Пока не сдадут карты

Четвёртые сутки операции истекали в объятиях Западных Карпат. Новые Мстители выслеживали ускользающие признаки возрождающейся гидровской ячейки, чьё тайное логово, по данным разведки, вновь проявилось на стыке Словакии и Польши. На третий день их накрыло шквалом огня. Транспорт превратился в груду металла, а скудные запасы провизии растворились в хаосе. Отступление в горы стало единственным выходом – стремительным, отчаянным, словно возвращение в забытые кошмары. Приют они нашли в стенах бывшего санатория. Серая бетонная коробка, ощетинившаяся облупившейся краской, с выцветшим словом «ЗДОРОВЬЕ», зияющим над входом, и гулкими коридорами, где эхо блуждало, словно неприкаянная душа. Запах тлена, осыпающаяся плитка, ржавчина и сырая земля. Два этажа, подвал и запертые двери, хранящие безмолвные тайны. Электричества – ни искры. Лишь пара забытых аккумуляторов, горстка батареек, одинокий фонарь, робко ловящий волны радиоэфира. Команда рассеялась по комнатам, ища временного убежища. Лишь Джеймс Барнс оставался верен своей привычке – держался особняком, словно призрак, неотделимый от тени. Он сидел на полу у окна, металлическая рука безжизненно покоилась на колене, а вторая, привычно, с механической точностью, разбирала снайперскую винтовку. Его движения, отточенные годами, казались высеченными из камня памяти. Он не произносил ни слова, не позволял себе ни единого комментария. Лишь изредка бросал взгляд в серую даль, где мокрые сосны терялись в тумане, и доносился приглушённый лай собак. Элора Сэйнт свернулась калачиком в углу, прямо на выцветшем ковре с замысловатыми славянскими узорами. Сбросила промокшую куртку, выжала из неё влагу, отбросила подальше. Рубашка прилипла к спине, пальцы окоченели от холода. Бессонные сутки тяготели над ней, разум гудел, но тело, натянутое как струна, продолжало работать на пределе. Пальцы скользнули вглубь рюкзака, отыскивая знакомый предмет. Там лежала старая колода карт, запечатанная в потёртый матерчатый мешочек. Золотые края стёрлись от времени и прикосновений. Её вручили ей ещё в «учебке» – для развития реакции и наблюдательности. С тех пор она стала её неизменным спутником. Карты – оружие, способное отвлечь, манипулировать, приблизить или отгородить. Она извлекла мешочек, пересчитала карты. Сухие. Ещё послужат. Бросила взгляд на Джеймса. Он как раз ставил затвор на место. Мокрый локон непокорно вился у виска. Щёки покрывала лёгкая щетина. Сердце дрогнуло, словно отголосок давнего рефлекса. Он казался человеком, утратившим веру в отдых, в случайности, в саму человеческую природу. Элора глубоко вздохнула и произнесла, чуть громче, чем следовало: — Барнс. Играешь? Баки ответил не сразу. Поднял голову, прищурился, словно пытаясь определить, кто перед ним: союзник, призрак из прошлого или просто случайный попутчик, которому нечем занять себя в этой дыре. Затем коротко кивнул, отложил винтовку в сторону и, не проронив ни слова, пересел ближе. Сэйнт бесшумно, почти по-военному, расстелила плед между ними. Раздала карты, словно каждый её жест был отточен до автоматизма – и в какой-то мере это было правдой. — Что играем? — хрипло спросил он, беря карты в левую руку. — Сначала в дурака. А потом посмотрим, у кого сколько нервов осталось. Джеймс едва заметно усмехнулся. Минут десять они провели в молчании. Карты шуршали, скользили, складываясь в причудливый узор. Элора украдкой наблюдала за ним. Он играл сдержанно, без лишних движений. Не выдавал эмоций, но его взгляд постоянно возвращался к её лицу, словно проверял, читал между строк. — Ты не так часто моргаешь, — заметил он, сбрасывая шестёрку пик. — Военные рефлексы. А ты держишь карту как левша, но при этом атакуешь как правша. Сбивает с толку. — Это было намеренно. Она