Целуй

Сигарета дотлела до фильтра. Вонючий шлейф заполнил всю ветхую кабинку школьного туалета, и ему явно следовало убираться от сюда. Но он не мог. Горячие слезы скатывались снова и снова по его смуглым щекам, глаза слезились от дыма - оставалось только зажмуриться. Александр тихо всхлипывал и поджимал губы, пытаясь игнорировать вязкое чувство тоски изнутри. Облако дыма опасно поднялось к пожарной сигнализации. Действительно. Он забылся в своей печали. Пушкин оперативно вытер слезы рукавом проженной сигаретами толстовки и потушил бычок о грязную подошву старого кеда. Надо выходить. Быстрее. Парень спрятал пачку в карман и со всей силы распахнул дверь кабинки одним мощным пинком. Вся хлипкая конструкция, которая была возведена вокруг туалета, с ужасным грохотом пошатнулась. Оказываясь в коридоре, Александр сделал непроизвольный глубокий вдох. Свежий воздух. Запах мела и средств для уборки. Когда долго торчишь в замызганном школьном туалете привыкаешь к ужасной вони всех человеческих отходов. Зато какое счастье вновь оказываться тут. Да если бы счастье! Кажется, ему стало ещё хуже, чем было. Сломанной кабинки не хватало для его желания разгромить все вокруг, и Пушкин отчаянно сжал кулаки. –Вот бы ещё сигарету.–Буркнул от под нос сам себе, суя руки в карманы и бредя куда-то вверх по коридору. Не тут то было. Пушкин презрительно закатил глаза, когда его внезапно подхватила под руку компания из двух высоких парней и по-очереди затараторили: –Тебе опять досталось от этого додика?–Первым заговорил Константин. –Ты курил?–Ваню заботили лишь школьный устав и чужое здоровье лёгких. –Боже, ты королева дра- –Откуда знаешь?!–Пушкин прервал их поток бесткатных вопросов и ошарашенно взглянул на Данзаса. С тяжёлым трудом подавил желание выплеснуть на него всю злобу, что накопилась. –Ой, да хорош прикидываться, этот хлыщ постоянно ноет каждому классу о тебе и твоих выходках.–Данзас мотнул головой очередной девице и щеки его заметно заалели в обеденном свете солнца сквозь побитые жизнью окна школы.–Даже на старшие классы это распространяется, молокосос.–Он ужасно пропел эту фразу, и постарался потрепать Сашу по неухоженным кудрям. К настоящему счастью, удалось увернуться. Ваня замолчал, замечая что Саша совершенно не весел, и умело помогал увиливать двоим друзьям от резких поворотов. Не хватало ещё чтобы в стену впечатались. –Может, расскажешь что случилось? У тебя глаза на мокром месте, и...-Ваня принюхался, опасно приближаясь к шее и щекам Пушкина,–Ты все-таки курил. Пущин, демонстрируя свое преимущество в росте и возрасте ровно на один год старше, глянул на него наистрожайшим взглядом полного укора, продолжая шагать. Саша не мог назвать это тиранией: в голубых очах все равно проглядывалась ласка. Пусть и недобрая временами. Пушкин устремил взгляд полный вины куда-то к собственной обуви и поднял брови, стараясь не замечать наступающего жара в лице. Он бы хотел уйти за пределы школы, даже пытался. К сожалению, охранник пригрозил позвонить родителям. –Ты же знаешь, нельзя.–Громче, чем хотелось бы, взъелся Иван, хватая Сашу за ухо словно старая бабка, которая всем сердцем желала его проучить. Данзас смущённо похлопал Пущина по-плечу и оттащил за лестницу, по которой проходило не меньше сотни учеников. Почти все к невероятному удивлению странно косились на ребят. –Валите дальше, ради бога, рыжая бестия сегодня не в себе.–Дипломатично развел руками Данзас, обращаясь к толпе и вроде как, разогняя её. Но если быть честным, то со стороны это выглядело как попытка стендапа. Пушкин прыснул, пытаясь не засмеяться, а Ваня на безопасном расстоянии стал переводить взгляд полный ярости то на него, то на Костю. Зелёные глаза Пущина остановились на Данзасе. –Медвежонок, ты последние мозги в спортивном зале забыл?–Язвительно прошептал он,–Слушай, его как минимум могли выгнать из школы.–Пушкин на этот раз все таки не сдержал хохмы. Было весело наблюдать за мышлением Ваньки - кажется, исключение из школы для него хуже всего на свете. Александр решил умолчать, что это и есть его жизненная цель.–Я стараюсь помочь и вразумить этого...–Ваня хотел прожестикулировать на внезапно затихшего Сашу в стороне, чтобы найти нужное слово, но не смог сказать что-то грубое.–Дурачину.–Внимание Пущина снова занял Данзас. В груди Александра что-то обиженно заныло. –Ты бы помог, если бы не стал кричать на всю ивановскую, дорогой Иван-Большой-Жанно.–Костя оставался непоколебимым и безразлично сложил руки на груди.–И вообще, сыр-бор не из за этого... –Именно.–Внезапно вмешался Пушкин. Его изрядно утомил вид спорящих друзей, которые конфликтовали между собой так, будто были его родителями. Ваня и Костя резко повернулись на него.–Все нормально - нормально.–Глупо повторил тот,–Забыли. Прошло. Отвалите, успокойтесь и пойдём в столовую. Данзас махнул рукой. –Бесись сколько влезет - все равно весь аттестат тебе завалит дорогой и уважаемый Пилецкий. Вань, пойдём, там сосиски в тесте будут. Пущин молча осмотрел Александра и шагнул к нему, приобнимая за плечо. –Кость, иди и ешь сколько влезет. Мы к медсестре - у Саши явно что-то не так с цветом лица.–И стал уводить его к лестнице наверх. Пушкин предпринял попытку вывернуться, но хватка друга оказалась сильнее. Пущин с укором взглянул в его глаза и скептически поднял брови: он явно не собирался уводить его в медкабинет, но Александру было совершенно не до этого. Боже, намёки от Пущина! Худшее, что есть в этом мире. После алгебры, которую ведёт Пилецкий, конечно. Данзас заметно напрягся и вопросительно оглядел спину Пущина. –Да все нормально со мной!–Уже более раздражённо прикрикнул Саша, обращаясь к Константину. Ваня закатил глаза и упорно потащил его наверх, чуть ли хватая его под руку.

