То, что нужно. На встрече не нужно будет ничего, кроме как неспешно потягивать игристое вино, называемое неучами шампанским, и делать вид, что это всё-таки шампанское. «Хлопать глазками» тоже не про Юру. Несомненно, он умеет и это, и дуть губки должным образом, и ставить бровки домиком – в общем всё то, что делают молодые барышни дабы привлечь толику внимания. Оттого ему это кажется настолько банально, что любой, чуть умнее среднестатистического человек, переставший думать головкой, и начавший применять голову, только брезгливо отплюётся от таких жестов. Юра предпочитает идти окольными путями, особенно ловко и точно играет на хрупком мужском эго, поэтому зачастую позволяет думать, что идея познакомиться, поговорить, пригласить куда-то – это идея подошедшего человека, а не отточенная и идеальная работа аля perfecto. Завтра он просто будет выпивать, да. Не стрелять глазами, не улыбаться, склонив голову, это всё ни к чему. Внимание он привлечёт сам по себе, это же, чёрт возьми, он! Куда бы Смирнов не входил, он оказывается значимой фигурой в самом центре. Такова уж природа, внутренняя энергетика, и вот эти всевозможные эзотерические синонимы. Наукой его притягательность не объяснить. С звонким щёлканьем аккуратной бляшки достаёт кожаный ремень. Умело, буквально в несколько секунд, продевает во все петли, застёгивает. Руки действуют настолько автоматически, что ему не приходится даже наклонять голову или как-то поворачиваться для этого. Он всё так же изучает отражение и по завершению аккуратных движений подмечает про себя, что не ошибся: чёрный ремень в данном случае смотрится выигрышнее, чем коричневый, последний даже примерять не хочется. Юра расправляет плечи, разминает суставы круговым движением, и Костя даже усмехается, слыша хруст, когда острые лопатки Смирнова сходятся вместе в момент движения. А лопатки именно острые, края маняще выпирают, их обычно всё же скрывает рубашка. Так и хочется подойти, ущипнуть косточку, или хотя бы нахулиганить, поддев пальцев созданную ямку. Юра отходит ещё дальше, почти вплотную к стене (да уж, в мотеле комнаты ужасно маленькие), чтобы осмотреть себя с расстояния, целиком. Усмехается, подмечая, что образ без обуви смотрится забавно – из-под брюк видно остриё щиколоток. Точно, надо не забыть почистить и натереть кремом обувь. Без ботинок вся проделанная работа будет насмарку. Он проваливается в дальнейшие мысли о необходимости аксессуаров и как стоит уложить волосы утром, на секунду кажется, что коричневый ремень всё-таки смягчал бы образ, но уже на второй секунде отметает мысль. Ему не нужно быть «мягче», ему нужно «лучше». - А? – переспрашивает через несколько секунд, как до ушей долетел звук. - Красивый, красивый, говорю. И бадлон хороший, тёплый. Хоть трястись от холодрыги не будешь, как обычно. Юра на это только закатывает глаза. Бад-лон… Он сопротивляется мысли, что данное диалектное слово лаконичнее и более подходящее, чем его московское «водолазка». Да что там, логичнее. Водолазка буквально – вода и лазить. А в этой кофте не купаются! Он вертит это слово на языке ещё раз, кончиком коснувшись зубов, и вдруг понимает, что от него всё ещё ждут вообще-то обратную связь. - Спасибо, но я не мёрзну, тебе кажется, - отвлекается от созерцания своего отражения и подходит к сидящему в старом непрезентабельном кресле Косте. Тот отдыхал после дороги. Волосы всё ещё смешно топорщились, кончики не высохли до конца – значит, не так уж и долго крутился у зеркала Юра, раз Гром заскочил в душ следом, а до конца ещё не просох. Смирнов вспоминает, что на ресепшене молодая администраторка умудрилась протараторить все предоставляемые мотелем услуги за полминуты, и в этом небольшом списке точно был утюг. Опасно, конечно, надеяться, что рабочий и не плюющийся старой водой, но кто не рискует, тот не пьёт шампанское, верно? Мысль проскакивает в сознании за секунду, в следующую – Юра уже оказывается на коленях Кости лицом к нему. - Мёрзнешь. Трясёшься, как окунувшийся в таз