усмехнулась и скинула валета. — Ты всегда такой весёлый на миссиях, Барнс? — Ты просто не была рядом, когда я шучу. Он поддал ей короля, не отрывая взгляда. Элора взяла карту, и он заметил едва заметный шрам у неё на запястье. Старый, почти белый. — Где научилась играть? Она поджала губы. — В армии. Затем практиковалась в «ГИДРе». У нас было много времени. Мало свободы. Карты были единственной иллюзией. Он кивнул, не комментируя. Ни ему, ни ей не нужно было объяснять, что прошлое – не та ноша, которой легко делиться. Затем, положив карту на плед, Джеймс сказал: — Я проигрывал в шахматы русским надзирателям. Они ненавидели проигрывать. Элора устало кивнула. — А я вообще никому не нравилась. Особенно когда выигрывала. Внезапно она вытащила карту из рукава и резко бросила её сверху. Барнс приподнял бровь. — Ты жульничаешь? Она пожала плечами, ничуть не смутившись: — Привычка. Старые рефлексы. Тяжело от них избавиться. Он наклонился ближе. Тень от его лица упала на её плечи. — Ты когда-нибудь жульничала с нами? Тишина сгустилась на мгновение. — Если бы жульничала, ты бы не заметил. Он пристально всматривался в её лицо, пытаясь прочесть скрытые знаки. Она не отводила взгляда. Тогда он просто произнёс: — Раздавай. И она разложила новые карты, медленно, словно давая им обоим чуть больше времени, чем было отмерено судьбой. — Хочешь сыграем на желание? Ты всё равно проиграешь. — Смело, — сказал он, — учитывая, что у тебя всего одна карта, и она не бьёт мою. Элора посмотрела на свои карты и выругалась полушёпотом, по-французски. Он усмехнулся – по-настоящему, впервые за всю миссию. — Ты улыбаешься? — удивлённо спросила она. — Считай, что это бонус за победу. — Если проиграешь, придётся носить мой рюкзак. И не жаловаться. — Если проиграешь ты – расскажешь, что означает татуировка у тебя на шее. Сэйнт нахмурилась. — Ты слишком много замечаешь, Барнс. — Ты слишком хорошо маскируешься, Сэйнт. И снова – карты в руках, взгляды поверх них. Лёгкое напряжение, в котором прятались не только осторожность, но и что-то похожее на интерес. Робкий, пока ещё безобидный. Но настоящий. Они успели разыграть ещё партию, прежде чем по коридору пронёсся лёгкий топот – быстрые шаги, мягкие, как у кошки. В дверях появилась фигура в капюшоне, из-под которого выбивались светлые волосы. Елена заглянула в комнату и на мгновение замерла, склонив голову набок, словно увидела что-то крайне подозрительное. — О, господи, — произнесла она. — Вы, двое, играете в карты? Серьёзно? Кто следующий — Джон с баяном? Элора фыркнула, не поворачиваясь. — Проигрываешь, Белова? — Я никогда не проигрываю. Просто позволяю другим почувствовать себя важными. Елена прищурилась, бросила взгляд на Джеймса, затем на Элору, и с наигранной серьёзностью заявила: — Если что, не забудьте завещать мне эту колоду. У неё мрачная энергетика. Мне подойдёт. И исчезла за дверью, словно её и не было. Лишь удаляющиеся шаги растворились во тьме. Элора вздохнула и собрала карты. — Значит, теперь покер. — Ты уверена? — уточнил Барнс. — Сначала ты жульничала, потом проиграла. Хочешь удвоить ставки? Она прищурилась: — Я вообще склонна к риску. Особенно когда на кону – желание. Джеймс кивнул, принимая вызов. Новая раздача началась в тишине. Лишь шелест картона, дыхание и иногда – тихий стук пальцев по полу. Минут через пять Элора медленно потянулась к боковому карману рюкзака, извлекла тонкую металлическую коробочку, щёлкнула крышкой – внутри лежали сигареты, аккуратно выложенные рядами. — Не осуждай. Это не слабость. Это ритуал. — А я что – похож на того, кто осуждает? Он наблюдал, как она закуривает. Первая затяжка – глубокая, словно снимающая груз с плеч. Она зажмурилась на мгновение, будто дым вытянул из неё всё напряжение. Джеймс молча наблюдал. В этом жесте