Лишённые

Над городом опускается ночь, но город не спит. Если прислушаться, то в сиренах, музыке, дорожных гудках и криках можно услышать закономерность. Ритм. Пульс. Сердце города бьётся быстро, часто, как под наркотиками. Дневная рутина меняется на дёрганный кайф, на прожигание жизни в барах, клубах, подворотнях, тёмных подъездах; на терпкий никотиновый дым, горькое послевкусие алкоголя на языке; на бессмысленный смех, пытающийся заглушить острую необходимость в поиске смысла, когда этого смысла на горизонте не видно. Только вывески пабов, неоновые, вырвиглазные, соблазнительные, манящие к себе мотыльков на яркий свет. Фран морщит нос, вдыхая прохладный ночной воздух. В холодных руках — стакан из-под кофе, со слабым шлейфом сладости, оставшейся из-под напитка. То, что плещется в нём сейчас, мало напоминает ранее заказанный флэт вайт. Вязкое, солёное, оставляющее за собой металлический привкус и красный след на губах. Фран отпивает медленно, точно смакуя, продолжая вглядываться в огни города. Кровь оставляет разводы на белых стенках стаканчика, закручиваясь в странные узоры. Фран вглядывается всего секунду, прежде чем слышит шаги за спиной и агрессивно сминает бумагу в кулаке, складывая руки на груди. Ему не нужно оборачиваться, чтобы узнать незванного гостя. По походке. По шлейфу приторного одеколона. По въевшемуся смраду смерти, преследуемого его по пятам. — Чего надо? — грубо отзывается он голосом тихим, уверенным, до остроты заточенным. В ответ ему — смех. Всегда смех. До скрипа зубов бесит. — Кажется, солнышко мне не рад, — смеются у него за спиной, пока шаги медленно сокращают расстояние между ними. Раз, два — рядом, вплотную. Он ощущает чужое дыхание на собственной шее, где бьётся жилка, медленно, будто неохотно, где в стыке с плечём, за прядями волос, скрывается метка, так ему ненавистная. Фран стискивает зубы, чувствуя, как прорезаются клыки, когда чужие пальцы очерчивают дорожку от плеч, до линии скулы. Он поворачивается резко, со взмахом руки, встречаясь с насмешливыми глазами напротив. Ярко-зелёными. Изумрудами, горящими в темноте азартным пламенем. Бесит. — Уйди. По-хорошему. — А что, если нет? Будет по-плохому? Мерзкая, острая ухмылка обнажает ряд молочно-белых зубов, заточенных, как у хищников, с длинными, выпирающими клыками. Отнявшие не одну жизнь, они медленно распахиваются, длинный язык скользит по верхнему ряду, в идиотской демонстрации. Нахальные руки скользят по талии, опускаются по пояснице, тянут ближе, сталкивая бёдра. Фран скалится в ответ, хватается за запястья, стискивает, желая переломать к чёрту, но хватка у него железная. — Эбардо... — Да, солнышко? — он близко, слишком близко, вторгается в личное пространство так, будто оно принадлежит ему. Его дыханье опаляет щёки, смотрит, гад, как на сладкое лакомство. Фран морщится и отворачивается. — Не называй меня так. — Почему? — спрашивает насмешливо. Будто он не знает ответа, тварюга. — Потому что ты отнял у меня солнце, — шипит он, щёлкая зубами прямо у него перед носом. Только Эбардо хоть бы хны: смеётся хирпо, запрокидывая голову назад и обнажая шею. То ли доверчиво, то ли в насмешку, мол все равно мне ничего не сделаешь. Руки на талии сжимаются ещё сильнее, между ними не остаётся даже миллиметра свободного пространства. Кожа у Франа холодная, ледяная даже, но сейчас ему кажется, будто внутри он весь кипит, и от этого всё тело охватывает дрожь. Он трясётся, словно осиновый лист и сам себе не рад. Зато Эбардо ухмыляется, гладит ладонями поясницу и, наконец, целует. Целует так, словно только этого и ждал всю вечность: резко, грубо, с жадностью бесконечной жажды, голода, кусая губы и слизывая подступающие бусинки крови. Их языки сплетаются страстно, ненасытно, желая