nadie sabe

Педри плакал. Валялся на газоне, пачкая форму, и плакал, прижав к лицу ладони. Матч пошёл по пизде, это было понятно. Теперь, куда бы Гави не ткнулся, на какой бы пас не посмотрел, везде был Педри со своей болью. Мысли, как маленькие назойливые бумеранги, продолжали возвращаться к восьмой минуте матча, и Гави сначала корил себя за это. Не было ни мгновения, чтобы он не вернулся в тот момент. Ни единой блядской минуты. Им даже жёлтую карточку не дали. Даже, сука, желтую. Ана уехала куда-то по делам, звала его с собой, но он отказался. Да-да, травма, извини, ещё и матч, такой важный для сборной, никак не могу. Внутри него словно щёлкал назойливый переключатель, вроде невидимый, но невероятно точный — дни без Педри. Дни без Педри это почти сравнимо с днями без футбола, жирное равно между этими двумя понятиями. Гави сросся с футболом, следовательно, сросся с Педри, будто они вшиты друг в друга прочной ниткой, неделимые. Это всё, если подумать, какое-то извращение. Ебучий куколдизм или что-то в таком духе. Сейчас, находясь наедине с самим собой он мог вдоволь об этом подумать, залипнуть в матч с замирающим чувством внутри. Какое-то инородное чувство, втиснувшееся меж рёбрами: проигрыш — это то, что случается, рано или поздно, даже с такими, как они. Даже, с казалось бы, непобедимым Педри. Относительная истина, которую не получалось принять, как бы он не старался. Что Гави хотел увидеть, если и так сегодня видел предостаточно? Игра была грязной, полной фолов, и Германия не получила за это почти ничего. Ольмо, конечно, заменил Педри, но это был уже не тот матч, что мог бы быть с ним. Конечно, они порвали их, как хрестоматийный тузик грелку, но чёрта с два это была игра удовольствия, скорее какого-то злобного отчаяния и желания мести, почти животной жажды надрать задницу Германии. Ублюдки. Досада, вот что это было за чувство. Вырванная у Педри игра, вырванная чужими зубами, невозможность сделать хоть что-то. До того это чувство оказалось гадким, особенно после того, как Гави применил его к себе, что он отпил воды из бокала, стоящего рядом, словно обжигаясь им. Пустая злость бурлила, хотела куда-то выплеснуться, а потом Гави вдруг подумал — какое ему дело? Они выиграли, эти скомканные 90 минут едва ли отложатся в его памяти, останутся лишь смутными воспоминаниями, слишком размытыми, чтобы даже вычленить оттуда что-то дельное, и только лицо Педри, полное какого-то детского отчаяния и сожаления останется внутри черепной коробки. Но он восстановится — едва ли будет иначе, — и всё равно Гави не мог выкинуть из своего мозга это глупое переживание. Разблокировал телефон, заблокировал. Снова разблокировал. Инстаграм тут же услужливо подкинул ему страницу Педри, и от накатившего приступа агрессии, Гави откинул его в сторону. Какая, всё-таки, несусветная дурость. Он потёр переносицу, согнал усталость с лица. Ощущение было, словно они проиграли, и всё першило, и першило в горле. Дело было вообще не в матче, даже не в Педри, дело было в нём самом. Переутомился. Хорошее слово. Устал — тоже пойдёт, хотя Гави понимал, что ни при чем тут ни усталость, ни собственная травма, которая могла поставить крест на его карьере. Он попытался отвлечься, подумать о чём угодно, кроме футбола, но едва ли получилось. Назойливое лицо Педри плыло даже за закрытыми веками, настолько мучительно реальное, что, казалось — протяни руку и смахнешь слезу, застрявшую в ресницах, но вот он открыл глаза, а перед ним всё та же тускло освещённая комната, горящий экран телевизора, пустые послематчевые комментарии. Он не мог вырвать из себя ни единого слова сейчас, голова скорее напоминала подкипающий котелок, в котором кроме Педри была намешана злость, яркая до такой степени, что у Гави затряслись руки. И