***

Пущин грубо схватил его за ворот, прижимаясь к плечам. Другой рукой взял Пушкина за ладонь, и крепко переплел их пальцы. Александр поджал губы. В груди разгорелся пожар. –Молчи.–Прошептал он, обдавая жаром чужую шею. Каблуки по другую сторону кабинки опасно цокнули. Пушкин затрясся. Не от страха, не от возбуждения. Ему было смешно. Хохот едва сдерживался где-то в груди, нога опасно соскользнула с сидушки унитаза, на котором они уселись, пытаясь замести следы своего прибывания здесь. Он уже начал кряхтеть, прижимая ладонь ко рту все сильнее и сильнее. –Заткнись!–Пущин раскраснелся и дополнительно накрыл его ладонь своей, чтобы точно не дать рассмеяться во весь голос, как его друг прекрасно умеет. Саша зажмурился. Учитель прошагал прочь. Дверь мужского туалета громко захлопнулась. Ваня громко выдохнул, наконец отлепливаясь от Пушкина и опираясь на стенку кабины. Саша выпустил воздух из лёгких и заржал, пытаясь игнорировать странную тесноту в штанах. –Чего ты так боялся, паинька?–Александр склонился к нему, вставая с корточек. Ноги затекли, а в рот уже давно просилась сигарета.—Боже, я так уроки двести раз прогуливал. Зачем так переживать и лезть мне на шею? Ваня закатил глаза, и не ответил. –Так для чего ты именно сюда меня повёл?–Пушкин выудил из пачки сигарету, и зажёг, посматривая на красивый профиль усталого Пущина сквозь огонёк зажигалки. Ваня быстро обернулся и забрал у него источник дыма, технично поднимая бочок унитаза и выбрасывая целую сигарету в воду. –Что творишь?! Я даже затяжки не сделал.–Пушкин последовал его примеру, развел руками и не дал ему опустить бочок. Саша печально вгляделся в утопающий силуэт его сигареты. Ваня обернулся на него опять и вздохнул. –Рассказывай. Что? –Что? –Пилецкий. –Пилецкий? –Пушкин! –Пушкин? Пущин устало простонал. Кажется, у него оставалось мало сил его терпеть. –Просто расскажи что случилось. –Этот больной засрал весь аттестат.–Он зажёг новую сигарету. Ваня покосился на него, но быстро отвёл взгляд к потолку. Чтобы не смущать. Пущин оперся на стену и сложил руки на груди.–Вот. Что. Случилось.–Повторил членораздельно тот, выдыхая дым и чувствуя, как в груди обратно завязывается узел нарастающей тревоги. Пущин цокнул языком. –Десяток эпиграмм не помогли в решении проблемы? –Да как они помогут!–Он выдохнул пар и театрально выгнул брови, кидая взгляд на Ваню, полный возмущения. Пущин пытался не улыбнуться во весь рот, но у него плохо получилось. Так что он состроил обеспокоенное выражение лица и погладил Пушкина по щеке. Приятно, кстати. –Ты точно наш, Сашка?–Пушкин с притворным отвращением отпрянул от руки и состроил кислую мину.–Я думал, что твоё единственное решение всех проблем - составление матерных стишков. Александр не ответил. Обидно, вообще-то! Оскорбить поэта - легко. Быть поэтом - трудно. Они отсидели в туалете ещё пол урока, дожидаясь звонка в обиженной тишине. Пушкин не знал, что Пущин собирался делать: догадки были, и это что-то из разряда... –"Давай очень сильно у него попросим!" –"Я дам тебе ответы!" –"Ой, а на ОГЭ ты как сидеть будешь..." Плевать. Саша прокрутил эти комичные предложения в голове и фыркнул. Только снедовольничал он уже в реальности, а не в мыслях. Раздался школьный звонок. Ваня потушил уже третью сигарету Пушкина об унитаз, схватил его за рукав и повёл из школы вон. –Иван Иванович прогуливает?–У Александра сегодня не было уроков больше. Насчёт расписания Вани - все туманно. Ваня быстро вытолкнул его из дверей на жаркую улицу и стал тащить уже куда-то за территорию школы. –У меня подготовка к экзаменам сейчас. Медвежонок справится и один.–Ваня прокряхтел, шустро забираясь на забор, ограждавший территорию заднего двора. Саша оторопело на него глазел, и не узнавал старого друга.—Чего? В первый раз что ли? Не смеши. Пушкин пожал плечами и вскарабкался за ним.

