если случится «после»

Что даже смертью, гордой, своевольной,

Не вырвусь я;

Что и она — такой же, хоть окольный,

Путь бытия.

Вл. Ходасевич

О, господи, когда они вымрут. Мотаю ленту уже не вчитываясь. Сколько ещё писать — о чужих трусах, носках, врачах, блядь, о здоровье, о… — Ровно двенадцать лет без Алексея Балабанова, — читаю вслух заголовок и выключаю планшет. Закончить прямо сейчас, пока не полезла в комментарии. Балабанов. Совершенно чётко помню, как узнала о… смерти. Перед концертом. Липко. Ты тихо вздыхаешь и поворачиваешься на бок в мою сторону, подкладываешь сложенные вместе ладони под щёку. Поджимаешь губы. — Да… я утром вспоминала Лёшу, — смотришь на меня, мягко улыбаясь, — всё-таки без него стало намного серее. Не нахожусь с ответом. Конечно, сто раз «да». Не люблю вообще о таком думать. Стараюсь не думать. Заставляю себя не думать. Достаёшь телефон, что-то яростно выводишь по экрану указательным пальцем. Вместе с этим прочищаешь горло: — Мы общались недавно с Надей, помнишь, — щуришься, видимо, в поисках чего-то, сводя брови, — когда был этот мадридский фестиваль с фильмами. Конечно, я помню. Ты тогда всё оббегала и облазала в поисках подарков участникам. Кстати, получилось даже прилично. — Ну и это… — поворачиваешь голову ко мне, застываешь, — какая она… молодец, — утыкаешься обратно. — Наследие поддерживает, продвигает, чтобы не только мы вот, русские, знали, чтобы… увековечивает она его, в общем… продолжает Лёшину жизнь. М-да уж, задача. Продолжать жизнь и… наследие. Бля, губы всё же обветрились. Почти беззвучное «а», прогибание матраса: — Нашла. Позвоню Наде… мне чувствуется, надо, — поднимаешься, оправляя халат, — только сначала… подготовиться. Ну, одежда и духи — Лёшины любимые. Бездумно мычу в знак согласия и всё-таки отрываю особенно большой кусок кожи с губ. Морщусь. Наследие. Сколько они были вместе? Десять? Пятнадцать? Не многим меньше, чем мы с Ренатой. Сохранять наследие. Какое наследие можно было бы сохранить у Ре? Сука, что за вопросы. Наследие Ренаты Литвиновой. Земфира Рамазанова сохраняет наследие Ренаты Литвиновой. Херота. Отрываю ещё кусок и зажёвываю нижнюю. На чём я остановилась до новостей? Спорт, созвон… Нет, это даже не звучит. Рената — Литвинова — и… мертва. Мотаю головой. Люди погибают каждый день, каждый час. На улице, дома, в кровати с любимыми, в вертолёте, в море, в больнице, в ресторане, в такси, в номере отеля, да где угодно. Но не она же. Поворачиваюсь к окну, к тяжелым шторам, вглядываюсь в рисунок. Н-нет. Пульсировать уже начинает. Надо Диме набрать. Где там… Тяну себя за волосы. Чёрт, не стоило начинать. Потом не остановиться. День этот настанет, да, но… что. Узнаю ли я первой? Где? Почему? Как? Во сколько? Вот я приеду… к ней. Документы. Очень много документов. Полиция. Показания. Опоздавшая скорая. Мигалки. Бланки. Ни капли, блядь, сочувствия. Чужие-чужие-чужие люди. Чужие запахи. Слова. Слёзы. Взгляды. Всё чужое. Разговоры и нескончаемые тошнотворные сожаления. Звонки, письма, даты, по– Надо тормозить. Переворачиваюсь опять, зубами жую уже практически мясо. Сука. Похороны. По-хо-ро-ны. Абсурд. Жмурюсь до пятен в глазах. Но ведь этого не случится. Потому что следующий день не сможет наступить без неё. Мой следующий день. Мой. Следующий. День. После неё. Без неё. А я — без неё — есть? Когда в последний раз я не видела её дольше суток? Не спала одна в постели — больше нескольких дней? Не целовала? Не слышала её бесконечные «люблю» — и не говорила «люблю» столько же раз в ответ, потому что «надо всегда говорить поровну, чтобы не было перевеса». Ложусь на спину, скрестив пальцы на груди. Принимаюсь за верхнюю. Ты заходишь, говоришь что-то уже от двери, улыбаешься. Серьги надела, платье университетское. Любимое моё. Что? «Передавала привет». М-м. Смертей вокруг, за жизнь, было много. Почему — так? Почему со мной? «…не думала?» О чём она? — Не думала. Хорошо, это случится. Нет, ни хуя не хорошо. Что такое — утро без Ренаты? День без Ренаты? Вечер без Ренаты. Ночь без Ренаты. И так до конца жизни. Утро без Ренаты. День без Ренаты. Вечер без Ренаты. Ночь без Ренаты. Нет, этого не случится. «…поставят памятник». А? — Памятник, да… это круто. Квартира без Ренаты. Наша квартира. Память о счастливой жизни. Ни одну вещь не выкину. Халаты. Заколки. Кольца. А их много, чересчур много. Цветы — завянут, иссохнут, но не выкину. Бесконечные стопки