Дурак ты, Тихонов

Илья никогда не видел, чтобы в одной небольшой квартире на одного человека смогли поместиться столько хлама, пару десятков ровесников, пришедших хорошо выпить в компании и столько литров алкоголя. Что ж, сегодняшний вечер его изрядно удивил. Изначально это должна была быть вечеринка исключительно для «своих» ребят с волейбола, однако кто-то позвал друга, друг позвал друга, и вот уже пятничным вечером здесь собралась целая тьма желающих выпить за бесплатно. Если бы Тихонова заранее предупредили об этом, он бы, скорее всего, придумал глупейшую причину, спешно отмазался и не пришёл, оттачивая навыки в пустом зале или даже отлёживаясь дома: первое полезнее, а второе приятнее. Но он здесь. В душной узкой комнате, куда постоянно наведывались новые гости. Перед Тихоновым мелькало столько незнакомых, размытых лиц, которые он и узнавать не очень-то хотел, что, казалось, он даже на важных матчах на трибунах не видел столько народу. Может, это, конечно, и заметное преувеличение, но это не означало, что от этого здесь становилось находиться сильно приятнее. Конечно, Илья не ушёл: раз уж пришёл, какой смысл покидать друзей? Тем более, что он был одной из причин закатить такую массовую ночёвку – никто её так не называл, но очевидным был тот факт, что после настолько крупной пьянки никто не сможет и шагу сделать до дома. Тихонов про себя подумал в первую очередь: если он и сможет еле как одеться, то просто упадёт лицом в бесконечные сугробы снега. Зимой, как и положено, Санкт-Петербург не радовал хорошей погодой, и, пока за окном стояла темнота уже в пять вечера, а белые хлопья неспеша опускались на нечищенные дорожки, здесь, в съёмной квартире весёлого Кости было хотя бы тепло. Казалось, это пока оставался единственный плюс. Постепенно становилось лишь жарче даже в лёгкой футболке, так как он выпивал всё больше палёного алкоголя, а хозяин квартиры только подбадривал, поддерживал и всеми руками был за такую затею, как будто бы похмелья в мире вовсе не существовало хотя бы эти выходные. «На игре бы в меня лучше так верил», – подумал Тихонов, но к здоровому образу жизни не вернулся, морщась от очередного горького глотка. – Да давай, до дна пей! После первой не закусывают. – восклицал тот, сидя рядом. Когда выпивал Илья, он становился более тихим и незаметным, не устраивая представлений и просто отправляясь мирно спать. Костя же в этом плане был ему полной противоположностью: заводила компании становился ещё радостнее и громче, а его щёки алели. Илья внешне выглядел немного хуже, чем обычно. Он сидел, скрестив ноги, немного лохматый, с потерянными глазами и быстро стучащим сердцем, которое отдавало в самые рёбра. Видимо, утром ему будет в сотню раз хуже, чем сейчас, вот только кто принесёт ему к постели стакан воды с таблеткой? Точно не радостный Костя. – Знаешь, я, может, и пьяный, но не идиот. Это явно не первая, а уже какая-то двадцатая... – пробормотал устало Тихонов, выдыхая и убирая бумажный стакан с последним глотком водки в сторону. Семейное застолье на минималках, осталось только политику начать обсуждать. И зачем он пришёл сегодня? Присоединиться к общему веселью, чтобы попасть на какое-то жалкое подобие вписки? Чудесно, лучше мероприятия не придумаешь. Даже придумать нечего, чтобы не пить: единственная отговорка «завтра рано утром тренировка, хочу добраться туда живым» не работала, так как следующая предстояла лишь в понедельник. И почему же тренер настолько не выручил его? – Тоже мне! Ты среди всех самый трезвый сейчас. – произнёс в ответ Костя, как будто бы он с гордостью награждал его этим званием. Илья себя явно так не чувствовал, не считал себя достойным подобной медали, скорее