с ледяной водой домашний кот, - отвечает Костя, и с нескрываемым удовольствием перекладывает руки на обтянутые плотной тканью бёдра. Большие руки, большие ладони – если развести пальцы, можно ужаснуться, какая же у него хватка. И не сложно вообразить, какой силы кулак и каких размеров оставляет гематомы. Гематомы на всяких ублюдках. А на любимых… Только ярко-красные следы. Юра смеётся по-своему, по-дурацки, низковато. Заглядывает в глаза, одной рукой зарываясь со стороны затылка во влажные волосы, а вторую оставляя на плече. - Какие красочные описания, боже, твой речевой ап-аппарат там не схлопнулся от обилия слов в одно п-предложении? - Фу какой вредный. Могу завалить ебало, коль не нравится, - расплывается в улыбке Гром, больше походящей на оскал. Впрочем, никто не говорил, что Юра не находит это до одури сексуальным. Обычной улыбкой хочется любоваться, ловить эти редкие моменты и записывать в памяти на случай дней-плохого-настроения-Грома. А такие дни случаются чересчур часто. Для кого-то каждый день… — Вот ебало заваливать не надо, - бросает как можно быстрее и наклоняется ближе, целует, заставляя задрать голову Костю, оттягивая за волосы. Юра делает всё особо красиво, и даже в такой позе никогда не перестанет держать спину прямой. Он ловко меняет положение партнёра для своего удобства, регулирует наклон головы, или, недвусмысленно настойчиво ёрзает на коленях, отчего человек съезжает ближе к краю кресла (чтобы быть пониже) или, наоборот, садиться глубже (быть повыше). Юра не будет просить вслух, он прекрасно понимает, на каком месте мужчине захочется почувствовать эти движения, а уже основываясь на этом, легко делает удобнее для самого себя. А партнёр… Он думает, что это его желание переместиться. У особо наглых любовников может даже закрасться мысль, что это они столь особенные, пользуются ёрзаньем, а Юра ничего и не понимает. Впрочем, теперь Смирнов не сомневается, что за дурака его не держат. И на удивление оказалось, что заниматься сексом с одним человеком много раз, намного интереснее, чем менять любовников хоть каждый день. Особенно, если этот человек нравится. Особенно, если ему нравишься ты сам. Константин отвечает на поцелуй, позволяя тому сегодня быть первым в этом деле. Но второе место в кусаниях не потерпит – и скоро первый прикусывает нижнюю губу, отпускает, продолжая поцелуй, а после подцепляет острыми краями зубов и верхнюю. Чувствует, как от этого Юра тихо и непродолжительно смеётся, приоткрывая рот. Момент Гром не упускает и тут же нападает снова, правда не кусается, а проталкивает язык в чужой, хотя, вообще-то, знакомый, даже нет, хорошо изученный, рот. На бёдрах разводит пальцы, цепляясь за ноги, ведёт так вверх медленно, с напором. Когда Юра отстраняется всего на секунду, чтобы вдохнуть воздуха, Костя умело ловит момент уже во второй раз, и подхватывает большими руками ягодицы. Резко тянет на себя, буквально дёргает Юрино тело в собственной, наглой, хамоватой манере. От этого просто наполнить лёгкие кислородом не удаётся, на последнем издыхании наоборот, вылетает шумный звук, и только после уже следует вдох. За вдохом – поцелуй, углубляющийся в этот раз Смирновым. Ему быть ближе только в удовольствие, не его же это раздраконит сильнее, поэтому закономерно дразнит, начинает двигаться вперёд-назад с редкими перерывами. Рукой перебирает короткие волосы уже на макушке, а второй, не глядя, не прерывая поцелуй, залезает под прокуренную и, точно, прожжённую снизу футболку. Юра надеется, что эту застиранную стыдобищу, по цвету напоминающую кухонную тряпку, служащую верой и правдой год так точно, Костя всё же взял ходить чисто по снятой комнате и не додумается выйти в ней на улицу «чисто в магазин», даже если «прикроется кожанкой». Для Смирнова, честно говоря, даже в огород выйти в таком уже зазорно, нет, надо рвать на части и максимум мыть полы. Но Грому такая мелочь прощается. Ровно до того момента, пока он реально не выйдет на улицу под предлогом «а что такого, меня тут