всё-таки выкинуть Педри из головы он не смог. Общий чат рвался сообщениями с поздравлениями, назойливо пищали уведомления, но Гави был не в состоянии написать даже скупое «поздравляю», похвалить за отличную игру, за перестройку без ключевых игроков. Он божился, что номер Педри набрал случайно. — Привет, Гави, — на фоне кто-то неразборчиво шумел, — ты как? Вот так просто: «ты как?». Будто Гави башку не срывало. Будто всё было в порядке — и у них, и между ними. — А ты? — спросил он хрипло, и сам удивился тому, насколько жалко он звучал. — Нормально. Растяжение, — шум стал тише, и теперь Гави смог услышать в голосе Педри какую-то тупую злость. В нём радости от победы не было ни капли, — на Евро я — всё. — Вообще? — Вообще. А ты как? — Да какое, нахуй, «а ты как?», Педри, ты, блять, смеёшься? — Гави. — он вздохнул. — Что, блять, Гави? — он вскочил с дивана, почти истерично расхаживая по комнате, претерпевая боль в ноге. Восстановление шло хорошо, но какое, к чертям собачьим, восстановление, — Ну вот что? Ты собираешься просто стерпеть это дерьмо? Схавать, как паинька, мол, ну ничего страшного, не поиграю больше в Евро? Всепростительный, всетерпящий нахуй, как Будда? Педри тихо засмеялся, и до того этот звук был лишним здесь, будто искусственно вырванный из его горла, что взбесил Гави ещё сильнее, и до того всё стало безразличным, будто проходящим через воздушно-пузырчатую плёнку, что он потерялся. Метрономом стучало сердце в ушах: гулкое, живое, оно колотилось о ребра, как птица, пойманная в ладони, трепыхалось в неровном ритме. Что Гави хотел услышать? Весь его мир сжался до размеров этой комнатушки, до мягкого смеха Педри, будто он укорял им Гави, будто был выше этой злости. Он не знал раньше этого смеха — такого привычного, и вместе с тем чужого, — и сейчас, ударившись об него, как о водную гладь с разбега, не знал что ему делать. — Гави, — Педри сказал тише, и этот шёпот был почти интимным, будто он собирался доверить ему важный секрет. — Что? — рыкнул он недовольно, падая на диван и откидывая голову на мягкую спинку, — Что, блять, ты хочешь услышать? Тишина гудела, рвала перепонки, как после проигранного матча обычно тихо в раздевалке. Как после пятого шота в пустом клубном туалете. Как при долгом-долгом поцелуе, урванном случайно, ненароком. — Без тебя этот матч совсем и не матч был, — кто-то на фоне позвал Педри, но он не отключился, — тебя не хватает. Потом, словно опомнившись: — Нам всем не хватает. Гави хотел тщедушно спросить: «А тебе? Тебе тоже?», но задушил этот вопрос в горле, ещё до того, как сумел оформить его в слова. Какая разница? Он замолчал, вслушиваясь в рваное дыхание Педри, в обрывки фраз, долетающих до него. — Как ты? — снова спросил Педри. — Восстанавливаюсь, — выдохнул он, будто эти слова дались ему с трудом, — восстанавливаюсь, — повторил он, словно пытаясь убедить в этом себя тоже. Телефон в руках вдруг показался Гави бомбой замедленного действия, детонатором, из-за которого он взлетит на воздух, и его остатки будут отскребать от пола. — Ты в порядке? Один? — Да, — Гави снова встал, меряя шагами гостиную. Беспокойство за команду отошло на задний план, и за это он тоже был зол: зол, что Педри смог потушить в нём гнев парой слов, — Да, один. — Позвони мне позже, меня замотали доктора, — Педри что-то раздраженно крикнул на английском; Гави не вслушался, — хорошо? И самое ужасное, что это никогда не было просьбой, только вряд ли Педри осознавал эту власть, собранную в руках, оказавшуюся там незаметно для всех. Гави сейчас и не вспомнит, когда это началось — этот маленький шаг за грань дружбы. Граница, которую он пересек, слишком сблизился, слишком поздно осознал, что отделить от себя Педри сейчас всё равно что оторвать себе руку. Стыд