понимал, что его зачем-то чересчур упорно спаивали. Пора остановиться – он ведь лидер с силой воли, а не жалкий ведомый. К Тихонову особо больше никто не лез, но то было и хорошо, так как все остальные знакомые занимались своими делами. В комнате стоял шум и гул, как это обычно бывало на обычных подростковых пьянках: кто-то восседал на диване и шатких стульях, группа осталась на полу, а остальные перебрались на кухню, чтобы, видимо, душевно поговорить и найти, чем можно заесть невыносимую горечь на языке. Единственное помещение, которое в скромной однушке оставалось нетронутым – это сама комната Кости, куда он нестрого, но всё же запретил заходить, как будто у него там, как в старой сказке, лежали трупы тех, кто посмел отворить дверь. Илья не смел туда заходить и понял всё ещё с первого раза, до всего масштабного распития, поклявшись в благоразумии. Естественно, он ещё не знал, что окажется там немногим позже. С чего всё началось? С вполне конкретного момента, с чего начинается буквально любая вещь: со взгляда. С неосторожного, неаккуратного и замыленного, хотя после увиденного Тихонов, кажется, моментально прозрел и стал трезвее стекла. Он хотел проверить, где находились все его знакомые и пробегался карими тёмными глазами по угадывающимся мутным силуэтам. Костю искать необходимости не было: он был рядом, хоть и постоянно громко разговаривал с кем-то и крутился, как ужаленный. Рома уже крепко засыпал где-то в углу, сражённый малейшим количеством спирта, а судьба остальных его и не сильно-то волновала. В голове пробежала мысль: «а куда, мать его, занесло Юру Исаковского?» Они не друзья, не знакомые, не приятели и не так называемые «кенты». Илья не мог похвастаться тем, что был ему кем-то близким, не мог обосрать с ним всех подряд, сидя на лавке, не считал и своим соперником тоже, как и коллегой. У них стойко оставалась какая-то своя, необузданная для остальных модель отношений, где они могли поогрызаться, потом душевно поговорить, после выяснять отношения и под конец уснуть чуть ли не в обнимку – и всё это за один вечер, причём самый спокойный. В целом, их обоих это более чем устраивало. Илью тоже, даже если он бы, наверное, хотел чего-то большего. Как бы он ни пытался это отрицать, сейчас, хотя бы в разговоре с самим собой в абсолютно невменяемом состоянии, тот мог быть честным, не оправдываясь и не пытаясь защитить себя до последнего. Да, Юра ему необходим, и Илья, если бы не был так строг к себе, мог бы даже предложить ему попробовать встречаться. Он слышал что-то про то, что Исаковского никогда не привлекал прекрасный женский пол, но не выяснял и спрашивать не думал. Проблема таилась не в этом и даже не в возможной невзаимности: эту любовь приняло бы всё его окружение с небольшими оговорками, кроме самого Ильи, жестокого критика. Поэтому Тихонов не переступал границы, делал то, что не считал из ряда вон выходящим в стандартной мужской дружбе и не поддавался. Когда он обыскал всю комнату в поисках Юры, то нашёл его недалеко от себя. Исаковский, не сильно изменившийся после выпивки внешне, разговаривал с одним из тех самых незнакомых людей, которых привели сюда по дальним связям. Юра тоже его, скорее всего, видел впервые и знал всего пару часов, но это не мешало ему с довольным выражением лица общаться с ним, не слишком резко реагировать на комплименты и лишь аккуратно скидывать чужую руку, которая стремилась оказаться то на плече, то на макушке, в целом выискивая любой повод коснуться. Тихонов сам не заметил, как сильно нахмурился, и его глаза начали темнеть и метать искры, как в самую настоящую грозу. С Исаковским открыто флиртовали, это можно было понять, даже не прислушиваясь к их тихой беседе, которая