Гореть дотла

Хочется встать на колени перед сортиром, засунуть два пальца в рот и вызывать рвоту, пока это противное чувство не выйдет вместе с желудочным соком и остатками утреннего кофе. Это чувство склизко захватывает всю грудную клетку и стоит комом в горле, не давая сделать полноценный вдох. Женя почти задыхается, склонившись над раковиной и сплёвывая туда вязкую слюну. Поспать сегодня не удалось, как и в прошлые ночи. Было выпито больше двух литров дешёвой водки, от которой Боков чуть не оставил душу на дне унитаза, но даже она не смогла вырезать высокий силуэт, появляющийся каждый раз, стоит Жене только закрыть глаза. Это мерзко, противно. Хочется помыться, железной мочалкой стереть с себя всё это, чтобы больше никогда не чувствовать. Женя умел любить. Умел, потому что свою самую чистую и искреннюю любовь похоронил почти пять лет назад в Ростове. Больше такого опыта он не хочет. Не хочет опять беспробудно бухать на протяжении года, не хочет разрываться в немых всхлипываниях, прижавшись к кухонному гарнитуру, когда на глаза попалось её любимое кольцо. Он не отпустил. Он никогда не отпустит Марусю, потому что такую любовь отпустить невозможно. Женя любил ее каждым кончиком пальцев, каждым клапаном и желудочком сердца. Женя состоял из этой любви, которая помогала ему двигаться дальше. А потом Маруся умерла. Долго, мучительно. Онкология всё же забрала, предала ее земле, где сейчас лежит девушка. Какая-то часть Бокова умерла вместе с ней и гнила в почве уже который год. Какая-та часть, которая отвечала за самое тёплое чувство – любовь. И теперь она воскресла из мёртвых и встала на своё место. Вся в кладбищенской земле, с открытыми ранами из-за червей, которые пожирали её. Женя был бы рад, если бы они съели её полностью, не оставили и кусочка, потому что сейчас самый ужасный момент, который только можно было выбрать, чтобы полюбить вновь. Любовь Жени пустая, тёмная, пока к ней не прикоснёшься пальцами. Тогда она разгорается, как лес из-за случайно брошенной спички. Сейчас к ней никто не прикасается, но Боков всё равно сгорает дотла и никак не может себя потушить. Его любовь запретная, почти вне закона, она идёт против принципов самого Жени и поэтому режет раскалённым ножом по сердцу, чтобы Женя бился в агонии, сжимал в руках простынь до побелевших костяшек, и после всех этих пыток снова ехал в отдел, чтобы Ваня сдул пепел с его костей. Злобин сам поджёг его, как кучу сухих листьев в сентябрьском парке, а потом бросил, даже не думая о том, чтобы вызвать пожарных. Ваня ведь и не знал, что стал причиной боковских мешков под глазами, потому что сложно спать, когда в ночной темноте ты видишь определённого человека, чувствуешь у себя на плече его фантомное дыхание и бываешь в шаге от виселицы, потому что всё это является твоим главным ночным кошмаром. Боков же осуждал, ногами за такое бил в свои молодые годы. А сейчас что? А сейчас сердце замирает каждый раз, когда Ваня проходит рядом и кидает неравнодушный взгляд. И это ведь неправильно. Это мерзко как будто чёрная слизь наполнила лёгкие и не даёт дышать, пока ты не сплюнешь её на асфальт, а потом она вновь наполняет всю грудную клетку, заливается в каждый сердечный отдел и подчиняет все чувства Жени себе. Теперь только она может выбирать, что пошатнёт и без того неустойчивую психику ещё раз. Женя смотрит на своё дрожащее отражение в зеркале и хрипло посмеивается. Как он только дошёл до этого? В какой момент что-то пошло не так? Мог бы сейчас спокойно спать и пускать слюни на подушку, а не бороться с желанием бросить всё и поехать к Ване, чтобы снова схватить его за ворот пальто и прижать лопатками к капоту машины, пока тот приходит в себя после панической атаки. И так хочется руками почувствовать чужое тепло, прижаться плечом покрепче и никогда не отпускать, чтобы не случилось. Но ведь это ненормально. Женя никогда таким не был. Может, это просто помутнение из-за смены климата? Да, определённо. Просто мозг после долгого проживания в Москве пытается привыкнуть к новым условиям, поэтому выдаёт такое. Он никогда не считал гомосексуализм болезнью, но и не относился с уважением к таким особям. Презирал, руки́ не подавал, потому что противно. А тут он и сам оказывается таким же, каких самыми грязными словами называл. Он бьёт себе в лицо ледяной водой и насухо вытирает полотенцем, а затем выходит на балкон. Сигаретный дым отрезвляет, приводит разум в порядок и раскладывает все мысли по полочкам. Пепел падает с пятого этажа и рассыпается в воздухе, пока его разносит холодный ветер. Женя выкуривает ровно три сигареты и невольно морщится от тошноты, которая резко подкатила к горлу. Так много курить на голодный желудок очень плохая идея. Он ведь совершенно не ел сегодня, кроме одной чашки кофе утром, а после ничего и в горло не лезло кроме сигаретного дыма. Боков бросал курить и держался долго, не притрагиваясь к сигаретам, пока в его жизнь