“Не верь в любовь, пока не встретимся

Больница. 16 ноября. 18:29 Сонхун открыл глаза. Свет казался слишком ярким. Всё тело ломило, особенно в боку, под рёбрами — будто кто-то прошёлся по нему грузовиком. Он попытался вспомнить… Машина. Вспышка фар. Резкий поворот. Удар. Потом — темнота. В палату вошла медсестра, поправляя бейджик на груди. Медсестра: — Добрый вечер. Мы уже звонили вашим знакомым, прошло более пятнадцати часов. Но… никто так и не пришёл. Сонхун медленно повернул голову, взглянул на электронные часы на стене — 18:29. Он вышел из дома ещё вчера вечером. Сонхун (спокойно, почти отстранённо): — Понятно. Спасибо. (мысленно): «Им я не нужен. Даже сейчас. Даже когда я едва не умер.» Медсестра (после паузы): — Один… звонил. Альфа. Сказал, что его зовут Хисын. Он был взволнован, но… пропал. Не знаю, почему он не приехал. Сонхун ничего не сказал. Он просто встал, снял капельницу, медленно натянул свою промокшую и порванную куртку. Врачей не было. Никто не остановил его. Он вышел в холодный, серый мир. улица. Сильный дождь. Дождь хлестал по лицу. Асфальт блестел, как стекло. Машины проносились мимо, будто он был невидимкой. Он шёл. Не знал, куда. Просто шёл. (мысленно): «Если я умру… это кого-то заденет? Нет. Я всегда был неудобным. Слишком тихий. Слишком сложный. Слишком… омега.» «А если бы тогда я не смог ударить его… если бы Дон Хён… сделал это?.. Мой отец всё равно бы не поверил. Он бы снова встал на его сторону. Потому что он всегда выбирает не меня.» Телефон в кармане зазвонил. На экране мигало: мама. Сонхун остановился на секунду. Потом молча вытащил телефон — и со всей силы бросил его в лужу. Он утонул в грязной воде, как и всё, что связывало его с прошлым. Сцена: город на фоне. Он один. Сонхун шёл дальше. Дождь лил без пощады. Одежда прилипала к телу, волосы сбились в мокрые пряди. Он не чувствовал ни холода, ни усталости. Только пустоту. улица, ночь. 16 ноября, почти 19:00. Сонхун брёл по мокрому тротуару уже больше получаса. Ноги были тяжёлыми, обувь промокла до нитки, руки дрожали от холода. Он не замечал ни луж, ни проезжающих машин. Он не заметил даже, как вышел на пешеходный переход, когда загорелся красный. И вдруг — взвизг тормозов. Фара ослепили. Он резко остановился — всего в полуметре от чёрного BMW, который чуть не снёс его. Дверь резко открылась, кто-то выскочил из машины и закричал: — СОНХУН!! Он поднял голову. Перед ним стоял Хисын. Мокрый, волосы прилипли ко лбу, лицо в панике. Хисын (захлёбываясь): — Ты в порядке?! Ты с ума сошёл?! Я… я ищу тебя с часу дня! Где ты был?! Сонхун молчал. Он смотрел в глаза Хисыну, но не мог сказать ни слова. Только слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём. Хисын подошёл ближе, резко, но мягко: — Пойдём в машину. Пожалуйста. Ты же весь дрожишь. Ты… ты даже без телефона остался. Он протянул руку. И впервые за весь день — Сонхун позволил кому-то коснуться себя. Он пошёл за Хисыном, молча, как ребёнок, потерянный в шумном городе Дом Хисына. Поздний вечер. Дом был большой, тихий. Просторные комнаты, мраморный пол, тёплый свет ламп. Хисын провёл Сонхуна внутрь. Тот не сопротивлялся. Он выглядел как тень — пустой, вымотанный, будто его душу выжгли изнутри. Он молча сел на диван в комнате Хисына и даже не снял мокрую куртку. Хисын встал перед ним на колени, чтобы оказаться на одном уровне. Хисын (мягко): — Я приготовлю тебе горячую ванну. Ты весь продрог… Сонхун никак не отреагировал. Даже не поднял глаз. Хисын сжал губы, глубоко вздохнул и вышел. Он включил воду, налил ароматную соль, поставил полотенца и ушёл, оставив дверь приоткрытой. Через десять минут он вернулся в комнату, осторожно подошёл. Хисын (спокойно): — Пойдём… Вода уже набралась. Сонхун встал как в полусне. Он не говорил, не сопротивлялся. Просто шёл за Хисыном, словно потерянный ребёнок. Ванная. Вода тихо шумела в огромной ванне. Свет был мягкий, почти тёплый. Хисын вышел, оставив его наедине. спустя 25 минут. Хисын заметил, что слишком долго тишина. Он подошёл к ванной комнате. Постучал. Никакого ответа. Он толкнул дверь — и увидел Сонхуна, лежащего в воде, словно безжизненного. Глаза закрыты. Губы бледные. Сердце Хисына едва не вырвалось из груди. Хисын (в панике): — Сонхун!! Эй!! Сонхун, хун!! Слышишь меня?! Он бросился к нему, вытащил из воды. Мокрое тело в его объятиях было холодным. Он резко начал делать искусственное дыхание. Губы дрожали от страха. — Не смей, Сонхун! Только не так! Через несколько секунд Сонхун закашлялся. Из его рта вышла вода. Он жадно вдохнул, задыхаясь, и начал плакать. Просто плакать. Беззвучно, но так, как плачут те, кому больно в самой глубине. Хисын обнял его, мокрого, дрожащего, такого уязвимого. Хисын (тихо, сдавленно): — Я с тобой. Я рядом. Не уходи… пожалуйста. Спальня Хисына. Ночь. После тех пятнадцати минут в тишине, в объятиях, где оба просто дышали и были живыми, Хисын осторожно поднялся. Хисын (мягко): — Пойдём. Переоденешься, ты весь мокрый. Дам тебе одежду. Он отвёл его в свою комнату. Просторная, уютная, светлая. Достал из шкафа серую футболку и мягкие шорты. Хисын (глядя в сторону): — Я… я не буду смотреть, обещаю. Просто… я боюсь, что ты опять сделаешь с собой что-то… — Поэтому… просто скажи, когда переоденешься. Он сел на край кровати, повернувшись спиной, сжав пальцы в кулак. В тишине слышалось, как Сонхун медленно переодевается. Через минуту — тихий, почти шёпотом: Сонхун: — Ага… Хисын (осторожно): — Всё? Сонхун не ответил. Только едва заметно кивнул. Хисын повернулся, подошёл ближе и сел рядом. Хисын (тихо): — Сонхун… Что с тобой? Ответа не было. Он протянул руку и аккуратно положил голову Сонхуна себе на плечо. Хисын (почти шепчет, нежно): — Хунаа~… Сонхун продолжал смотреть в одну точку, глаза пустые. Хисын провёл пальцами по его волосам, аккуратно убрал пряди с лба. Хисын (снова, чуть тише): — Хуни… скажи мне… что случилось? Сонхун слегка дрогнул. И вдруг — его глаза наполнились слезами. Не громко, не резко — как будто всё сдерживаемое прорвалось беззвучно. Он не говорил ни слова, просто плакал — впервые по-настоящему, не скрываясь, не убегая. Хисын обнял его крепче. Его сердце разрывалось. Хисын (шепча в макушку): — Я с тобой… — Я рядом… — Всё, всё… теперь ты не один. спальня Хисына. Поздняя ночь. Сонхун всё ещё лежал, прижавшись к Хисыну. Его плечи дрожали, дыхание сбивалось. Хисын держал его крепко, аккуратно гладил по голове, не требуя слов. Минуты текли. Наконец, Сонхун заговорил. Голос был хриплым, почти мёртвым. Сонхун: — Это… всё началось ещё в круизе. Хисын не перебивал. Только чуть крепче сжал объятия. Сонхун (глухо): — Мы были на палубе. Папа что-то сказал, как всегда. Типа “никаких ссор”. А я… я не выдержал. Сказал, чтобы он спросил у своей жёнушки, как она меня назвала. Потому что она… она назвала меня сучкой. Он криво усмехнулся. — А я ответил, что сучка — она. И он знал это. Всегда знал. Просто молчал. А потом… потом появился Дон Хён. И знаешь, что он сказал? “Не называй мою маму сучкой, омега.” Сонхун затаил дыхание. Проглотил комок в горле. — Я ему ответил. Сказал, что он никогда не заслужит уважения. Что я лучше умру, чем стану как он. И тогда отец… почти ударил. Но не решился. Он отвернулся, слёзы медленно катились по его щекам. — Я ушёл. Потом лежал один, в каюте. Не мог дышать. В дверь постучала мама… Знаешь, что она сказала? Что я не должен был “так резко реагировать”. Как будто я виноват, что меня… ненавидят. Сонхун замолчал. Пауза. — Потом пришёл он. Пьяный. Красный. И… он сказал, что они меня не хотели. Что хотели аборт, когда узнали, что я омега. Сказал, что Дон Хён — не его сын. Но он от той женщины, которую он по-настоящему любил. А я… просто ошибка. Просто ошибка. Он судорожно втянул воздух. Слова срывались. — А потом… потом было день рождения его новой жены. Я был там. Просто помогал маме. Ни с кем не разговаривал. И Дон Хён… он зашёл в комнату. Когда никого не было. Он начал приставать ко мне. Я отбился. Убежал. Он резко сел, руки сжались в кулаки. — Я рассказал им. Им всем. А они… они не поверили. Сказали, что “я всё выдумал”, что “он не мог так поступить”. Папа сказал, что я “просто ревную”. Они… защитили его. Голос сорвался. Он снова начал плакать. Беспомощно, как ребёнок. Сонхун (шёпотом): — Это… был не первый раз. Он делал это ещё до круиза. Он всегда… прикасался. Я молчал. Потому что думал… что, может, если я промолчу — меня хоть кто-то полюбит. Хоть когда-нибудь. Он замолчал. Хисын молча смотрел на него. Глаза полны слёз. Он не говорил ничего. Только медленно, с такой нежностью, как будто держал стекло, обнял его крепко. Хисын (едва слышно): — Я верю тебе. — Я здесь. — И я никуда не уйду. утро. Комната Хисына. 17 ноября. Первое, что почувствовал Сонхун — тепло. Не от солнца. От тела рядом. Он медленно открыл глаза. Хисын лежал рядом, не спал. Просто смотрел на него — с таким выражением, будто боялся, что тот исчезнет, если он моргнёт. Сонхун (шёпотом): — Ты… не ушёл? Хисын (тихо, улыбаясь): — Я обещал. Молчание. Но оно было лёгким — больше не давило. Хисын аккуратно провёл рукой по его волосам. Хисын: — Как ты? Только честно. Сонхун задумался. Ответить было сложно. Внутри всё ещё пусто, но уже не одиноко. Сонхун: — Я… не знаю. Устал. Но… чуть легче. Потому что ты… здесь. Хисын не ответил. Он просто протянул руку и взял ладонь Сонхуна в свою. Пальцы дрожали. Хисын (глухо): — Я не знал. Прости. — Прости, что не заметил. Прости, что не защитил. — Я бы всё отдал, чтобы вернуться в то время и быть рядом. Сонхун отвернулся. Слёзы снова подступили, но теперь это были не слёзы отчаяния — это было облегчение. Сонхун (тихо): — Ты уже здесь. Сейчас. Это… важно. Хисын сел на кровати, наклонился ближе, взглянул в глаза: Хисын: — Мы можем поехать к врачу. Или поговорить с адвокатом. Или… просто уехать отсюда. Хоть на край света. Куда хочешь. Я сделаю всё, что угодно. Только скажи. Сонхун молчал. А потом, почти невесомо: Сонхун: — Можно просто… пока остаться с тобой? Хисын кивнул. Без слов. Обнял его. Сонхун положил голову на его грудь. И впервые за долгое время закрыл глаза — без страха, без боли. следующая неделя. Дом Хисына. Сонхун оставался у Хисына. Каждый день был другим. Иногда он не вставал с кровати. Иногда просто смотрел в окно, пока на подоконнике копился холодный чай. Но Хисын был рядом — тихо, спокойно, без давления. Он никогда не спрашивал “ну ты уже в порядке?” Он просто был. Каждое утро он приносил завтрак — тосты, рис, горячий бульон. Иногда кормил с ложки, как ребёнка. Иногда ворчал шутливо: Хисын (дразня): — Ты снова ничего не съел? Тогда я откушу твою долю! И в какой-то момент Сонхун впервые… улыбнулся. Чуть-чуть. Уголками губ. Но Хисын это заметил. Через пару дней. Хисын зашёл в комнату с одеждой: Хисын: — Выбирай. Или ты сам решаешь, что наденешь, или я одеваю тебя в розовый спортивный костюм с ушками. Сонхун прищурился. Капризно, но тихо: Сонхун: — Ты издеваешься? Хисын (улыбаясь): — Ага. Значит, ты ещё живой. Следующий день. Хисын поставил на стол рамён. Сонхун сделал лицо. Сонхун (морщась): — Это… острое? Хисын: — А ты попробуй и узнаешь. Сонхун: — Если язык отвалится — я тебе тапком врежу. Хисын рассмеялся — и в его взгляде на миг промелькнула настоящая надежда. Через неделю. Они вместе смотрели фильм. Сонхун что-то прокомментировал с таким сарказмом, что Хисын фальшиво возмутился: Хисын: — Ну вот, вернулся мой капризный критик! Сонхун закатил глаза. Сонхун: — Я всегда был тут. Просто ты — глупый альфа, не видел. Хисын улыбнулся, чуть дрогнув: Хисын (тихо): — А вот это — мой Сонхун. Он обнял его за плечи, и тот не отстранился. Позже, ночью. Сонхун, уже засыпая, пробормотал: Сонхун (шёпотом): — Спасибо… что терпел меня всё это время. Хисын (в темноте): — Я не терпел. Я тебя… просто люблю. осенние каникулы. Дом Хисына. Они были неразлучны. Каждый день — вместе. Не потому что так надо, а потому что так хочется. Хисын будто боялся отойти даже на шаг. А Сонхун — уже не отталкивал. Он начинал возвращаться к себе. Медленно. Но уверенно. В один из дождливых осенних дней, когда за окном листья кружились, как живые, Хисын вернулся домой с пакетом. Молча зашёл в комнату, поставил пакет на кровать. Сонхун (лениво): — Что это? Хисын (гордо): — Миссия по спасению твоего настроения. Он вытащил: — Клубничный йогурт — любимый. — Клубника в шоколаде — он помнил, что Сонхун всегда её ел, когда было грустно. — Те самые шоколадки, которые тот всегда покупал в школьном автомате. — Даже лимонад с мятой — редкий, но Сонхун обожал его летом. Сонхун смотрел, молчал. Потом опустил глаза, будто не верил, что это всё — для него. Хисын сел рядом, слегка толкнул плечом. Хисын (улыбаясь): — Я запоминаю только то, что люблю. Сонхун прикусил губу. Глаза слегка затуманились. Сонхун (тихо): — Ты всё это помнишь?.. Хисын: — Конечно. Как я могу забыть, если каждый раз ты начинал лекцию: “Если в йогурте не настоящая клубника — это уже не йогурт, а обман.” Они оба рассмеялись. Сонхун впервые — легко, без боли. Он взял клубничный йогурт, открыл крышку, взглянул на Хисына: Сонхун (с мягкой улыбкой): — Ну ладно… ты пока побудешь в моём топе среди людей. Но недолго. Хисын: — Хватит и вечности. поздний вечер. Осенние каникулы. Комната Хисына. На улице моросил дождь. Он тихо стучал по окну, будто шептал им что-то успокаивающее. Сонхун лежал, укрывшись мягким пледом, рядом сидел Хисын. На кровати — гора фантиков от шоколада, пустые баночки из-под йогурта и остатки клубники. Телефон Сонхуна пиликнул. Джейк: «Вы где вообще? Вы исчезли! Даже Чонвон волнуется!» Сонхун слегка усмехнулся. Хисын заглянул через плечо. Хисын: — Напиши ему, что ты занят. Очень. Я в тебя инвестировал всю клубнику. Сонхун набрал: «Мы вместе. Всё нормально.» И отправил. Он отложил телефон, посмотрел на Хисына. Тот уже укладывался рядом, под один плед, будто это было самое естественное. Сонхун: — Мы… правда вместе? Хисын (тихо, твёрдо): — Не просто вместе. Мы — одно целое. Я не уйду. Никогда. Сонхун медленно, почти неуверенно, положил голову на его грудь. И Хисын обнял его. Точно, надёжно, как будто обещал всему миру: «Он в безопасности. И так будет всегда.» Позже. Тишина. Сонхун (еле слышно): — А если я снова стану… капризным? Хисын (улыбаясь): — Тогда я просто куплю больше клубники. И потерплю. Потому что люблю тебя — капризного, упрямого, настоящего. Сонхун заснул с лёгкой улыбкой. А Хисын — не спал ещё долго. Он смотрел на него, как на самое дорогое, что у него было. прогулка с друзьями. Тёплое осеннее солнце, парк. Чонвон тянулся за горячим кофе в бумажном стаканчике, Сону дразнил Джейка, который уже в третий раз пролил себе на кроссовки. Все смеялись. А Сонхун — тоже смеялся. Не громко, не напоказ — но настоящим смехом. Уголки глаз чуть прищурены, пальцы в тонких перчатках сжимают стакан с клубничным латте, который ему принёс Хисын. Джейк (в шоке): — Секундочку. Сонхун. Ты только что улыбнулся. Ты в порядке?! Это конец света? Сонхун (поднимает бровь): — Нет, это просто ты выглядишь, как мокрый мопс. Я не удержался. Чонвон: — Всё, он официально вернулся. Сону: — Да, теперь осталось только вернуть его вредность на максимум. Сонхун (ехидно): — А ты, Сону, верни себе стиль. 