Шелест страниц

«cigarettes after sex - Nothing's gonna hurt you baby» Кружок снова собрался, как будто прошла не неделя, а всего день. Те же лампы под потолком с дрожащим светом, как уставшие глаза. Те же книги, разложенные на столах — некоторые с жёлтыми страницами, будто забытой жизнью. Те же люди, та же вежливая усталость в голосах. Чонгук пришёл без особого желания. Как и в прошлый раз, оправдывал себя: "просто нечем заняться", "развлечение", "не могу же сидеть в комнате вечно". Он не думал о ком-то. Или пытался не думать. Он выбрал место в середине. Не слишком заметно, но и не в углу. Это было своего рода внутреннее решение: не прятаться, но и не лезть вперёд. Тэхен появился позже. Тихо. Почти невидимо, но не для него. Он был без книги — только с кожаным блокнотом и в чёрном пальто, которое будто бы поглощало свет. Глаза скользнули по комнате — равнодушно, без интереса, но на долю секунды задержались на Чонгуке. Не улыбка, не признание — просто факт: ты здесь. И я тоже. — Сегодня обсуждаем Дэвида Робертса. «Alone on the Ice». — Голос куратора не торопился. — Тема: свобода. Герой и его выбор. Чонгук выпрямился. Это была книга, которую он читал в одиночестве — запоем, почти глотая страницы. Она была важной. Той, о которой не хотелось говорить вслух, потому что казалось: никто не поймёт. — Робертс пишет не о горах, — начал кто-то, раскачиваясь на стуле. — Он пишет о человеке, которого горы делают видимым. — Не совсем, — спокойно возразил Тэхен. — Он пишет о том, кого никто, кроме гор, не замечает. Комната стихла. Несколько секунд было слышно только, как кто-то щёлкал ручкой. — Свобода — это не право идти, куда хочешь, — продолжил он. — Это момент, когда ты признаёшь, чего хочешь на самом деле. Даже если от этого становится страшно. Даже если это разрушит то, кем ты был до этого. Чонгук слушал, не двигаясь. Он хотел что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу. Слова, вроде бы простые, вдруг стали тяжёлыми, как будто их нужно было вытаскивать из глубины, оттуда, где он привык прятать всё слишком личное. Он сидел, немного ссутулившись, скрестив руки. Светло-рыжие волосы, цвета закатного неба в начале августа, падали на лоб, чуть в беспорядке, как будто его торопили, а он не послушался. Лёгкая россыпь веснушек — не броская, но живая, особенно когда на него падал рассеянный свет из окна. Он всегда чувствовал себя чужим в таких помещениях: слишком заметным из-за цвета кожи, слишком тихим, чтобы быть интересным. — А если то, чего ты хочешь, — неправильное? — неожиданно спросил он. Голос сорвался немного выше обычного. Тэхен повернул голову. Смотрел прямо, спокойно, как будто Чонгук не был незнакомцем. — Тогда ты решаешь: прятаться — или нести это дальше. После встречи люди разошлись быстро. Кто-то спорил о Робертсе, кто-то — жаловался на кофе. Чонгук остался чуть дольше. Просто стоял возле автомата и делал вид, что выбирает, хотя знал, что все напитки здесь — одинаково невкусные. — Всё равно возьмёшь самое сладкое, — сказал голос рядом. Тэхен. Он держал в руке бумажный стакан. — Ты выглядишь какао-человеком. — Это оскорбление? — Это наблюдение. Мне не кажется, что ты пьёшь горькое. Чонгук не знал, что ответить, поэтому просто усмехнулся. — А ты? — Я не люблю кофе. Я его просто переношу. Они вышли из здания вместе. Сначала молча — просто шаг в сторону, вниз по бетонной лестнице, под нависающее небо, которое с самого утра казалось выключенным. Не серым даже — вытертым, как старая ткань. Света в нём почти не осталось, и всё, что его заменяло, было влажным, медленным и тусклым. Вечер сползал на город почти без звука. Улицы поблёскивали от дождя, машины скользили, оставляя за собой отражения в асфальте. Листья под ногами — мокрые, слипшиеся, тёмные, как заплесневевший чай, — чавкали под подошвами. Иногда с деревьев капало крупными каплями, точно кто-то наверху нехотя выжимал тряпку. В руках у них были бумажные стаканы с горячим напитком. Чонгук выбрал какао — по привычке, из той части себя, которая давно нуждалась в тепле и хоть в чём-то безопасном. Тэхен держал чёрный кофе. Он не смотрел на Чонгука, но чуть повернул голову, когда тот что-то сказал о запахе мокрых кленов — фраза вышла почти неловко, как будто она просто соскользнула с языка, не спросив разрешения. Тэхен был в длинном тёмном пальто, из тех, что держат форму даже в слякоть. В нём он выглядел немного отстранённо, будто пришёл не отсюда, из другой улицы, из другого города. Уверенно и спокойно, как человек, который умеет быть один. Чонгук рядом казался мягче. Его дутая куртка добавляла ему почти школьной простоты — округлые плечи, чуть съехавший капюшон, в котором застряла крошка от круассана. Он этого не заметил. Тэхен — заметил, но не сказал. Просто чуть улыбнулся краем губ, так, что даже не было понятно, к чему именно. Город гудел вдалеке. Мягко, как прибой за много кварталов. Дождь усилился, но они не торопились. Шли рядом. Не рядом как друзья — рядом, как двое, которые просто ещё не решили, куда идти. Пар от напитков поднимался между ними лёгкой вуалью. И если бы кто-то шёл навстречу, он бы увидел странную картину: двое молодых людей в почти пустом университетском дворике, под пасмурным небом, с горячими стаканами в руках, в молчании, которое ничего не требовало, но чем-то звенело внутри. — Ты часто ходишь на эти встречи? — спросил Чонгук. — Когда нет никого, с кем можно молчать. — Ты... любишь молчание? — Люблю, когда оно между людьми не глухое. А тёплое. У забора сквера они замедлили шаг. Свет фонаря разбивал темноту между ними на полосы. — Ты странный, — сказал Чонгук, почти на выдохе. Тэхен чуть усмехнулся. — Люди говорят это, когда не знают, как ещё сказать "интересный". Молчание. Впервые — тёплое. — Пойдём в следующий раз вместе? — спросил Тэхен. Чонгук не сразу понял, как именно звучит это предложение. Прямо или между строк. Но ответа оно не требовало сразу. Только выбора. — Просто... рядом? — Пока — да. Тэхен ушёл первым. Спокойно, не оборачиваясь. Как будто оставлял за собой дверь приоткрытой — не нараспашку, но достаточно, чтобы Чонгук мог пройти, если решится. Он стоял, держась за бумажный стакан, из которого давно выветрился пар. Пальцы были горячими, но внутри всё казалось неожиданно пустым и ясным одновременно. Он не знал, зачем снова придёт. Но теперь — у него была причина.