сценариев. Исписанные до черноты листы и непременно эти начириканные её кошки в уголках. Рисунки. Картины. Кисти, карандаши, краски. Помады. Крема. Духи. Зачем это всё без неё? «…сходим?» — Сходим. Всё, стоп. Давно она уже лежит рядом? Сажусь на кровати, скрещиваю ноги и смотрю на неё. Нет, именно что смотрю. И завтрак… без тебя. Кофе без тебя. Очередной пьяный вечер со знакомыми без тебя. Стрижка без тебя. Репетиции без тебя. Туры без тебя. Кровати гостиниц без тебя. Шампанское без тебя. Смех без тебя. Мои тупые шутки без тебя. Истерики без тебя. Бесконечные перелёты без тебя. Улицы Парижа без тебя. Прогулки без тебя. Спорт без тебя. Песни без тебя. Эркюль без тебя. У– Нет. «Без тебя» слилось в один бессмысленный звук. Фокусирую взгляд заново. Вот ты здесь. Сейчас. Со мной. Что-то ещё говоришь, задирая глаза к потолку. Тебя можно коснуться — протяни только руку. Тебя можно поцеловать. Были времена, когда расходились, когда поцеловать, коснуться не могла. Увидеть, поговорить, почувствовать запах. Конечно, болело, тянуло и рвало, но всегда знала, что вернёшься, что поговорим, что будем вместе. Что по-другому быть не может. Что по-другому быть не позволю. Не позволю чужой или чужому касаться и смотреть. Быть рядом можно только мне. Ты часто тогда выводила на ревность, настоящая сука, потому что знала, что больно. Но это всё не имеет значения. Господи, почему у тебя такие глаза. Ненавижу твои глаза. Когда ты… я буду в них смотреть — а они не будут меня видеть. Это возможно? Чтобы твои глаза меня не видели? Чтобы не смотрели так, как смотрят сейчас? Это возможно? Чтобы твои глаза меня не любили? Они закроются — и на этом всё. Нет. Я не… — Э-эй, Зе, — перед лицом сжимается и разжимается ладонь — как птичья лапка, и я дёргаюсь. Смаргиваю: — Я хочу умереть первой. Да, пожалуй, так. Ты приоткрываешь рот, тоже моргая. Морщишь свои тонкие брови — складка на лбу так и не появляется, к слову, — а потом набираешь воздуха и долго-долго выдыхаешь: — Боже, Зе. В горле першит — сглатываю. Не помогает. Не смотри так, пожалуйста. Надо уйти, пока не начались очередные твои монологи. Но ты, конечно, не выпустишь, я это вижу. Смотрю на открытую дверь — и ты тут же вытягиваешь руку перед моим лицом, второй хватаешь за запястье и тянешь на себя, укладывая рядом. Не надо. Я сейчас не могу, как ты не видишь. Не говори ничего. Ну я прошу, блядь, ну не говори. Иногда ты начинаешь жужжать мне в уши, пока меня не отпускает тупо из-за перегруза, а иногда ты даже дышишь через раз — и тогда отпускает тоже. Когда концентрируюсь на том, чтобы понять, в каком вообще нахожусь положении, чувствую твой запах. Это твоя шея. Дёргаю руками — они, оказывается, обнимают твою спину. Тёплая. Ноги зажаты между твоими. Закрываю глаза и веду носом, скрываясь в мягких волосах. Люблю твои волосы. Когда в них утыкаешься, то уже знаешь, что вокруг безопасно. Что можно быть. А ты, конечно, понимаешь это, поэтому дома никогда их не закалываешь. Гладишь мою спину, чешешь через футболку, проводишь ногтями — до красноты. И то, что это меня успокаивает, ты знаешь тоже. За ухом куда-то целуешь. — Может, нам того… вместе? Не успеваю осмыслить. Продолжаешь: — Ты ведь, — чуть отодвигаешься и заставляешь посмотреть на себя, — ты понимаешь, что… во всех с тобой состояниях мы как бы въедены друг в друга? Я понимаю, Рената, что твои глаза сейчас слишком близко. И понимаю, что смотреть в них у меня сейчас нет сил. Вот это я понимаю. Поворачиваюсь к тебе спиной, тяну твою руку к своей груди, пальцы наши сцепляю. Позволь мне сегодня не смотреть. Ты придвигаешься ближе, хотя куда ещё, подбородком острым впиваешься в изгиб плеча: — Я об этом тоже думала… Мне кажется, нам надо обязательно вместе, в один день. Я порывисто вдыхаю и замираю. В один день? — Кормить журналистов, — отшучиваюсь. А ведь ты права. Вне зависимости от очерёдности — мне так будет легче. Тяну твою ладонь на себя и мажу губами по костяшкам. Ты опять целуешь куда-то в затылок и тихо дышишь мне на ухо. Так значит, мы договорились? — Посмотри на меня. Выдыхаю, отгоняя все мысли, и поворачиваюсь к тебе лицом. Молчу. Всё же заглядываю в глаза. Господи. — Люблю. Ты закусываешь губу и целуешь. До противного горячо в груди. Отстраняешься. Глаза щурю, зудят. — Развеют нас тоже вместе? У тебя даже бровь не дёргается. Я же сгладить хотела. — Вместе. Я выдерживаю твой серьёзный и киваю. — Давай я тоже ей позвоню?