утопала в шуме других, более бойких и раззадоренных голосов. Илья даже не знал, хорошо ли это или плохо, что он ничего не слышал: вроде бы и необходимо знать, а вроде бы иначе дело точно быстро докатилось бы до драки. К чёрту волейбол, всех людей вокруг, эту тесную квартиру, в которой тусовались настолько часто, что даже стены с узорчатыми обоями впитали в себя чёткий, уже противный запах спирта, который давно надоел. Главным в его мире сейчас был Юра, его блестящие голубые глаза и искренняя улыбка, настолько яркая, что ослепляла била прямо в дых непоправимым ударом. Тихонов в драках выходил победителем, выходил всегда, но тут знал отлично, что проиграл в первый раз и с самого начала. И что в нём такого особенного? Что есть в этом смазливом парне, имя которого Илья не запомнил, а теперь из принципа даже не пытался, что Исаковский с ним, похоже, действительно счастлив? Что должен наговорить этот гнилой рот, от которого плотно разило перегаром, чтобы мигом очаровать того, на кого Илья так долго метил? Того, кого он действительно добивался. Пытался защитить, спасал, помогал в сложных ситуациях и не задавал лишних вопросов, переживал. Хорошо работал в команде, считал достойным игроком, возможно, всё же лучше самого Ильи, который тренировался до ночи и выкладывался на полную, пусть это и останется лишь витать мыслью в воздухе. Долго засматривался, ловил взгляды, чтобы поиграть в немые гляделки буквально секунд пять, в голове говорил приятные вещи, не озвучивая вслух, размышлял о нём ночью, допоздна мучительно ломая голову. Что Юра с ним делает? Почему вызывает такую сильную реакцию не только он сам, но и его простое доброжелательное общение с незнакомцем, с которым они увиделись в первый и, если повезёт, последний раз? Исаковский, возможно, говорил с ним из банальной вежливости, потому что липли к нему знатно, а может, правда заинтересовался и потом возьмёт его номер, чтобы обшарить все соцсети. И вся эта загадка вокруг Юры и его поступков как минимум заметно напрягала. Илья хотел быть для него единственным и делал ради этого всё, хоть и незаметно, безмолвно, доказывая всё не сладкими речами, а вполне конкретными, небольшими подвигами. Тихонов преодолевал себя, свою боязнь довериться и полюбить, а Юра давал ему надежду, смотря в ответ и считая, скорее всего, просто приятелем слэш соперником. А Илье этого недостаточно. Соперничество на поле – это хорошо, конкуренция тоже, но Юра ему больше, чем это. Юра – его любимый человек, самый особенный и сияющий в толпе, ему на словах ничего нельзя, а на самом деле можно абсолютно всё. Именно в этот момент в области сердца он ощутил, как хочет отнять Исаковского, заявить, чтобы пьяный полудурок от него отстал, невесомо коснуться мягких волос, пересчитать про себя родинки на бледной коже и сбиться со счёта. Тихонов отчаянно, до боли и крика хотел, чтобы Исаковский принадлежал только ему. Но он не принадлежал, дружил со всеми и одновременно ни с кем, говорил в меру, однако никому особо не отказывал, особенно под алкоголем. Илья ревновал слишком сильно, но не имел ни малейшего права на это неизведанное чувство. Лучше бы Юра убил его, чем заставлял это ощущать, так долго, тянуще и мучительно. Илья мог только смотреть, как какой-то крашеный петух, нарисовавшийся из ниоткуда, неожиданно завоевал внимание самого недостижимого человека в этой комнате. Он одновременно хотел эажмуриться, накинуть куртку и уйти домой, но также никак не мог отвести взгляда, и все его мысли заполнились только одним. Юре хорошо не со мной. Он даже не сопротивляется. Юра смеётся над каждой шуткой. Юра выглядит довольным, и он не рядом. Юра даже не смотрит на меня. Юре нравится кто-то ещё. Юра