с разбегу не влетел Ваня. Теперь без сигареты день не начинается и не заканчивается, потому что без неё все мысли превращаются в нечленораздельную кашу. Линию горизонта режет ярко-алый рассвет, который постепенно окрашивает небо в разноцветные краски. Нет смысла вновь попытаться заснуть, всё равно вставать через два часа. Да и Женя уверен на все 150%, что уснуть он не сможет, чуда не бывает. *** В отделе милиции города Курортный было уютнее, чем в Генпрокуратуре в Москве. Тут всё было как-то... по-домашнему что ли. И даже бардак на столах сотрудников Бокова нисколько не смущал. Его больше смущало наличие Злобина в кабинете, который нависал над кучей бумажек. Красивый, чёрт бы его побрал, и растрёпанный. Опять в машине спал, что ж ему дома-то не спится? Нет, Женя, конечно, понимает, что спит Ваня в машине не от особой любви к ней, а потому что дома семейное положение не позволяет, но в чём проблема просто поговорить? Если любишь человека, то ты хоть на коврике будешь спать, как собака, лишь бы быть рядом. Хватит только ощущения присутствия любимого человека, чтобы весь день уже был удачным. Это ведь так прекрасно, когда твой любимый человек, твоя отдушнина, рядом! В общем-то, не Бокову судить о любви, потому что в своей он накрепко запутался, как шнурок от поношенных кед. Сколько вилкой не пытайся распутать, всё равно не получается, только если отреза́ть сразу. — Жень, зачем маньяки оставляют различные метки на жертвах? — Ваня поднял голову и устало посмотрел на Бокова, который уже почти пятнадцать минут горел своими мыслями. Он был далеко не здесь, а где-то очень далеко, где всё верх ногами из-за слишком большого объёма размышлений. — Ну вот даже если по нашему судить. У девушки на шее своеобразная метка, убийца же оставил её точно не для того, чтобы мы сразу в серию объединили. Женя на пару секунд зажмурил глаза, пытаясь выгнать из головы все самокопания, и глянул на Злобина. Чему их вообще обучают в юридических университетах? Что такое «Ирка» они не знают, зачем метки тоже не знают. Они им только про законы втирают или что? Совсем никаких знаний офицерам не дают, только всякую дичь в уши льют, когда могли бы реально полезные вещи рассказывать. — Вам про психологию маньяков не рассказывали? Ты ж недавно выпустился, не должен был еще забыть. — Вопросительно хмурит брови и потирает одну из них, которая с рассечением почти на самом кончике. Он её получил во время драки с местным контингентом. У Вани почти такая же ссадина, только на губе. Тоже помеченные, считай. — Если это религиозное убийство, типа жертвоприношение, то чтобы показать принадлежность к своему богу. Если он просто убивает, то оставляет метку, как своеобразную подпись. Возможно для того, чтобы показать свою доминацию над жертвой, а может для того, чтобы подразнить милиционеров. Мол, «это я сделал, и вы не можете с этим ничего поделать». В психологию углубляться надо для такого. Боков прокашлялся и еще раз глянул на Злобина. Тот сидит и как губка впитывает всю информацию, как будто мысленно всё конспектирует и запоминает. Задумчивый такой, почти серьёзный. Карими глазами хлопает и утвердительно кивает из разряда «ну, я так и думал». — Спасибо. — Сказал Ваня на улыбке, а затем вернулся к документам. У него ещё куча работы: нужно сравнить экспертизы, прошерстить похожие убийства... В общем, на целый день хватит. Женя на благодарность лишь кивнул, хотя уголки губ так и тянулись вверх. Возможно, не из-за краткого «спасибо», а из-за самого Вани, который так внимательно его слушал. А внутри всё в тугой узел завязывается, напоминая, что даже на мысли такие Боков не имеет право. Потому что это отвратительно, мерзко. Ему запрещено чувствовать подобное к Злобину, потому что это неправильно. У Вани жена и здоровая психика, это Женя со своими тараканами страдает постоянно, только повод ему дай. И так сложно не прикасаться, не смотреть дольше положенного, не показывать, что готов разорвать грудную клетку, вытащить оттуда сердце и на ладонях преподнести, чтобы теперь им владел только Ваня. Чтобы только Ваня мог по нему шилом бить, протыкая насквозь, и заставлять Женю вновь скрючиваться от колющей боли. Но Женя привык. Боль в районе грудной клетки уже диагноз, который он сам себе поставил. Она бывает ноющая, когда Боков выпивает больше положенного и вспоминает свою Марусю, а бывает колющая, если Злобин появляется ближе, чем на расстоянии пяти метров. Сердце колит, а дыхание перехватывает, потому что Женя ничего не может с собой сделать. Так противно, противно, противно от всего, что он чувствует, но так тепло, тепло, тепло когда Ваня невзначай касается боковского плеча. У него нет права на взаимность, поэтому Женя так и будет догорать до последнего, пока не сгорят даже кости. Он кремирует себя заживо, чтобы дальше им управлял только собственных прах. И больше не будет никаких чувств, никакой любви. Ничего не будет. Будет легче.