В темноте видны только морщины

      Если потушить свечи, будет уже не так тоскливо. Зато страх – живой, бурлящий, необъятный – заполонит собой все. От него не укрыться. Против него не построить неприступную стену из магии. И не сбежать на другой континент.       Ночь скрывает в себе страх – точно мать, заботливыми объятиями поддерживающая ребенка. Она его питает, в ней он растет.       Ровена привыкла справляться с этим чувством, наполняясь другими. Похотью, гневом, чревоугодием. Словом, развратом всякого рода. Но вольности не приносили ничего, кроме отвлечения. Об избавлении ведьма и не думала, ведь знала, что все – пустые, напрасные надежды.       И вот иногда, замерев на секунду в ворохе беспрерывного движения, она сталкивалась с еще одним неприятным чувством.       Тоска. Даже само звучание вяжет на языке. Расползается медленно и засасывает, как болотная трясина.       В этом явлении куда больше составляющих. Тоска не примитивна, как страх. О нет, она сложнее, непонятнее.       В тоске полно сожалений, раздирающего горло зуда и столько же – горя. Но от нее не приходишь в ужас; это ощущение тихое – даже мирное.       С ним вполне можно сосуществовать. Составил график: когда у руля ты, а когда – тоска, – и живи себе спокойно.       Ровена, например, тоскует обычно, глядя в зеркало. Привыкнув смотреть на свои нестареющие черты, она привыкла и к тоске.       Тоске по юности, возможностям, что она открывает, по времени, неустанно твердящем, как она на самом деле стара.       Благодаря магии морщин на ее лице больше никогда не прибавится – но и не станет меньше.       Глубокими, пожалуй, слишком глубокими бороздами отпечатавшиеся складки уже многие столетия напоминали Ровене о том, кто она такая.       Женщина, властная над временем и смертью? Способная одолеть кого угодно?       О, ну почти.       Обманщица. Искусная, изворотливая. Лучше всего умеющая только одно – выживать.       Что для кого-то бесчестное существование, неправильное на корню, для нее – всего лишь привычка.       Легким жестом проведя рукой по картам таро, лежащим перед ней, Ровена усмехнулась тому, в какое русло ее завели собственные размышления.       Затем она медленно подняла взгляд и снова уставилась на своего зеркального двойника. Обнаженные плечи и грудь поблескивали потом в свете мерцающего теплого пламени свечей, а рыжая прядь наискосок прилипла ко лбу.       Ровена попыталась ее сдуть, но даже спустя три попытки не преуспела. Тогда, ударив пальцами друг о друга, она разрезала пространство звонким щелчком, который на мгновение заглушил тихий напев Адель, льющийся из приемника, – и волосы послушно вернулись на место.       В том, чтобы пялиться на карты, не было особой надобности – гадала ведьма не для дела, а так, чтобы хоть немного скоротать время.       Дьявол в компании Шута. Почти каждый раз. Сколько бы она ни перемешивала колоду.       Людишки, не знающие сути, предпочитающие верить, что что-то в магии понимают, решили бы, что это знак судьбы о желании воздействия на умы других, манипулятивности, импульсивности.       Но век Ровены был несравнимо более длинным, чем у любого из людей, и она кое-чему научилась.       Это сочетание – лишь горькая насмешка над ее участью; упорное напоминание о том, что Ровене на свете недолго осталось.       Она боялась этого, как боялась ночных кошмаров. Предопределенность – неминуемая, безжалостная – душила в ней способность бороться, и все, что она могла из себя выдавить – бесполезные попытки изменить карточный расклад.       В этом не было смысла, но были тоска, отчаяние.       Вошел Сэм Винчестер, и музыка перестала литься по комнате.       Не оборачиваясь, она слушала, как он щелкнул выключателем на радиоприемнике, а потом – зашаркал в ее сторону.       Из отражения в зеркале Ровена поняла, что Сэм взял из ванной ее шелковый халат. Перекинутый через локоть, тот покачивался, пока охотник не спеша приближался к туалетному столику.       Она торопливо сгребла карты в кучу, почти инстинктивно опасаясь того, что Сэм может – специально ли, ненароком – прочесть расклад, а потом подумала, что это зря: его познания в магии ведь практически настолько же незначительны, как и у прочих людей.       Страх – вещь такая, которая стирает умение рационально мыслить. Вероятно, в ее случае это так по всем пунктам.       Когда он замер за ее спиной, Ровена заглянула в его глаза. Все так же, через зеркало – и не могла отделаться от мысли, что смотрит в недра самой Смерти.       