накатил на него жгучей, яростной волной, заглушая остальные чувства: словно он в стеклянной коробке, из которой выкачали воздух, и его мини-версия прямо сейчас лупила по мозгу, вызывая короткие замыкания. — Не, не могу, — бред, бред, у него была девушка, это не могло быть правдой, — может, потом… Прости, не могу говорить. — Гави! Он сбросил звонок, откидывая телефон в сторону, как прокаженный. Ветер за окном тревожил жалюзи, и Гави захлопнул окно, сжимая ручку, пока запястье не свело судорогой. У Педри травма — надо поддержать друга, а он ведёт себя как мудак, не в силах даже помочь тому, кто вытаскивал его из дерьма с завидной регулярностью, тащил за уши, пока Гави захлебывался в том, что сам и заварил. И теперь оно, — о, видит Бог, Гави знал это чувство, — дребезжит в самом его естестве, отдаётся слабой дрожью в коленях, как ухает вниз живота приятной истомой, скручивается там узлом и греет. Он прижался спиной к подоконнику, оглядывая комнату. В каждом углу он видел чьи-то глаза, скрытые камеры, будто его мысли вдруг вырвались беспокойным потоком на обозрение всем, прорвали ребра, годы обороны, слепой защиты, бессмысленного прятанья, и теперь все заголовки будут пестреть этой грязной ложью. Гави закусил губу, ероша волосы. На телефон всё сыпались и сыпались уведомления, но подходить к нему было физически опасно — он не доверял своим ногам. Ногам, которые его кормили, которые были его главной заслугой и гордостью, он более не доверял. Кому, блять, осталось доверять? Это было лишним, это сидело внутри, это не вывелось годами отношений с девушками, и теперь влияло на них с Педри. Оно, блять, всегда влияло.

***

Гави напился. Обложился шотами как свинья апельсинами, и опрокидывал их один за одним, методично, с перерывами в полчаса. Он никогда не был более счастлив, чем после этого матча с Норвегией, и эта наивная радость пузырилась внутри него вместе с текилой, плескалась в хмельных глазах. Педри, сидящий рядом, уже час сверлил в нём дыру — жёлтая пресса сыпала заголовками про него и Леонору, а в любых интервью он отмалчивался. Было видно, что Педри так и подмывает что-то спросить, но то ли природная скромность, то ли банальная вежливость не давали вопросу вырваться наружу. Слово не воробей, так там говорят? — Чего? — наконец спросил Гави, повернувшись к нему. Комната замигала разнобойными огоньками; в випке, которую они сняли, лупило что-то от Ямаля — непривычно громкое и развязное, хотя самого Ямаля тут не было и в помине. Гави его терпел: надеялся, что продадут, но в этом не было никакой логики, и он это понимал. Всё равно свербело на подкорке. Пацан не сделал ему нихрена, но когда на поле появляется сильный игрок, — а Гави знает, как выглядят сильные игроки, — с ним волей-неволей приходится либо считаться, либо тихо скрипеть зубами после тренировок в зале. Гави выбрал второе. О, и он в курсе, как звезды загораются на спортивном небе: Ламин был новой Бетельгейзе, а Гави рядом с ним — максимум Полярная, и понять это было нетрудно. Сейчас, конечно, он разомлел, растекся по дивану лужей и качал кроссовком из стороны в сторону, пытаясь поспеть за битом. К чёрту Ямаля и футбол. — Ничего. Ты пьяный, — констатировал Педри, отпивая фанту из жестяной банки. Покрутил её в руках, словно там был невидимый сценарий, которому надо было следовать, — перебрал. — Пока нормально. — Гави отрицательно махнул головой и тут же пожалел об этом. Комната поплыла, и почти размазалась до конца хаотичными линиями, но Педри обхватил его лицо ладонями, заглядывая в глаза и заземляя, — Поймал. — Поймал, — согласился Педри, — пошли на балкон, проветришься. Огромная табличка — неправильный выбор. Сейчас, глядя на себя со стороны, прокручивая тот день в голове, он едва не бился головой об стену