***

–Ну, вот.–Ваня всплеснул руками на распахнутое окно учителя. Кабинет пустовал. –Что, вот?!–Пушкин возмущённо перевёл взгляд с него на вид одинокого учительского стола и парт. –Журнал. Пилецкий ушёл. Иди.–Пущин пожал плечами. Пушкин даже не знал, с чего начать. Во-первых: какие бы оценки они там не наставили, Пилецкий не поверит что у Саши может быть какая-то оценка, кроме двойки. Во-вторых: Александр не хотел быть пойманным. И очень хотел получить свой аттестат, пусть и с двойкой по математике, блять! Иван же не понимал, в чем проблема. –Ладно, пойду с тобой.–Парень потрепал его по голове, получив недовольный взгляд товарища, и оценивающе уставился в окно. –Нафига? Ваня пожал плечами и начал лезть, беспомощно дрыгая ногами в попытке на что-нибудь облокотиться. Саша громко фыркнул, закатил глаза и только потом соизволил помочь.

***

–Писать буду я.–Пущин показушно размял плечи, окидывая взглядом пустой и прохладный кабинет. Портреты, награды, видимо, все это получил за буллинг детишек. Ну, или за травлю отдельно Пушкина. Саша закусил губу. Звучало неплохо, но он совсем не узнавал отличника-Ваню. Они много продельничали в прошлом, но после экзаменов в девятом классе, (сейчас Пущин был в десятом), парень будто сошёл с ума. Стал заучкой и паинькой. Сейчас узнавать в нем того же проказника, что и два года назад, было шокирующе. И приятно. Ваня наказал ему садиться под стол. Ну а что? Незаметно. Если что, Ване не страшно, он не выпускник. А Александр будет диктовать оценки. Ну, приемлемые, по его собственным тройническим меркам. Было тесно. Долговязый Пущин едва оставил ему место, почти упираясь острыми коленями прямо в его грудь. С приятным хрустом Саша понял, что Ваня распахнул журнал. Взял красную ручку. –И так.–Начал было он, но потом из его рта донесся невероятно удивлённый звук.–Я думал, все чуть лучше... –Замолчал. Пиши. Эм..–Пушкин замялся.–Короче, ставь тройку через каждую двойку. –Тоесть, два-три-два, и так всю четверть? –Заткн...- Ай!–Пушкин хотел громко возникнуть, но больно ударился макушкой о стол. Послышался красивый и приглушенный смешок Ивана. –Ладно. Пущин управился быстро. Оставалось только скопировать подпись на новых листах, и все было хорошо. Слишком хорошо чтобы быть правдой. Ключ в замке с непривычно громким щелком начал проворачиваться. От нервов Пушкин заерзал туда-сюда, пару раз придавив ноги Пущина. –Остановись! Целуй меня, быстро!–Он закрыл журнал и выкинул в распахнутое окно красную ручку. Саша не расслышал, и с ужасом уставился в его глаза. Пущин слетел со стула и забрался к нему под стол. –Целуй. Если найдёт - будет оправдание что мы тут делали. Весомое. –Нет, ты мой друг, и я... –А я нет. И Ваня прижался к его губам, пальцами зарываясь в мягкие кудрявые локоны. Пушкин распахнул глаза от неожиданности, но быстро растаял под солнцепеком ужасного удовольствия. Узел тревоги в животе наконец расслабился. Даже почти развязался. Он нежно огладил веснушчатую щеку товарища, углубил поцелуй. Крепче прижался к чужому корпусу, так, что они распластались на полу. А лицо Пилецкого бледнело и бледнело.