не помнит про меня. Мой Юра. Мой. Илья всё это время смотрел внимательно, выслеживал каждое действие и запоминал его в мельчайших деталях, словно хищник, вот-вот готовый напасть на ничего не подозревающую добычу и разорвать её в клочья, прежде чем забрать желанную награду. Он прятал красные щеки и недовольное лицо, но был в этом слишком плох, так как эмоции так и рвались наружу из сковывающей клетки, ненужного удушья, были слишком простыми и искренними. Такими, каким Тихонов, желательно, не хотел бы стать никогда, но кто его спрашивал? Исаковский пусть и выпил не меньше, но не мог не заметить, как его, а особенно его новоиспечённого собеседника прожигали мрачным, почти свирепым взглядом. Тот это замечал и сам, но ничего не говорил, и Юра тоже пытался отмахиваться и молчать, но для него это значило намного больше, чем зависть случайного человека. Тихонов был ему важнее всего, что находилось в этой съёмной квартире, в этом городе, в этом мире. Юра долго наблюдал за всем этим небольшим цирковым представлением, которого не замечал никто, кроме него самого и уже совсем не обращал никакого внимания на рядом сидящего парня, который безуспешно пытался ему что-то донести заплетающимся языком. На самом деле, он не слышал его вовсе за всё время, лишь согласно кивал, надеясь, что отстанут, да желательно поскорее: Исаковский хоть и выпивал, но из-за образа в жизни в прошлом ненавидел вусмерть пьяных или угашенных в край. Он проявлял вежливость и делал это настолько умело, с чуткостью в деталях, что никто ничего и не заметил. Голубые глаза прожгли в Илье заметную ответную дыру, и, прежде чем Тихонов успел отпроситься на кухню попить воды из-под крана или помыть руки в маленькую ванную, а лучше вообще свалить к себе в неопрятную квартиру, Юра уже подошёл к нему, тихо спрашивая, чтобы лишние уши ничего не узнали. – Отойдём на минуту в комнату? Надо поговорить. В ту самую комнату, куда Костя запретил им заходить, но и что с того? Не убьёт ведь, а тут, между прочим, дело всей жизни решается. Илья пьяный, пьяный настолько, что не осознавал абсолютно ничего, кроме того, как сильно съедала его ревность: поглощала без милости, жёстко, грубо, бесцеремонно выплёвывая только кости. Она была огромной, намного больше, чем Тихонов, даже чем эта комната, но одновременно была столь крошечной, что умещалась в его сердце, заставляя болеть и мучаться, по-настоящему страдать. Как будто бы без этого проблем было мало! До появления Юры в его жизни Илье с головой хватало забот, которые упрямо не выпускали его из цепкой хватки острых когтей, а с появлением этого придурка, который пришёл в команду «по приколу», их стало только больше. Исаковский умел играть, его даже учить не пришлось толком, скорее просто его существование мешало Илье. Только он видел Юру с хвостом на рыжей макушке, Тихонов начинал себя чувствовать слишком странно. Это не была болезнь, хотя, узнав, что это влюблённость, считал это чувство именно чем-то больным: он начинал беспокойно ёрзать, копошиться, всё время куда-то торопиться. В горле чесало, становилось сухо и жарко, язык заплетался, а всё внимание концентрировалось на том, чтобы найти хоть малейший изъян у Юры, будь то неправильная подача или глупый вид. Бесполезно. Юра свёл его с ума, особенно сегодня вечером. И, пока Илья подбирал слова, он очнулся от того, как громко и неожиданно за ним хлопнула дверь тёмной комнаты, куда они зашли без разрешения. Тихонов судорожно выдохнул, пока Исаковский включил свет, который залил помещение. Теперь лицо Юры стало слишком заметно, детально, но на него в этот раз смотреть было особенно больно, одновременно и желаемо. – В чём дело? – шёпотом начал Юра, практически шипя, как