в порывах отчаяния, умолял себя развернуться и уйти, но по сути каждый его выбор неминуемо приводил сюда. Он обязан был здесь оказаться. Какая-то почти концептуальная пьянка, его личная точка невозврата. Любимый квест Гави — встать на ноги, когда ног ты не чувствуешь совсем. Ферран рассмеялся, вроде даже подошёл чтобы помочь поднять его, но Педри отрицательно махнул головой, мол, развлекайтесь. Как благородно. Гави фыркнул, опираясь о небольшой столик, и встал только для того, чтобы почти рухнуть обратно. Педри упёрся ладонью ему в спину, удерживая на месте — постоянно вовремя, постоянно рядом, аж зубы сводило. Меж лопатками словно выжгло отпечаток его руки — Гави попытался было ощупать урон, но лишь вскользь проехал пальцами по чужому запястью. Педри схватил его за плечо, направляя и не проронил при этом ни одного возмущенного слова. События были невнятными и сумбурными — так бывает, когда зажёвывает старую кинопленку, и она начинает фонить, пропуская некоторые моменты. Смущение пробило красным уровнем опасности в мозгу, но было уже поздно — консистенция Гави не располагала к слишком долгим мыслительным процессам, а этот был именно из таких, которые ведут за собой целую цепочку. А потом он уже споткнулся о порожек, едва не перелетая через перила — Педри твёрдо дёрнул его обратно за футболку, заставляя потерять с трудом добытое равновесие. — Тошнит, — пожаловался Гави. Холодный ветер хлестнул по лицу, отрезвляя, но недостаточно сильно, чтобы внести хоть толику адекватности в происходящее. — Конечно тошнит, — Педри ногой подцепил какой-то стул, подтягивая его ближе, и усадил Гави. Хлопнул дверью, и музыка почти совсем заглохла, лишь отдавалась басами в ногах. Гави прикрыл на секунду глаза, наслаждаясь относительной тишиной — до того она была странно желанной, что он раньше и не понял насколько она ему необходима, чтобы очистить голову. Педри стянул кофту, накинул её на плечи Гави — тепло, залегшее в каждой ебучей нитке, тут же согрело предплечья мягкой лаской. — Спасибо. — Обращайся, — Педри похлопал себя по карманам спортивок, выудил пачку сигарет. Оперся локтями о перила, перевесился, рассматривая что-то или кого-то снизу, а после снова упёрся кроссовками в шершавый бетон. Прикурил наконец сигарету — запахло табаком и чем-то вишнёвым. — Ты куришь? — спросил Гави запоздало. — Так... Бывает, — Педри неопределенно повёл плечом, слезая с вопроса так, как рыба порой срывается с крючка ещё до того, как её успеют подсечь. Сколько бы Гави не бросался в Педри вопросами, сколько бы не выуживал информацию, он всегда умел с какой-то природной грацией увильнуть от каждого. Гави едва ли знал что-то о его семье или жизни, зато знал что Педри любит идиотские свечки с запахом сосен, что борется за экологию и сортирует мусор. — А тренер вкурсе, что у тебя бывает? — Гави вытянул уставшие ноги, просунул руки в рукава кофты и уткнулся носом в воротник. Пахло олд спайсом, какими-то горькими духами, напоминающими кедр, и шотом, который Гави пролил, споткнувшись о собственные ноги. Да что ж так, сука, зацепило? Хотелось ляпнуть что-то глупое, что-то такое, отчего Педри рассмеётся, опустив голову, и Гави подхватит его хриплый смех; всё станет простым и больше не будет настолько спутанным, как сейчас. Гави пытался разобраться, искренне — цапаясь с вражеской командой, крича болельщикам, лёжа в постели, листая ленту, выпивая смузи по утрам, — каждую секунду своей жизни он пытался разобраться, и честно говоря, у него нихуя не получалось. Сейчас тормоза отказали совсем. Всё, финишная прямая, а он на ней — гоночный болид Феррари с укуренным водителем. — Дай мне тоже. Педри посмотрел на него через плечо, приподняв бровь. Сделал ещё одну затяжку. Высоко в небе луна стояла полная, жёлтая, похожая