Нежная ткань медленно легла на плечи, руки скользнули в прорези рукавов – Сэм даже сам перевязал пояс на ее талии.       Прекрасно зная, что Ровена и в этот раз не пойдет в душ после всего, что было, он решил помочь ей хотя бы одеться.       Близость с ним – ласковая и трепещущая.       Он обхаживал свою будущую жертву из чувства вины, которое настигло его раньше времени, а Ровена решила: пускай.       Все-таки приезжает Сэм не так уж и часто. Если говорить начистоту, всего пару раз в несколько месяцев. Когда сам больше всего нуждается в утешении. Или когда она пишет ему одно короткое: «аконит готов» – на которое они однажды условились.       Нелепая попытка разделить друг с другом не только грядущее, но и настоящее связала их обетом молчания. Они привыкли почти не говорить, потому что это только бы все усложнило.       Вместо слов у них были взгляды, вздохи, жесты, касания. И этого вполне доставало, чтобы понимать друг друга, чтобы помогать справляться.       Сэм подал ей руку, и Ровена наконец плавно поднялась на ноги; обошла пуфик, последовала за ним к постели.       Когда он сел на ее край, она оглядела его детальнее: до сих пор немного влажные волосы, сведенные вместе брови, щетинистые щеки и полотенце на бедрах – вроде бы обычный Сэм Винчестер.       Но его рука все еще в ее.       И это меняет, совершенно меняет их обоих. Он выглядит так, будто вовсе не вина и усталость привели его сюда. А она мимолетом думает о том, что, несмотря на длину, в ее на самом деле очень короткой жизни было непозволительно мало стоящих моментов; если точнее, то всего один.       Вообще, конечно, она любила смотреть на Сэма сверху вниз, потому что так и предпочитала смотреть на всех остальных, однако еще – потому, что он сам ей это позволял, добровольно отдавая бразды правления.       В этих его огромных глазах, поблескивающих и необъятных, так часто читалось невысказанное «прости» – искреннее раскаяние за то, чего он еще не совершил, но непременно совершит в будущем.       Ровена всегда в такие моменты делалась хмурой – даже злой, одним взглядом запрещая ему уводить мысли в это русло, – что глаза Сэма вмиг наполнялись чем-то другим. Благодарностью. Пониманием. Восхищением.       Вот и сейчас так.       Чтобы избавить их обоих от неуместно откровенного момента – обжигающего, слишком искреннего, – Ровена снова щелкнула пальцами, и свечи по всей комнате разом погасли, погружая пространство во мрак.       Сэм стал медленно отклоняться назад, потянул ее на себя. Обнял, когда она устроилась на одной из его рук.       Тоска, разумеется, предпочтительнее страха. Но если уж на то пошло – переносить его с кем-то совсем не то же самое, что в одиночку.       Особенно если этот партнер – твой же палач.       Так даже надежнее, на самом деле. Знаешь, чего ожидать. Примерно. В зависимости от настроения «вряд ли сегодня» меняется на «лишь бы сегодня» и обратно.       Если судьба так распорядится, когда настанет утро, он тихо поднимется, действительно заберет со стола охапку аконита, который Ровена собирает для пополнения запасов в бункере Винчестеров, оставит на ее месте деньги и удалится.       А пока можно просто лежать.       Слушать тихое дыхание, ощущать, как от него словно горячий пар исходит острое сожаление – осколок той самой тоски, – только не по прошлому, как у Ровены, а по будущему; касаться пальцами лица.       Нащупать неровности на лбу.       Он тоже пережил многое, хотя, по сравнению с ней, еще мальчишка. Но вместе с тем единственный, кому она позволила себя понять.       В темноте, пока глаза не привыкнут, видны только морщины, потому что их не скрыть ничем.       За пределами кровати – опасная неизвестность, вставать не хочется. Здесь же опасность осязаемая, и это притягивает обоих. Заставляет жаться друг к другу теснее, позабыв о прочем.       В этой ловушке, которая одновременно, пусть и ненадолго, но становится спасением, Сэм и Ровена медленно погружаются в сон. Пока все еще – тихо и хорошо.       У них слишком много общего для тех, кто должен бы быть по разные стороны.       Охотник и ведьма, разделяющие ужас перед дьяволом, пропитанные тоской, отчаянно не желающие того, что им предрешено, лежат в обнимку в темной Нью-Йоркской квартире, будто никакого завтра и нет.       До того нелепо, что впору рассмеяться абсурдности в лицо. Но они молчат. Точно зная, что молчание – единственная привилегия, которая у них осталась.