ядовитая змея. Илья хоть и умел обороняться против них, но сейчас его бы это не спасло. Его вообще сейчас ничего не спасёт: в момент, когда Исаковский настолько преступно близко, что становится тяжело дышать. Какова вероятность задохнуться и умереть прямо здесь? Явно не равна нулю. – Да что не так? Тебе лишь бы прикопаться всегда. – еле слышно пытался себя отстоять Тихонов. Он никогда не умел отвечать за свои порой глупые поступки, зато мастерски умел их совершать, поэтому порой отвечал нечётко, не слишком уверенно. Нельзя быть ни в чём уверенным, пока у тебя по сосудам вместо крови течёт крепкий алкоголь. Илья разучился мыслить ясно, как только выпил самый первый, губительный, но такой обжигающий и приятный шот. Пусть он пожалеет о чём-то, что скажет или сделает сейчас, зато будет предельно честен. О чём это он? Тихонов сам не в курсе. Просто понял, как сильно сейчас хотел прикоснуться к Юре и оправдывался до последнего. – Ты смотрел на нас так, как будто убить готов. Знаешь, это очень даже заметно. – хмыкнул Исаковский и сел на кровать. Неожиданно именно сейчас Илье не захотелось не отвечать вообще ничего, только раствориться в этой неубранной, хаотичной комнате, такой же, как и сам Костя. Он не убирался здесь, так как не рассчитывал на внезапных гостей, но всё быстро может меняться, когда два его сокомандника не порешали свои отношения окончательно. Видимо, тот даже и не заметил, что что-то пошло не так и остался веселиться где-то там, в гостиной, которая давно стала отдельным миром. Миром, где остались все, кроме Юры и Ильи. Исаковский ожидал ответа какое-то время и выдохнул с ноткой заметного раздражения, когда не получил его. Постель была незаправленная, вся растрёпанная, где подушка оказалась у ног, а одеяло лежало наказанным где-то в углу и, похоже, думала над своим поведением. Впрочем, никого из них это не смущало, потому что Исаковский прожигал парня взглядом, а Тихонов старательно избегал разговора. Кто же знал, что у Кости такая интересная стена? – Я конечно понимаю, что ты напился, как в последний раз и до завтра не доживёшь, но должен же быть какой-то торжественный повод. Или ты меня просто так ненавидишь? – пытался добиться хоть чего-то Исаковский, и, кажется, достучался: Тихонов наконец взглянул на него и нахмурился, после чего приблизился вновь. Только вот вместо каких-либо пояснений Илья решил оставить столь важное дело кому-нибудь другому, а сам поставил руки по обе стороны от Юры, не давая возможности убежать, хотя, в общем, Исаковский никуда и не собирался, лишь глянул на него исподлобья. Сложно ориентироваться и думать о чём-то правильном, когда человек, в которого ты давно влюблён, сам тянется к тебе: ты чувствуешь его тяжёлое дыхание, видишь пылающие щёки, замечаешь лохматые волосы. Это настолько неожиданно и настолько хорошо, что, похоже, Юра готов был простить ему даже то, что тот полностью прослушал каждое слово мимо ушей. – Ты издеваешься, что ли– Начал снова возмущаться Исаковский, однако договорить в этот раз ему уже не дали: Тихонов наконец осмелился, забил на мозг, который, оказывается, у него был, закрыл глаза и прильнул к чужим губам, несмело и даже робко, но настойчиво. Илья хотел этого, желал больше всего на свете, и подобная мысль не выходила из головы днями и ночами, но он не знал, как отреагирует Юра. Возможно, даже боялся его реакции, хотя в самом деле считал себя абсолютно бесстрашным. Но с ним – нет, с ним всё по-другому, с самого первого дня знакомства, с самой начальной тренировки, с которой и пошёл смертельный счёт, с которой Илья начал злиться, бояться и любить, с которой ощутил в полной мере, почему о любви все так много попусту болтали. Тихонов молчал