никто не знает». Поцелуй затягивается, они по очереди залезают языком в рот друг другу: Юре нравится царапаться о края зубов, особенно трогать самым кончиком клыки, а Костя не против залезть глубже и коснуться нёба или облизать губы, чувствуя сладкое химозное послевкусие увлажняющего бальзама. Но раз за разом возвращаются к касаниям языка к языку – поцелуй мокрый, шумный, особенно из-за Юры, который забывает вовремя дышать и оттого шумно резко вбирает воздух. Гром, напротив, старается не сбивать дыхание. Не хочет пропустить ни один звук Юры. Юра шарится рукой по груди и торсу под футболкой. Льнёт ближе, с любопытством оглаживает везде, словно в первый раз касается. Поглаживания становятся дёрганнее, отчего Костя усмехается прямо в поцелуй. Так и хочется сказать: «Чего ты, никто ж не отбирает, не спеши». Но сказать Смирнову «не спеши» всё равно, что попросить прибавку к зарплате – бесполезно и вообще, как на полоумного придурка посмотрят. Вместо слов он сжимает ягодицы крепче, сильные пальцы впиваются в мышцы, и никакая сила не смогла бы сейчас оторвать руки. Тянет на себя и прижимает ниже, Смирнов всё так же дразняще двигается, потирается о вставший член. Джинса – ткань не просто плотная, но и грубая, форму держит хорошо, так что все физиологические процессы отлично чувствуются несмотря на брюки. Юра ласкает разгорячённую кожу нежной ладонью, уж руки у него до невозможного приятные, ухаживает за ними, использует крема и обрабатывает от заусенцев и мозолей. Рука с макушки неожиданно ложится на плечо, сам отстраняется, разрывая поцелуй и, более того, несколько отталкивает от себя. Гром привык к тому, что Юра выкидывает неожиданности, но вот это – это действительно странно и не вписывается в их занятие. А ещё он точно знает, что у Смирнова мозг работает на все 102 процента, и что только он, занимаясь одним делом, может уловить происходящее вокруг. От этой мысли Костя весь напрягается и даже не спрашивает, что же случилось, а вслушивается, заставляет сам себя вернуться в реальность. Вдруг что произошло, а заметил это только Юра. Поднимает глаза, не услышав ничего, надеясь, что направление взгляда даст подсказку, но нет. Юра смотрел ему прямо в глаза. Смотрел и думал, что Костя-то, любовник, конечно, хороший, но жопой чует (вернее, чувствует, буквально), что за пару минут так быстро и сильно возбудиться может разве что парнишка в разгаре переходного возраста, который ещё смеётся с «многочленов» на уроке математики, но никак не уставший с дороги взрослый человек. Вслед за этой мыслей, естественно, возникает необходимость найти ответ. И единственный логический вариант приходит быстро. Он же пока переодевался и думал над нарядом был так на себе сфокусирован, что, к своему же стыду, не замечал в отражении более ничего. И только сейчас приходит осознание, что чувствовал Юра себя странно не только из-за водолазки, но и потому что был под пристальным наблюдением. И наблюдающую пару глаз как раз можно было разглядеть в отражении. - Ты о чём там думал, п-пока я готовился к встрече?! – почему-то тон голоса выходит таким возмущённым, причём что именно так удивило Юру, Косте решительно непонятно. Поэтому он в ответ смотрит несколько секунд с сельским еблом. - Э-э… Вот веришь нет, а ни о чём таком, что сейчас бы не происходило. В чём проблема? На лбу Юры неоновыми буквами бежит «вот ты сука». А нет, не на лбу. Он это сказал. Тихо, почти не двигая ртом, но на букве «у» губы всё же сложились в характерную трубочку. Выглядел Юра как кот, перед которым закрыли дверь. Уже после того, как открыли, чтобы впустить. А он не пошёл. А Костя, собственно, выглядел как этот самый кошачий швейцар. И сейчас сидит с выражением лица «ДА ЧТО НЕ ТАК-ТО». Юра понимает, что ему придётся объясниться, но мысли как-то не складываются воедино. Он перестаёт давить на плечо, возвращается поближе. - Я-то думал, я это начал. Смирнову казалось, что это он здесь как охотник. Приоделся, решился пожертвовать отглаженной тканью, сам забрался