было что-то старое, военное. Почти священное. Она протянула ему сигарету – он покачал головой. — Металл и огонь плохо сочетаются. — Трус. Он усмехнулся. Следом из рюкзака появилась фляжка – потёртая, вся в вмятинах. Элора открутила крышку, сделала глоток, выдохнула, протянула фляжку Барнсу. Он взял, не спросил, что внутри – просто выпил. Крепкий, горький вкус обжёг горло. Что-то восточное, возможно, самогон, возможно, что-то похуже. — Ты точно на нашей стороне? — пробормотал он, вытирая губы. — Уже поздно спрашивать, не думаешь? Она проиграла. Не в пух и прах, но чисто, честно, и отпираться не стала. Он напомнил: — Татуировка. Элора на секунду задумалась, затем откинула ворот. На коже виднелся маленький знак: треугольник, обрамлённый руническими символами. Похож на алхимический, но модифицированный. Почти незаметный. Почти стёртый. — Это был код. Уровень допуска. Я была «чистой» – так они называли тех, кто прошёл перепрошивку. Мне выжгли это после провала миссии. Я не смогла убить... ребенка. Потом я… сбежала. Воцарилась тишина. Она снова закурила, на этот раз неуверенно. Он не смотрел на татуировку – он смотрел на неё. — Ты выжила, — сказал он. — Это уже немало. Она посмотрела ему в глаза. — А ты? — Я до сих пор не уверен. Ещё один глоток – на этот раз из его рук. Фляжка вернулась к ней, затем он слегка наклонился вперёд. Их плечи почти соприкоснулись. Карты рассыпаны между ними. Игра окончена, но что-то другое только начинается. Элора прошептала: — Если проиграю снова, буду должна тебе что-то большее, чем просто рассказ. — Хочешь – сыграем снова. Хочешь – просто посидим. Я не тороплюсь. — Я тоже. И они сидели рядом, молча, в мерцающем свете фонаря и под стук дождя. Ни победы, ни поражения. Только два человека, слишком долго игравшие чужие роли и, наконец, позволившие себе быть собой. Пламя фонаря мерцало всё слабее. Аккумулятор садился, как и всё вокруг: свет, звуки, напряжение. За окном дождь продолжал лить, монотонный, убаюкивающий, словно дыхание подземного зверя. Карты так и остались разбросанными между ними, фляжка откатилась к стене, сигарета догорела и погасла в крышке от консервной банки. Элора сидела, прислонившись плечом к стене, с закрытыми глазами. На её лице играла редкая, мимолётная улыбка. Она что-то шептала, не то себе, не то ему. Джеймс почти не различал слов. Он просто слушал её голос. Затем она чуть наклонилась и прошептала: — Они учили нас не засыпать рядом с другими. Опасно. Уязвимо. Он кивнул, не открывая глаз. — Они многому нас учили. Не всему стоит следовать. Элора усмехнулась и чуть сдвинулась ближе. Её плечо коснулось его руки. Той самой – холодной, металлической. Но он не отстранился. Напротив, он слегка повернулся вбок, и их лбы почти соприкоснулись. Ни поцелуев. Ни признаний. Просто близость. Простая, как дыхание. Живая. — Если кто-то войдёт… — прошептала она. — Плевать, – ответил он. – Пусть думают что хотят. Она ускользнула в сон первой. Тихо, словно птица, замирающая на ветке, с дрожащим, почти неслышным выдохом. Он еще долго смотрел на нее, словно запоминая каждый изгиб лица, каждую морщинку усталости, но видел и ту незримую силу, что клубилась вокруг нее, непомерную для одного человека. Бережно сняв с себя куртку, он укрыл ее плечи, словно оберегая от холода и кошмаров. Прислонившись спиной к шершавой стене, он наконец позволил себе закрыть глаза, отпуская напряжение, что сковывало его последние месяцы. За окном Карпаты, словно взбесившийся зверь, выли под аккомпанемент дождя. Старый дом, пропитанный запахом сырости и забвения, дышал сквозняками, словно вздыхал о былом. И в одной из его комнат, в тусклом свете, два сломленных солдата, отбросив устав и инструкции, просто спали. Рядом. И в этом хрупком «рядом» заключалось все их спасение.