2015-й просит свои штаны обратно. Все дружно заохали. Даже прохожие оглянулись на хохот. А Хисын — он просто смотрел. Улыбался. Молча, но с такой гордостью, будто видел, как расцветает его собственный мир. ⸻ Позже, на лавочке. Сонхун сидел, уткнувшись в плечо Хисына. Пальцы сплелись. Сонхун (шепчет): — Я даже не думал, что могу снова вот так… смеяться. Не притворяясь. Хисын (наклоняясь к уху): — Ты всегда был живым. Просто кто-то пытался тебя сломать. Но я здесь, чтобы всё собрать обратно. Сонхун: — Ты меня не починил. Хисын: — Знаю. Я просто дал тебе быть собой. возвращение в школу. Первый день после каникул. Коридоры гудели от голосов, звонки, шаги, смешки. Но когда Сонхун и Хисын вошли вместе — словно кто-то нажал на паузу. Медленно, но уверенно, Сонхун шёл рядом с Хисыном. Его плечи — расправлены. Подбородок — чуть выше обычного. А в глазах — огонь, который не видел никто уже давно. Чон Реон, сидя на подоконнике, окинул его быстрым взглядом. Чан Уджин молча встал, когда увидел, как Хисын крепко держит его за руку. Кто-то из младших шепнул: — Это… Сонхун? Он же… — Ага. Он снова здесь. Сонхун остановился у своего класса. Повернулся к Хисыну. Сонхун (тихо): — Спасибо, что не отпустил. Хисын: — Я бы держал даже, если бы ты меня выталкивал. И он чуть коснулся пальцем его щеки, коротко, но с теплом. Никто не смеялся. Никто не шептался. Сонхун вошёл в класс. У него больше не было страха. столовая, обед. Сонхун сел за стол. Суну пытался рассказать шутку, Джейк махал ложкой, Чонвон по привычке пытался есть и одновременно печатать. Сонхун засмеялся — громко, без стеснения. Сонхун: — Суну, ты правда думаешь, что это смешно? Даже Джейк шутит лучше. А он — австралиец. Джейк (обиженно): — Эй! Это что, расизм? Хисын (улыбаясь): — Это Сонхун. Он просто снова с нами. Все заулыбались. Без фальши. Без жалости. Только тепло. Сонхун и Хисын сидели вдвоём. Ветер трепал волосы, небо становилось темнее. Хисын обнял его за плечи. Сонхун: — Я не думал, что смогу так жить. Без страха, без боли… — И с тобой. Хисын (взгляд в небо): — А я всегда знал, что ты справишься. Потому что ты — самый сильный из всех нас. вечер. Дом Хисына. 20:47. На улице уже темно, но в комнате Сонхуна — мягкий тёплый свет. Всё спокойно. Они вдвоём, в пижамах, сидят на полу, обложенные подушками и пледом. На ноутбуке — дорама на фоне, но никто особо не смотрит. Клубника в шоколаде почти закончилась, чай остыл. Хисын положил голову на плечо Сонхуна. Хисын (тихо): — Ты всё ещё думаешь, что тебя невозможно полюбить? Сонхун чуть повёл плечом, но не ответил. Он смотрел вперёд, будто боялся повернуться. Хисын (глухо): — Потому что я в тебя давно. И всё ещё. Он поднял голову, посмотрел на него. Сонхун медленно повернулся. Их взгляды встретились. Тишина. Тёплая. Живая. Сонхун (шёпотом): — Я не знаю, что сказать. Хисын: — Ничего не надо. Он медленно приблизился, давая время отстраниться. Но Сонхун — остался. Он закрыл глаза первым. И тогда Хисын поцеловал его. Мягко. Осторожно. Как будто боялся сломать. И в то же время — с таким вниманием, будто больше ничего не существовало. Сонхун ответил — неуверенно сначала, дрожа. Но потом чуть подтянулся ближе, его ладонь легла на шею Хисына. Когда они отстранились — у обоих на губах была тёплая улыбка. Сонхун (тихо): — Я… не знал, что это может быть вот так. Хисын: — А это только начало. Он снова притянул его к себе, на этот раз в объятия. И Сонхун позволил. Лёг на грудь, закрыв глаза. Так они и остались — рядом, любимые, спокойные. И впервые за долгое время — в безопасности. 