Такое не забывается

      Комнатка приюта для "расово непригодных" детей унтерменшей. Жалобные младенческие вопли. Смрад, невыносимый смрад, от которого хочется бежать прямо в космос, грязные пелёнки. Девчушка лет шести кое-как пытается перепеленать худого мальчика, изъеденного вшами. Он уже не кричит... и не дышит. Антонина хватает его на руки, сквозь набежавшие слёзы выдыхает: - Нет, Олек... нет...       В ушах звенят слова преподавателя: "В настоящее время существуют вакцины от сыпного тифа..." Но поздно, поздно! Где эти проклятые немки, которые якобы следят за детьми?! - Wo zum Teufel sind sie?! - кричит Антонина и... просыпается. Нет ни смрада, ни обовшивленных детей - чистый предутренний воздух заполнил дом. Но воздуха ей не хватает - спазм душит горло. - Опять кошмар? - бормочет со сна Антек. Ранний, бледный солнечный луч касается календаря на стене. "1965 год..." Но слёзы мешают на него смотреть. - Да, - она срывается на рыдание. Горькое, отчаянное. И муж не спрашивает, что за кошмар ей привиделся - всё знает и так. Этой боли уже двадцать лет. Шанса на жизнь не было и быть не могло. Унтерменши не должны были жить. - Не плачь, ну Антося, не плачь, - ласково приговаривал муж, заключив её в крепкие объятия. Где-то закричал петух. - Не надо...       За двадцать лет они изучили друг друга, притёрлись. Антек уже не молчал, как рыба, разговаривал с нею, как полагается человеку, окончившему среднюю школу. Она привыкла к его сельскому просторечию и повадкам. Ах, зачем только покойный отец перевёз их в эти проклятые Клементовицы?! Поправлять здоровье? Лучше бы курить бросил... А труп ребёнка - опять перед глазами. Мысли путаются... Антонина вжалась в плечо мужа, зашептала: - И зачем только эта проклятая Ханнелоре всё рассказала?.. - Ты всё равно узнала бы... - Есть вещи, о которых лучше не знать, - простонала Антонина. - Один раз испытаешь, узнаешь - и до смерти не сможешь забыть! - Понимаю. Но зачем ложная надежда?.. - Ни черта ты не понимаешь. - Её губы задрожали, как и рука, потянувшаяся за носовым платком. - Какое сегодня число? - Двадцать второе июля. - Ему... ему исполнился бы двадцать один с половиной, - едва послушные, трепещущие пальцы приложили платок к глазам. - Столько лет прошло, - задумчиво вздохнул Антек. Потянулся за сигаретой. - Сколько бы ни прошло... Не забуду и не прощу никогда. - Уж это конечно...       Скрипнуло крыльцо. Наверное, брат или Мундзик бегали, как выражаются крестьяне, до ветру. Жизнь вокруг неё, вокруг давно другая жизнь! Нелёгкая, но она, Антонина, согласна и на такую. Когда-то, будучи маленькой, она мечтала выйти замуж за чиновника или промышленника, жить в богатом доме (обязательно в городе!). Жизнь жестоко указала ей, где её место - в душной комнатке цивильарбайтерин. В концлагере. И, наконец, в полуразрушенном домике при школе, куда она вернулась после смерти Третьего Рейха. Вернулась - а домик был занят хитрым жильцом... - Кстати, - он отвернулся от окна, сунул сигарету в пепельницу. - Поздравляю тебя. - С чем?! - С праздником Возрождения Польши. - А... Да, и тебя.       Она слабо улыбнулась сквозь слёзы. Антифашистская Польша оказалась коммунистической? Что ж, после "счастливой" жизни в Германии Антонина готова была терпеть что угодно. Терпеть, по счастью, пришлось не очень долго: полученное после войны медицинское образование и милицейская карьера Антека обеспечили ей весьма неплохое место в жизни. Покойные родители бы, наверное, головами об стенку бились... ну и пусть! Сами виноваты, нечего было велеть ей ехать в Германию. Вот пани Петшакову же отец как-то спас? Взятки небось давал... - Ложись, мать, поспи ещё, - предложил супруг. Пани Антонина закатила глаза: опять его холопские словечки! Но сдержалась. Нехорошо кусать руку ласкающую. - Я... да, сейчас.       Она долго умывалась с мылом, будто очищаясь от мерзкого сна. Зачем, намазавшись кремом (ведь так делают дамы в Западной Европе, да и для кожи полезно!), легла обратно. Взгляд уткнулся в календарь на стене. "1965 год - год двадцатой годовщины Победы над фашистской Германией!"       Антонина вновь порадовалась гибели проклятого Рейха. Вспомнила, как тайком плакала от счастья, услышав от подпольщиц об освобождении Люблина. Как опьянена была счастьем в мае 1945 года, ступала по камням, как по цветам. Жизнь убила смерть. Такой гибели нужно радоваться. И такое упоение жаждой жизни тоже не забывается, даже если оно было омрачено...       Грохот на кухне. Генрик, неугомонная душа, опять что-то уронил? Говорила ему сестра - носи очки!!! - Ты что творишь?! - уже шипит Антек. Но пани Антонине грохот ничуть не мешает. Он вернул её к хлопотному, но полному жизни настоящему. Она прикрывает уши подушкой. Ей приснится хороший сон.