Rivières de sang

Клыки самозабвенно сжимаются на его артерии, и у него, кажется, закатываются глаза. Фаенон никогда не думал о себе как о каком-нибудь последнем мазохисте, у которого просыпается животное возбуждение, стоит ему только подумать о чем-то, что приносит ему боль. По крайней мере, раньше у него не проскальзывала даже фантомная мысль из разряда: «а если бы?». Скорее, существование таких личностей наоборот вызывало великое множество вопросов и непонимания… ведь, как человек вообще мог допустить мысль о том, чтобы доставить себе какое-либо удовольствие путем самоистязания? Страшнее мысль, если такие люди просят об этом кого-то. Но, иногда, время меняет не только события и стирает боль из памяти, но и меняет людей, вплоть до неузнаваемости, и, может, пару лет назад Фаенон и не думал ни о чем таком, то в данный момент времени у него обязательно возникнет легкое затруднение с этим вопросом. Мазохистом он все еще себя не считает, но не отрицает некоторые признаки. Но, увы и ах, ничего сделать с собой он совершенно не может! Нет, конечно, если бы он в самом деле захотел поменяться, то обязательно бы смог, ибо для этого у него есть все: и воля, и силы, да только нет желания. Люди действительно смогли бы сделать больше своих сил, если бы у тех было бы к этому стремление. Фаенона же все устраивает и в список этих - однозначно больных - людей он, слава всем Богам, не входит. Ему нравится думать об этой странности, как о небольшой награде в конце рабочего дня. Нравится представлять и чем больше мыслей, тем более желания, тяги и предвкушения, и вечера становится ждать все труднее и почти невмоготу, но чем дольше ожидания, тем ярче за них награда. Он ощущает почти фантомную тяжесть на своих ногах и мечтает ощущать ее вечно. У Анаксы невероятная фигура, да настолько, что оторвать взгляд от талии, чтобы перевести к аквамариновым глазам бывает настолько сложно, словно он живет не в мире реальном, а варится в адовом котле, где его главная пытка – не смотреть туда, куда хочет все его существо. Помимо этого он еще и страшно худой, от чего вес не ощущается, даже если приподнять его с какими-либо тяжестями в руках. Ощущаться скорее будут сами тяжести. Но когда он седлает бедра и периодически ерзает на них, это, к счастью, ощущается, и довольно ярко. Но эта «тяжесть» сравни сладкой патоке, в которую хочется окунуться и там остаться – настолько приятное ощущение. А при этом всем держать его за талию…Ох, это и вовсе кажется абсолютно незаконным и страшно наказуемым, словно если он не уберет руки от нее вовремя, будет приговорен к жесточайшему суду без права на помилование. Но от того все это возносится до райского запретного плода, и тогда он наконец понимает, почему Адам и Ева все же съели то яблоко. Как устоять, когда рядом с тобой что-то настолько привлекательное? Фаенон не отрицает своей греховности и с блаженством подставит голову на плаху. — Не забывайся. Сладкий шепот сопровождается болючим сжатием кожи в районе плеча длинными коготками, и не то, чтобы на Фаенона это хоть как-либо действует. Любое его действие сравни неземному блаженству и, вероятно, даже удар металлической трубой по голове будет для него даром свыше, потому что трубу держал он. Но ослушаться он ни в коем случае не может, и даже не для своего же блага, а скорее, потому что его попросил он, а не кто-то еще, и его просьбам и приказам обязательно хочется послушаться. Пока в районе шеи только фантомные ощущения и ярко чувствуется одна лишь струйка алой крови, что бессовестно марает воротник его рубашки, он старается разлепить глаза и привести себя в чувства смотря на яркий свет лампы, но он режет и хочется снова погрузиться в необъятную тьму, дарящая ощущения куда более яркие, чем он сможет почувствовать при открытых глазах. — Фаенон, - от него слегка отстраняются и смотрят в его лицо, наблюдая, как расфокусированный взгляд пытается сконцентрироваться на чем-то одном, и потому бегает от лампочки, до стен, а потом на Анаксу, - ты здесь? – в ответ получает кивок, - мне нужен устный ответ. — Здесь.. – язык, на самом деле, с трудом шевелится и чувствуется чем-то мешающем в ротовой полости, но он отвечает, и звучать старается относительно нормально. — Как самочувствие? Взгляд от лица скользнул на недавно оставленную им же рану на шее, кровь на которой вот только что перестала сочиться и так сильно сводить с ума. — Я в норме, - немного привыкнув к происходящему, отвечать становится легче, от чего во взгляде на против наконец исчезает это мешающее переживание. — Обязательно скажи, если вдруг почувствуешь себя хуже. В ответ – снова кивок, и на этот раз заставлять говорить он не хочет, ибо все еще голоден и голова все еще гудит от смущающей его крови. Клыки вновь сжимаются в районе сонной артерии и, о Боже, для Фаенона все начинается по второму кругу, и он откидывает голову назад для большего удобства. Он знает, что не умрет от этого, хотя бы потому, что в отличии от него самого, у Анаксы есть мозги. Но, возможно, скоро он уверует в смерть от излишнего наслаждения, ибо все это – становится для него чем-то из разряда «слишком», но при этом останавливаться он не хочет. А может, он и не мазохист вовсе? Сюда подошло бы слово «наркоман».