на колени и полез руками всячески лапать. А оказалось-то, что это его тут выслеживали, молча терпеливо поджидали. Нет, нихера, не просто ждали, а ещё и представляли, что будет дальше. Внимание несомненно приятно, как и быть столь желаемым, но будь это всё игрой, Смирнов проиграл. Продул с самого начала и позорно, ведь слишком долго надеялся, верил, что выйдет победителем. Костя давится смехом, за что тут же получает неодобрительный взгляд. Юра думает, что обязательно ещё отыграется. Уж такой он, до чёртиков азартный, до безумия наглый. Кто, как не Юра, будет отрицать существование «или». «Дала мне на выбор три варианта - дай мне все три». Юра коротко целует, давая знать, что стоит продолжать, несмотря на его возмущение и частично обиду. Снимает футболку с Кости… Выворачивает, в секунду складывает даже такую повидавшую жизнь и пожёванную тряпочку, и кладёт на спортивную сумку рядом с креслом. Костя расстёгивает дорогой, по всей видимости, брендовый ремень и невольно хмурится из-за замудрённой бляшки, которая не даёт по старинке – потянул разок и уже всё готово. После добирается до брюк и где-то в глубине души бесится, что любимые шоколадные брюки Юры не на пуговице, а на замысловатом крючке. А дальше – хуже. Смирнов усмехается и снова целует его. Нервы решил не трепать, поэтому малюсенькую собачку на молнии поддевает сам и тянет вниз. Гром довольно покусывает губы в ответ и, взявшись за края, вытаскивает бадлон. Он знает – если просто потянуть за ткань, и по ебалу прилететь может, он так «портит вещь», ведь «растягивается». Грому так-то похуй на этот бадлон. Но не похуй на Юру, которому вещи важны. В свой внешний вид он действительно вкладывается. - А вообще, нет, всё, страсть закончилась, я не дам п-помять одежду, теперь я не готов п-погладить всё заново, - с этими словами Юра ловко слезает с колен и раздевается дальше самостоятельно. Он не педант, рукав к рукаву никогда не сложит, как и многие подвержен привычке «кинуть и забить». Однако делает всё с умом, чтобы после не переделывать. Одежда ложится на спинку второго кресла, нижнее бельё складывается раз и оказывается на подлокотнике. Так не помнётся, и время тратить сейчас не нужно. Костя без вопросов отпускает его, а сам лениво стягивает одежду сидя, запрокинув голову назад. Выражение лица – абсолютно заёбное. Выглядит так, словно если бы не процесс раздевания, у Грома бы добавилось лет эдак пять свободного времени, которое можно было бы потратить на работу. Или Юру. Или разделить. Неважно. Поворачивает голову, наблюдая за укладыванием одежды. Удивляется про себя, как даже за таким непримечательным занятием, Юра умудряется держаться прямой струной. Он может наклониться, присесть, а согнуться – никогда. Контролирует ли это? Или такая способность уже в ДНК заложена? Юра возвращается на колени и бёдра сразу же оказываются в больших грубоватых руках. Костя откровенно лапает, сжимает кожу так, что она белеет под пальцами, а после отпускает – кровь приливает и места касаний краснеют, проявляя отчётливый отпечаток руки. Фу, какой собственник. Они снова целуются, долго, углубляя, кусаясь. Вообще если отобрать у Грома возможность целоваться, он будет ныть до конца жизни. А жизнь будет короткой и несчастной, потому что вот так иметь рядом Юру и не иметь возможность целовать – пытка! Костя, правда, порой удивляется, как Юра может переспать «по-быстрому», или этот странный принцип из рассказов про гулянки «заниматься сексом, но без поцелуев в губы». Смирнов гладит тело, мнёт большие подкаченные мышцы, тонкой кожей ладоней чувствует недавние ссадины и царапины. Пальцы очерчивает шрамы, не глядя. Ногти – идеально подпиленные, но острые. Ими царапает в районе бёдер, заставляя того чуть дрогнуть, нахмуриться или в отместку прикусить губу сильнее обычного, так, что Юра невольно коротко мычит. Ласки продолжительны, но прерываются Костей, точнее, его заёбным взглядом, осознавшим кое-что. - Пока вставал, надо было и резинки взять… И смазку, - пауза между