насладиться каждым мгновением, но только Фран никогда этого не признает. Он упирается руками в чужую грудь, толкает, бьёт, почти сразу же хватается и сминает рубашку, тянет на себя, ближе. У него перехватывает дыхание, когда чужие руки пробираются под его блузку, скользят по спине, нежно, даже аккуратно, едва-едва царапая острыми когтями. Поцелуй прерывается, они оба дышат глубоко, хватая ртом воздух. Смотрят упрямо — для них это вечная схватка. Но сегодня нервы у Франа ни к чёрту, и он молча прикрывает глаза, глядит из полуопущенных ресниц — тихая капитуляция. Эбардо скалится, снова припадает к губами, быстро, коротко, медленно следует дорожкой поцелуев к открытой шее. Он ведёт носом по фарфоровой коже, целует ямку между ключиц, свободной рукой откидывает мешающиеся пряди волос. За ними его метка — ровный след зубов, розоватый, заживший. Он позволяет себе ухмылку нежную, гладит ласково, прежде чем медленно вонзить зубы, стык в стык. Фран стонет, тихо, сладко, так, что Эбардо ведёт совсем уж сильно, будто после алкоголя. Он толкает его к стеклянному парапету, за которым — ночной город, задыхающийся в своём блеклом одиночестве и горькой депрессии, и сотни метров над землёй. Эбардо не страшно умереть — что значит смерть для мёртвого? — но Франа он прижимает к себе крепче. Тот проигибает спину, закидывает ему ногу на бедро, руками обваивает шею, ластится — ему тоже не страшно. Оторваться от его шеи сложно, но картина перед ним того стоит. У Франа пылают щёки розовым, и припухшие красные губы приоткрыты, глаза смотрят сквозь дрожащий веер ресниц. Эбардо чертыхается, обхватывает его бёдра и сажает на парапет, протискивается между ног, шепчет в подбородок: — Ты выглядишь сейчас как блядский суккуб. Фран только хмыкает, зарывается пальцами в вьющиеся волосы, перебирает дразняще-медленно. Укус кровоточит, дорожки медленно стекают по рукам, впитываются в бежевую шёлковую блузку, оставляя алые, расплывающиеся пятна. Эбардо зализывает рану, но это мало чем помогает, он оставляет только разводы. Тогда он целует ключицы, оставляя на них красный отпечаток губ, и остаётся так, прислушиваясь к глухому сердцебиению в чужой груди. Оно чуть ускоренное, дрожащее, но равномерное. Всё такое же убаюкивающие. — Если бы не обратил тебя, то думал бы, что ты действительно демон. Руки в его волосах застывают, подрагивают едва, словно не могут решить, дёрнуть посильнее или оттолкнуть. Сердце в груди будто и вовсе останавливается, хотя на деле продолжает свой небрежный стук. Повисает глухое молчание. Холодный ветер пронизывает до самых костей, но толку мёртвым до него, пусть в их телах всё также бьётся сердце? Фран вскидывает голову, вглядываясь в светлое небо, озарённое ночными огнями, за которыми не видно звёзд. Его дыхание дрожит, но слова остаются твёрдыми, когда он шепчет: — Ты монстр. — Ты тоже, — выдыхает Эбардо, но без прежней насмешки. Под его руками тело не двигается, но каменеет. Фран пропускает минуты, застывшей статуей в моменте. Эбардо выжидает, долго. Но когда слышит в ответ только тишину, наконец вздыхает, поднимает руку, гладит шею, щёку. Чужой взгляд остаётся обращён в небо, словно замороженный. Тогда он слабо шепчет: — Ты отнял у меня покой на сердце. В ответ — едва уловимый вздох сквозь приоткрытые губы. Глаза — янтарные, с вкраплениями жидкого золота, — опускаются медленно, неохотно, глядят дико, сломленно. По-живому. А затем леденеют под холодным ветром. Кто первый тянется за поцелуем — остаётся загадкой. Он, как и все предыдущие, страстный, грубый, пылающий. Город всё также бьётся в наркоманском триппе. Он словно стонет, завывая сигнализациями и гудками машин. Ему нет дела до ещё одних заблудших душ, прикрытых покрывалом ночи.