на такие темы, но в последние несколько месяцев хотел кричать об этом больше всех. О том, насколько это волнительно, насколько сильно вызывает неунимаемую дрожь. Как чувствуешь себя одновременно раненым и окрылённым, как будто вылечился от всех болезней и одновременно заболел чем-то жестоким и неизлечимым. Но молчал: что-то давило в горле, что-то болело в области сердца. Никакая боль от переломов и синяков во время матчей не могла даже близко быть похожа на эту, а лекарство так и не придумали. И не придумают. И не надо. Илье хорошо и так. Илье хорошо ровно столько времени, сколько он может целовать Исаковского – в тёмной, запертой комнате, на чужой кровати, прижимая его спину к холодной стене. Держа его тёплыми руками за холодные запястья, чувствуя сухие, обветренные губы на своих. Пока взгляд голубых глаз не поледенел, а лицо не отстранилось, он готов был смириться со всем, даже если бы его убили прямо сейчас и здесь. Даже если бы убийцей стал сам Исаковский. Юра через десять самых длинных и одновременно невыносимо коротких секунд взял его за плечи и взглянул на него, но как-то по-другому: мягко, устало, с любовью, как будто его перестало тревожить что-то огромное и важное, а неподъёмный груз вмиг упал с плеч. Вот как оно ощущается – взаимность. Совсем не то, что было с Вадимом: намного лучше и спокойнее. Юра наконец мог в полной мере ощутить себя влюблённым подростком, хоть и с опозданием, и от такого предложения не отказался бы даже полный дурак. – Ты не тупой, сам всё понимаешь. Твой новый знакомый мне неприятен, потому что я ревную тебя и влюбился с самого того дня, когда ты перешёл в нашу команду. А может, в другой момент, в другой день или вообще только в этот вечер. Это неважно, потому что я люблю тебя сейчас. Это убивает меня, но...я не против. Произнёс Илья практически на одном дыхании, словно боялся, что слова ускользнут куда-то, он всё напрочь забудет и так и не решится признаться в чувствах, таких неожиданных, резких и неправильных. Но вот, произнёс, и можно выдохнуть. Даже если мир после этого расколется напополам, а всё человечество истребят инопланетяне на своей крутой тарелке, Тихонов сказал всё, что хотел. Хотел и так долго не мог. Голубые глаза, которые пробивались среди рыжие волнистые пряди, смотрели пристально, но не строго, а скорее пытались докопаться до самой сути, убедиться в искренности сказанных слов. Илья был не против вскрыть свою душу наизнанку, хоть и раньше отказывался: он готов хоть сто раз повторить тоже самое и любым способом доказать то, что сейчас говорил исключительно правду. Тишина продолжалась слишком долго, настолько, что уже было даже не слышно шум в соседней комнате, и Тихонов отвёл взгляд, растеряв мигом все амбиции. – Ну как? Доволен? – пробормотал он недовольно, хотя всё это было явно напыщенно. Весь пафос сразу же разбился вдребезги и потерял абсолютно любую силу, как только Исаковский улыбнулся ему своей противной, но такой любимой улыбкой. Хотелось, чтобы она принадлежала только Илье, чтобы лишь он мог её видеть, хранить её в дырах своего сердца и заклеивать ею раны на душе лучше любого пластыря. – Дурак ты, Тихонов. Мог бы и сразу сказать. – усмехнулся Юра и взял Илью за воротник футболки, приближая к себе и вновь целуя, уже по своей воле. Тихонов чувствовал себя странно, но определённо не остался обделённым, даже вполне мог бы назвать себя самым счастливым человеком на земле, несмотря на все сложности. Да и чёрт с ними: главное, что в этот момент Юра рядом, целует его, касается его, любит его. И от этого так тепло, что, кажется, Илья мог бы сейчас выйти и упасть в снежные сугробы в одной широкой домашней футболке. Губы Исаковского были холодными