двумя предложениями такая большая, что Юра бы успел вскочить, взять и вернуться, прежде чем услышать и про второй предмет. Но Смирнов не дёрнулся. Вскинул тонкие брови вверх и пристально уставился. Костя бы подумал, что опять сморозил хуйню или откровенно проебался в чём-то, если бы не заметил блеск в глазах. «Я знаю этот взгляд, когда глаза горят, Как агат и агат - как два агата». Их цвет действительно необычный и яркий. Такие голубые, пронзительно холодные. Обычно столь выразительные глаза можно встретить у детей, а со временем они словно темнеют, становятся обычными. Смирнова природа наградила неугасающими глазами. Возможно, в этом и кроется секрет, почему ему не надо «строить глазки», «заигрывать». На такое посмотришь – и ты околдован сразу, окончательно, бесповоротно. Всё внимание приковывают, чёрт возьми. Пробежавший блеск Косте тоже хорошо знаком и оттого пугает. У Юры что-то на уме, какая-то идея, он полностью поддался азарту. А что за азарт? Кто ж знает… Юра никогда сразу свои карты не раскрывает. Хотя, даже если бы показал, нельзя сказать, что в рукаве у него нет туза, а в кармане козыря. Блять, да он и джокера вынуть может, играя в покер. - Да ну, - коротко отнекивается Юра, не объясняясь более и тянется дальше целовать. Костя отвечается, но хмурится, не забывает, ему нужны ответы. - Что значит «да ну»? – спрашивает и рефлекторно подхватывает ягодицы, поскольку Юра привстаёт на коленях. Утягивает в поцелуй, уж от такого Костя никогда не откажется. Не даёт и заговорить, спросить что-либо. Кладёт руку на плечо, вторая пропадает за спиной. Гром чувствует, как о него опираются. Целует и кусается, а затем ощущает, как на пару секунд напрягаются Юрины челюсти и смыкаются крепко зубы. Несколько секунд уходит на построение логической цепочки, причинно-следственной связи. Всё встаёт на свои места в момент, когда взгляд падает ниже и за Юру – где-то там его кисть. Его пальцы. Пока он соображал, стоит ли спросить, удобно ли, или лучше заворчать, что тот торопиться и нужно было сначала всё же взять лубрикант… Отчётливый мокрый звук дал понять – второй палец внутри. Костя вернулся к одной из прошлых мыслей, которая проскакивает часто рядом с Юрой. «Не спеши» с ним не работает. Смирнов действительно хочет поторопиться. В этом и есть смысл, его идея и, если можно сказать, месть. Пусть сегодня не он, пусть. Это всё ерунда. Мелочи. Когда как получается, так и будет, значит. А вот удивить. Поразить. Шокировать. Эпатаж – любимейшее оружие. И если ради звёздочек в карих глаз ему надо поторопиться, нарушить правила безопасности в том числе, чего-то потерпеть – он всё это сделает. Не себе во вред, конечно, но каким-то комфортном пожертвует. Ради красивого образа можно легко одеться и в холод собачий. Ради идеально сделанной работы можно и не поспать одну ночь. Ради того, чтобы прийти вовремя, создать необходимое впечатление, можно день и пропустить приёмы пищи. Чтобы Костя ахуел, можно и постараться. Он опирается о плечо, перекидывая вес корпуса, бёдра сзади подхвачены сильными руками. Единственное, что неудобно, это тянуться самому, держа спинку красивой, ровной. Но есть маленькая хитрость – небольшой прогиб в пояснице и дотягиваться проще. Проталкивать пальцы внутрь не так трудно, как параллельно с этим целоваться, делая вид, что ничего не происходит. С момента, как Костя заметил и растерялся, подкармливая реакцией азарт, можно хоть шумно дышать. Звучать Юра не против, может и специально рот приоткрыть, чтобы вскрик или стон был громче, доводя Костю до мурашек. Но это потом. Сейчас – шумное дыхание, не заглушающее естественные звуки, создаваемые пальцами и смазкой. Гром решил промолчать, во-первых, потому что всё решено и его слова тут ничего не поменяют, а во-вторых… Потому что такой финт правда понравился. Костя, между прочим, тоже не из особо терпеливых. Юра вводит третий палец, несколько разводит их внутри, растягивая себя. Пару толчков, движений, таких рваных и неритмичных. Ему сейчас не нужно