на монету, брошенную в чёрную гладь воды. Облака были серые и через них жгли сетчатку далёкие созвездия. Гави поднял руку, глядя сквозь растопыренные пальцы на эту картину. — Дать что? — на всякий случай уточнил Педри. — Покурить. Ну, — требовательно сказал он, — дай. Педри отвернулся, прыснув: дым от сигареты, зажатой меж пальцев, вился беспокойно и тут же сливался с ветром. Гави встал, пошатываясь, и подошёл сам — если гора не идёт к Магомету… Да сколько, блять, можно. Горы, Магометы, какая нахуй разница. Гави слегка нагнулся, пытаясь поймать бегающий перед глазами фильтр, впился пальцами в перила настолько сильно, что костяшки пальцев побелели. Педри положил руку ему на затылок, зарылся руками в волосы, удерживая на месте и поднёс сигарету ближе. Сладко — первое, что понял Гави. Соусированная дрянь оставила на губах вишнёвый привкус. Дым горечью осел на языке и в лёгких, запершил в горле. Гави закашлялся, жмуря до звездочек глаза. — Всё? Накурился? — со смешком спросил Педри. Он сделал шаг в сторону, опираясь спиной об угол — металлические перила были увиты завитушками, какими-то резными узорами, впивались в поясницу, оставляя после себя полосы. Гави поднял голову, смаргивая с глаз слезинки и упрямо покачал головой. Сделал неуверенный шаг — так, обычно идут новорожденные олени, — загнал Педри в угол, обеими руками уперевшись в ограждение. — Не всё, — хрипло сказал он. Окружающий мир плыл волной, и только лицо Педри было как никогда ясным. Мозг отключился совсем. Дальше только дурка. Гави смог рассмотреть легкую щетину на его щеках, заживающий порез от бритвы, влажную чёлку, собравшуюся завитками. В машине внизу у кого-то играло радио. «Товарищи синоптики обещают сегодня ночью плюс двадцать градусов и переменную облачность. В некоторых регионах может пройти лёгкий дождь, что, впрочем, не станет большой трагедией для урожая. Мечтайте, любите, творите и оставайтесь на нашей волне, а теперь — новости спорта…» Гави толкнул себя вперёд, впечатываясь губами в колючую щёку. Педри положил руку ему на загривок, вынуждая уткнуться носом в ключицу, и сделал последнюю затяжку. Гави услышал, как с шуршанием горит фильтр, прежде чем сосредоточиться на ритме сердца Педри. Ровное, оно билось настолько спокойно в отличие от заполошного ритма Гави, что ему на секунду стало завидно. Он попытался было рыпнуться, чтобы повторить неудачную атаку, но Педри держал крепко. — Пусти, — рыкнул Гави, прежде чем вывернуться из чужой хватки, — я сам! — Что — сам? Сам напился? Сам творишь хуйню, о которой пожалеешь? Педри почему-то смотрел злобно. Гави был на взводе, а тут подостыл, как-то особенно почувствовал эту глухую, тупую ярость, клокочущую в Педри. Остановился ли он? Едва ли, даже почти не сбавил обороты. Он схватил Педри за грудки, потянул на себя и потеряв равновесие толкнул обратно, заставляя вцепиться в перила за спиной. — Я сам решаю, что для меня хорошо! Дай мне, сука, хоть секунду побыть счастливым! Побыть собой! — Мне не нужно, чтобы ты пробовал быть собой рядом со мной, — Педри нахмурился, глядя куда-то поверх головы Гави, — а потом опять становился не-собой и вел себя как придурок. Внизу загавкали собаки, и их лай эхом прокатился по пустым улицам. Гави вздрогнул, чувствуя, как Педри сверлит его взглядом, и почему-то не захотел поднять свой. По телу пробежали мелкие мурашки, хотя внутри разгоралось что-то тяжёлое и тревожное, словно предчувствие неминуемой беды. Кофта, пахнущая Педри, всё ещё хранила тепло его плеч — плеч того самого Педри, что с горящими глазами отдавал ему пас на тренировках, чьи случайные касания сквозь форму оставляли на коже Гави невидимые, несмываемые следы, чей взгляд он невольно искал в любой толпе. Теперь же это невозмутимое, сосредоточенное