и одновременно обжигающими, и Тихонов совсем не отказался бы даже от ожогов, лишь бы они были оставлены подобным путём. Они напоминали безопасное место, тихое убежище, в котором можно спрятаться и спастись в случае катастрофы. Илье непривычно всё это осознавать, но он, пожалуй, рад. До ужаса. Парень чувствовал ладонями ледяную бледную кожу и переходил дальше, к завивающимся прядям, которые он убирал за ухо, к плечам, на которые была спешно накинута толстовка, к ткани чёрных перчаток. Илья бродил пальцами по чужому телу, словно изучал его впервые, как маленький ребёнок, которому всё интересно, и каждое прикосновение нужно было продлить подольше, как будто без этого Илья просто умрёт, хотя он и так был готов задохнуться. Юра аккуратно отстранился через время и стал дышать чуть тяжелее, опуская руки вниз, но их обоих нагло вырвали из собственной реальности, которая на время стала специальным вакуумом только для двоих. – Эй, вы издеваетесь? Я говорил не заходить в мою комнату! А если вы мои вещи тронете? Я за свои плакаты драться буду! – звонкий, пьяный голос Кости, по совместительству хозяина маленькой квартиры вывел их из транса, гипноза, которому они временно и полностью добровольно доверились. Юра чуть вздрогнул от неожиданности, слабо улыбнулся и отстранился, поспешив встать с кровати, как ни в чём не бывало, а Илья, шёпотом и в своей голове одновременно материл своего сокомандника, даже если очень хорошо к нему относился. Просто он появился не в том месте и не в то время, и вообще, с незавидной регулярностью проклинать друг друга – это самая основа, фундамент любой здоровой, крепкой дружбы в коллективе. – Уже выбегаем, прошу извинить нас, Ваше Величество. – отозвался насмешливо Исаковский по ту сторону двери и обернулся на Тихонова. Он подождал, пока Илья закончит свой поток нецензурной брани и позволил ему спросить шёпотом, с ноткой раздражения. – Так мы теперь встречаемся или нет? Всё время мозги мне пудришь. – фыркнул парень, и в этом намного больше угадывался давно знакомый Тихонов, образ которого распался лишь на эти несколько особенных, интимных минут. – Нет, фенечки плетём. А ты как думаешь? – также привычно огрызнулся Юра, но после того, что произошло, это было скорее забавно, настолько, что даже спорить больше не хотелось. Пока что. Но это заклинание сработало лишь на пятнадцать минут, не более. Исаковский поднял взгляд, посмотрел ему прямо в глаза и перед выходом добавил тихо, чтобы никто больше не услышал. – В понедельник, после тренировки, в раздевалке. Не забудь только. – И, не дав договорить, взял за руку и силой выволок его из тёмной комнаты, обратно силой затаскивая в другой, настоящий мир, полный пьяных сверстников и незнакомых лиц. Юра сразу же затерялся в толпе, чтобы не получить лишний нагоняй, а Илье повезло чуть меньше: перед его лицом сразу магическим образом появился насупившийся Костя. – Ты серьёзно? Я привёл тебя на хату с одним условием – не заходить ко мне. За это ты должен сходить в магазин и купить нам ещё несколько бутылок! – уже более злорадостно произнёс тот в конце, а Илье оставалось лишь закатить глаза до щелчка, однако всё же пойти одеваться: больше ему ничего не оставалось. Перед выходом, на пороге он посмотрел на кухню и увидел там Исаковского, сидящего на подоконнике с чашкой ромашкового чая – наконец-то дошло, что стоило бы прийти в себя и попробовать похмелиться. Совсем скоро они столкнулись взглядами, и у Ильи сердце в пятки ушло от настолько нежного взгляда с блеском в глазах. Настолько, что засмущался, замешкался и почти сразу сбежал, не завязывая шнурки на своих новых кроссовках. Придурок тот ещё. Что ж, по крайней мере, проблема с ревностью явно решена.