идеально, всего лишь минимум, чтобы идти дальше. Через некоторое время вытаскивает пальцы и выдыхает весь воздух из лёгких. Костя мажет губами по скуле, шее, прикусывает тонкую кожу где-то там. Но Юра не желает передышек или остановок, садится ближе и поднимается, вставая на колени всем весом. Гром отвлекается от ласк, банально потому что любимая шея от такой позу убежала сильно вверх, так что остаётся только задрать голову и посмотреть. Юра здесь, Юра полон азарта и нежелания останавливаться. Нет смысла спрашивать или напоминать, но Костя всё равно уточняет, зная, как часто понимает намёки неверно. - Прям так? – лёгкое уточнение, без лекций или настаивания. - Да, - коротко отвечает Смирнов. Опускается ниже, помогает рукой направить член ко входу. Костя не мешает, лишь держит за ягодицы, чуть разводя их для удобства. Ненавязчиво целует солнечное сплетение, не сковывая движений. Юра снова не медлит, опускается быстро и с небольшой силой до тех пор, пока головка не упрётся во вход. Сначала головка не проникает внутрь, а вообще открывает под себя вход, затем медленно продвигается, по нескольку миллиметров, несмотря на прилагаемую Юрой силу. Скоро её половинка оказывается внутри, тело поддаётся давлению и за секунду оставшаяся часть с характерным звуком проталкивается внутрь. Юра замирает, даже спирает дыхание. - Да потише, блять, - рациональных мыслей Костя слушаться больше не может и шикает на него. Хватает бёдра крепче, не давая опускать дальше физически. Смирнов поджимает губы, заглядывает в глаза и довольно улыбается. Этой реакции он ждал и добивался. Какое-то странное наслаждение доставляет его беспокойство, смешанное с возбуждением, так, что нет времени думать, только реагировать и говорить. Юра говорит чуть тише, вкрадчивее. - Что ты… Я же всё контролирую. П-поверь, издеваться над собой ради мужика я н-никогда не стал бы, - почти не моргает, ловя каждое движение глаз и подмечая увеличивающийся зрачки, - Ты ведь знаешь, я п-просто человек такой. Мне нужно всё и сразу, - с этими словами снова подаётся бёдрами вниз несмотря на то, что Костя до сих пор держит его. Последний поддаётся, отдаёт контроль и вновь лишь придерживает. Смирнов в игре побеждает. Да, Юра такой. Ему нужно всё и сразу. Если брать, то всё и сразу… Такой уж характер. Внутри него – горячо и влажно. Не так мокро, как обычно, но всё равно хорошо. Так даже ощущается более по-настоящему, чувствуется сам Юра, а не какая-то жижа из тюбика. Грому хочется податься самому навстречу, но Юра и так быстро опускается. К шумному дыханию подключаются и короткие низкие стоны. Перед некоторыми из них он сжимает губы и как бы прокатывает их друг о дружку, а после они размыкаются из-за вырывающегося звука из груди. И этот жест особенно сексуален, так и тянет поймать звук, запечатать в поцелуй. Юра вскоре садиться полностью. Ноги, наконец, можно расслабить. Когда взгляды встречаются, то одним слитным движением буднично убирает прядь волос за ухо. Довольно, невозмутимо усмехается. Каков актёр – дыхание, жаль, выдаёт. Шумное, глубокое, учащённое. Костя нежно оглаживает бёдра и поясницу, утягивает в поцелуй. Смирнов отвечает, но нехитрый план раскусывает на раз-два, а потому себя отвлечь не даёт: двигается взад-вперёд и не отказывает себе в удовольствии промычать прямо в губы. Опять торопится, едва дав ногам отдохнуть от напряжения, приподнимается и опускается снова. Костя ограничивается короткими поцелуями, куда попадёт: в губы, скулы, шею, ключицы или грудь. С каждым последующим движением Юры, сжимающим его плечи, поглаживания ног становятся настойчивее, ощутимее, пока не доходят до привычных сжиманий. Затем руки переходят и на ягодицы, пока, в конце концов, Гром совсем не забывается и не шлёпает раскрытой ладонью по мясистой части. Юра коротко вскрикивает, не сдерживая эмоций. Ничего с собой поделать не может – нравится такое, потому и двигаться пробует быстрее, за что вскоре вознаграждается ещё одним звонким ударом. Он даже запрокидывает