Трещина.

Ванная комната тонула не просто в темноте, а в липкой, почти осязаемой тьме, впитывающей звуки и мысли. Лишь тиканье старого, капающего смесителя отбивало такт времени, которое Борис методично убивал холодной сталью в руке. Шкр-шкр. Лезвие скользило по тонкой коже внутреннего предплечья, оставляя за собой тонкие, жгучие линии. Глубже. Он нажал сильнее, ощущая знакомое сопротивление плоти, а затем – освобождающее жжение. Борис был сильным. Он повторял это как мантру, глядя на расплывающиеся в темноте капли на дне раковины. Он не боялся смотреть в глаза отцу, отвечать дерзко, даже когда знал, что следующий удар вгонит его в пол. Он не плакал. Никогда. Не тогда, когда кулаки превращали его тело в сплошную боль, не тогда когда кровь соленым потоком заливала гортань, а перед глазами взрывались холодные, бездушные звезды боли. Слезы? Это не по его части. Слабость была не для него. Борис… Был сильным. Так он думал, выводя на измученной коже еще одну длинную, ровную красную полосу. Лезвие было холодным, резким, честным. Оно не врало, не предавало. Оно просто резало. Кровь сочилась густо, медленно, заменяя предательские, ненужные слезы. Она была его болью. Под его строгим контролем. Она была реальной, видимой, осязаемой – в отличие от хаоса внутри. Борис… Надеялся, что так он сможет заглушить этот вой в душе, хотя бы на время. Он глушил дрожь в пальцах, сжимавших лезвие до побеления костяшек. Но руки не слушались, предательски тряслись. Сквозь жгучую боль в предплечье пробивалось другое желание – глотнуть чего-нибудь обжигающего, до пепла стереть память, стереть отца, стереть страх, стереть всё. Выдох. Глубокий, с хрипотцой. Пора. Его ждут. Шаг за порог ванной. Резкий, слепящий свет коридора обрушился на него, как удар. И прямо напротив, застыв у своей комнаты, стоял Тео. Его широко распахнутые глаза были полны немого вопроса, ужаса и… понимания? Он должен был быть в комнате! Они же договаривались! Тео молча смотрел на него, его взгляд скользнул вниз, к задранным рукавам Бориса, к алым дорожкам, струящимся по бледной коже, к каплям, падающим на кафель. Взгляд замер, прикованный к этому немому свидетельству... И в этот момент, под этим взглядом, полным не осуждения, а растерянной боли, Борис понял. Он не был сильным. Ледяная, убийственная ясность пронзила его. Весь его карточный домик из бравады, дерзости и непролитых слез рухнул в одно мгновение, рассыпался в прах. Он попытался. Боже, как он попытался! Сжать губы в привычную кривую, вызывающую ухмылку, бросить что-то колкое, отмахнуться. "Чего уставился, придурок?" – должно было сорваться с языка. Но мышцы лица предали. Их свело судорогой. Ничего не вышло. Никакой ухмылки. Только мертвая пустота в глазах и огромная, зияющая трещина в груди, откуда хлынул ледяной ужас. Нет!! Он кричал внутри. Не так! Он должен был помогать сегодня Тео, а не наоборот! Тео, который боится темноты, который приходит ночью, дрожа! Он должен был успокаивать, он должен был обнимать его ночью, быть его скалой, опорой! Но... Борис был слабаком. Жалким, ничтожным, сломанным. Сдавленный, животный стон вырвался из его перехваченного горла, чересчур быстро перейдя в судорожные, неконтролируемые рыдания. Колени подкосились. Он рухнул вперед, не видя ничего сквозь внезапный, неудержимый водопад слез – тех самых слез, которых не было годами. Мир расплылся в соленом мареве. Тео не ушёл. Не сморщился. Не отвернулся. Его руки – крепкие, теплые, удивительно не дрожащие – обхватили Бориса, прижали к себе с силой, не оставляющей места для бегства. Борис чувствовал мягкую ткань его голубого свитера под щекой, запах стирального порошка и что-то неуловимо родное. «Прости… прости… я…… не могу… я должен помогать тебе… Я не должен… я не…, нет… просто... Много всего... Слишком много...» – захлебывался Борис, трясясь в этих объятиях, как в лихорадке. Стыд за эту истерику, за эту жалкую, выставленную напоказ слабость пылал огнем на его щеках, смешиваясь со слезами. Он пачкал Тео, пачкал его кровью, слезами и своей ничтожностью. Но Тео лишь крепче прижимал его к себе, его голос был тихим, почти шепотом, но твердым, как скала посреди бушующего моря отчаяния: «Шшш... Все хорошо... Все нормально... Дыши, Борис... Просто дыши...» Пауза. Глубже в голосе прозвучала носка боли, укора, но не злобы: «Почему... почему ты мне не сказал об этом?...» Еще пауза. Борис замер, ожидая удара – словесного или иного. Но Тео лишь глубже вдохнул, и его голос снова стал опорой: «Хотя... ладно... Неважно сейчас. Просто дыши». И Борис, потерявший дар речи, лишь сильнее вцепился пальцами в мягкую шерсть голубого свитера, пряча лицо в складках ткани. Он обхватил Тео руками, крепко, почти отчаянно, прижимаясь к нему всем телом, как к единственному якорю в тонущем мире. Слезы и кровь впитывались в голубую шерсть, оставляя темные, нестираемые пятна – метки его падения и, возможно, начала чего-то другого. Тиканье смесителя из ванной больше не было слышно. Его заглушали прерывистые всхлипы и ровное, успокаивающее дыхание Тео...