лицо находилось в опасной близости, и Гави, к собственному стыду, ощутил, как всё его существо охватил парализующий страх — он готов был признать, что в этот миг совершенно не владел своим телом. — Какой же бред, — Педри обхватил его лицо одним плавным движением, заставляя поднять взгляд. Сердце ухнуло куда-то в желудок, возможно пробило ядро Земли, и это всё было так неловко, нервозно; тупое ожидание неизбежного. Гави замутило. Блять. Только бы не наблевать. На вкус Педри был как водка с фантой. Гави только сейчас осознал, насколько был пьян. Он зажмурил глаза, словно опасаясь, весь напрягся, как натянутая струна и каждый его мускул вдруг воспротивился этому контакту. Дыхание смешалось: горячее, мимолетное, осторожное. Гави впился руками в плечи Педри, комкая футболку и настойчиво притягивая его к себе. Это было пьяно, влажно, наверняка грязно — Гави почти повис на нём, хотя собирался оттолкнуть. Внутри с готовностью вспыхнуло возбуждение, сжалось горячим спазмом и застыло. Они стукнулись зубами. Язык Педри скользнул по губам: легкий, почти нерешительный, и Гави честно пытался противостоять, найти причины отстраниться, но они казались донельзя ничтожными. Недостаточно весомыми. Гави приоткрыл рот, отвечая на поцелуй. Не хотел, не должен был, но ответил: его язык встретил Педри яростной борьбой, а не лаской. Он прикусил его нижнюю губу, вжался бедрами в него, зацепился пальцами за пояс штанов — хотелось быстрее, сильнее, всего стало так маломаломало, невыносимо громко стучала кровь в ушах. Шумела, как море, наползающее на песчаный берег неровной пенистой волной. Сейчас, когда сорвало башню, останавливаться не хотелось и вряд ли бы получилось. Наконец-то все ощущалось правильным: и колючая щетина, и короткие волосы, в которые Гави зарылся руками, и лупящие басы из випки. Гави бы прокричать об этом в полный голос, создавая хрупкий мост между ними, но он бессилен, слова в горле точно кости, перекрывающие кислород. В месте, где между ними было это, образовалась пустота, когда их губы разъединились мгновение спустя. — Не надо, — бормочет Педри, отстраняясь, — молчи. Блять, просто молчи.

***

Гави провел по губам тыльной стороной ладони, пытаясь стереть фантомное ощущение чужих губ. Хайлайты мигают на экране, Ольмо забивает красивый гол, а он не может не думать о том, что было более полугода назад. А может ничего и не было? Его затошнило, он побежал в туалет, а когда вышел, Педри уже уехал. Ферран приобнял его за плечи, клянясь, что довезёт до дома в ценности и сохранности, и Гави решил, что это было одной большой, неудачной галлюцинацией — злой шуткой футбольного Бога за то, что он напился. Оставшийся вечер он не вспомнил ни на следующий день, ни сейчас, только шоты, виски, текила, мешанина из напитков и невытравимый вишневый привкус во рту. Возможно, ему это действительно померещилось. Бывает, знаете, некоторое галлюциногенное воздействие от абсента. Смерть в полдень, ебущая ему мозги на протяжении двухсот семидесяти девяти дней, который он подсчитывал, как мальчик в полосатой пижаме или кто-там-блять-обычно-считает-дни. Он хочет написать Педри: — Знаешь, ты охуенный, даже слишком. Мне тяжело тебе врать, что мне плевать, и сам ты ничего мне не объясняешь. Или: — Послушай, не еби мне мозги и помоги разобраться, ты же умный и наверняка всё уже понял. Потому что Педри действительно был умным, в каком-то глубоком смысле этого слова. Как если сложить мудрость, эмпатичность и проницательность в одного человека, а еще одарить его талантом к футболу, этим словом, о котором грезит каждый мальчишка в тот или иной момент. Именно таким был Педри. Гави вздыхает, падает на диван и утыкается лицом в подушку. Она пахнет духами Аны. pablogavi педри

pedri

Что?

pablogavi приедешь?