голову на пару секунд, выпаливая сквозь зубы помимо стона «пиздец». Закрывает глаза и отдаётся ощущениям. Гром взгляда от такой картины не отводит. Юра, остервенело насаживающийся на член, так плотно обхватывающий внутри – это, блять, такой шедевр, что затмил бы все работы в Лувре и Эрмитаже вместе взятые, и одновременно с тем, такое не хочется никому никогда не то, что показывать, а рассказывать. Пусть все верят на слово, что секс с ним доводит не до звёздочек, а до ебучего калейдоскопа в глазах. Юра не сбавляет темп, предпочитая опускаться грубо, Костины губы целуют тело невпопад, руки помогают двигаться, сжимают или шлёпают, а глаза изучают досконально. Ладно, вот так внимательно он даже на работу свою не смотрит. Стены в маленькой комнате резонируют, рикошетят стоны и вскрики, хлопки тел и шлепки ладоней. Мышцы на животе Юры единично сокращаются, он даже сбивается с ритма, Костя подмечает и это – кладёт руку на шею и глухо стонет, когда Смирнов прижимается к этим пальцам, безмолвно выпрашивая больше. Значит, правильно всё понял. Сжимает шею сильнее, но не мешает движениям, наоборот, второй рукой направляет, тянет или опускает. Юра даже в такой момент такой гордый, даже голову не опускает, держит её. Одни лишь глаза направил вниз, поймал Костин взгляд, а после закатил глаза и прикрыл веки, когда рука на шее сжалась ещё сильнее. Смирнов такое любит, до страшного, сильно во всех смыслах. Любит удушение сильнее многих других вещей в постели, и любит посильнее, вплоть до реальной потери к дыханию, и Косте порой всё ещё страшно проворачивать это. Он не знает, дойдут ли до Юры слова, а если дойдут, то будет ли понят смысл, но всё равно собирает последние силы и на одном дыхании говорит: - Ну, мой кот. Случайно, но так хорошо переплелись собственническое «мой» и нежное, любящее «кот». Если поставить наблюдение за Юрой, то найдётся сотня причин, почему он похож на кого-то кошачьего, просто в человеческом теле. Как и от котов везде шерсть, можно найти его длинные волосы. Он так же ворочается в кровати по утром, наводя бардак; потягивает конечности и спину; отказывается от «не такой» еды, следит за внешним видом и при любой возможности прилизывается, то есть, причёсывается. Такая же гордая походка, залипания на играх с фантиками и крышками. А как он лбом трётся о плечо, грудь, бодается? Юра – кот. И если захотеть, доказательства потянут на два тома. - Кончи, - и завершает это смешком. Вроде обращался к коту, а дал команду, как собаке, что-то из разряда «сидеть» или «голос». И это просто пиздец. Каким бы ни был счёт, Юра в этой игре не победил. Это ничья. С другой стороны, даже ничья может быть сильной. Смирнова пробирает дрожь во всём теле, он заканчивает. Костя оперативно убирает руку с горла, и вообще фиксирует положение, держа за талию, пока тот пытается отдышаться, прийти в себя. У него есть пара минут, пока кот не начнёт возмущённо орать, после чего придётся утихомиривать, заворачивая в одеяло. Только в таком положении можно будет спастись от расцарапанного лица или побега. Минуту после заканчивает и Костя, и разморённо, уставши откидывается на спинку кресла, снимая с себя Юру. После обнимает, утягивая за собой, чтобы лёг следом. Ёптить, ну правда, сколько можно спину мучать? Ни секунды на отдых. Ласково целует в висок, игнорируя, что мокрые от пота прядки на лбу Юры щекотят лицо. Юра чуть отдыхает, глубоко выдыхает… Набирает побольше воздуха и, соединяя большой палец с указательным, трясёт рукой, эдакий жест итальянца, начинает такую тираду возмущения. - Ты зачем это сказал?! Вот не мог п-потом? Командир б-блять нашёлся, ну! – и всё это с такой досадой… Так старался, выёбывался, а Гром раз и всё, ничья. Костя хмурится и смеётся, игнорируя недовольной взгляд. - Юр. Бога ради. Никаких тебе больше фильмов про Итальянскую мафию, - сгребает его нелепо жестикулирующую руку в свою, виновато извиняется коротким поцелуем в губы, — это пиздец как плохо на тебя влияет. Завтра не выкинь подобного, а.