19 Декабря.Утро Сонхун проснулся один. Хисына рядом не было — только аккуратно заправленное одеяло и тишина. Телефон лежал без уведомлений. Никаких сообщений. Ни от Джейка. Ни от Сону. Ни от Чонвона. Даже Хисын не написал ни слова. Сонхун (мысленно): — …они забыли? Он встал, пошёл на кухню. Пусто. Холодильник почти пустой, только вода и йогурт. Он сел на диван, укутался в плед, включил музыку и тихо смотрел в окно. Город жил своей жизнью. А у него сегодня — день рождения. И никто не вспомнил. ⸻ Сцена: вечер. 18:00. Сонхун всё ещё был дома. Он даже не переодевался. Просто сидел и молча листал ленту в телефоне. Пока не услышал звонок в дверь. Он встал. Неохотно подошёл. Открыл. И… застыл. На пороге стоял Хисын — в пальто, с огромным букетом бело-розовых пионов, с блестящей коробкой в руках и с широкой, чуть виноватой, но счастливой улыбкой. Хисын: — С днём рождения, Хуни. Прежде чем Сонхун успел что-то сказать, из-за его спины выскочили Сону, Джейк, Джей и Чонвон с криками: 🎉 «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!!» 🎉 Сонхун сделал шаг назад — шок, глаза расширились, он выронил плед. Сонхун: — Ч-что?.. Сону (смеясь): — Мы тебя развели! Всё по плану. Джей: — Мы специально молчали, чтобы устроить тебе шок. Джейк: — Ты думал, мы забудем? Хаха, никогда! Чонвон (показывая коробку): — А это — тебе. От всех нас. Но откроешь позже. Там нечто особенное. Сонхун просто стоял. Он не мог поверить. Он не знал, что сказать. А Хисын сделал шаг вперёд, поставил коробку на тумбочку и обнял его одной рукой, протягивая букет. Хисын (мягко): — Ты для нас слишком важен. Просто прости, что сегодня ты чуть-чуть погрустил. Но мы это искупим. Обещаю. чуть позже. Вечер. Гости расселись по дому. Музыка, свечи, шарики, любимая еда Сонхуна — всё продумано до мелочей. Даже клубника в шоколаде на отдельной тарелке. Сонхун стоял в углу комнаты и смотрел на всё это. На Джейка, который криво режет торт. На Сону, который уже танцует под музыку. На Джей, который чинит гирлянду. И на Хисына — который просто смотрит на него. С любовью. Сонхун подошёл к нему. Тихо. Обнял. Просто обнял, крепко. Без слов. Сонхун (шепчет): — Я… думал, я снова один. Хисын: — Никогда. Больше — никогда. утро. 20 декабря. Дом Хисына. Комната была залита мягким светом. Сквозь шторы пробивалось зимнее солнце. Тепло. Тихо. Спокойно. Сонхун спал, уткнувшись носом в подушку. Его волосы чуть растрёпаны, дыхание ровное. На запястье — браслет, сверкающий в луче света. На груди — ожерелье, которое он не снял даже на ночь. Хисын лежал рядом. Не спал. Он смотрел. Смотрел на него, как будто всё ещё не верил, что может вот так — проснуться рядом. Тихо, медленно, он поднялся на локте и аккуратно убрал одну прядь со лба Сонхуна. Хисын (шёпотом, почти не дыша): — Доброе утро, Хуни. Сонхун чуть пошевелился, приоткрыл один глаз. Сонхун (сонно): — Угу… ещё рано… Он спрятался обратно под одеяло. Хисын улыбнулся. И медленно склонился ближе, прижав губы к его лбу. Потом — к щеке. И, наконец, нежно коснулся его губ. Поцелуй был мягким. Чистым. Как будто говорил: «Ты здесь. Я с тобой. И всё в порядке.» Сонхун открыл глаза. Немного сонный, но уже с улыбкой. Сонхун (шепчет): — Хисын… Ты меня каждый день будить так будешь? Хисын (смеясь): — Если не прогонешь — да. Сонхун (шутливо): — Тогда я разрешаю. Только с клубникой утром. Хисын: — Уже готовлю. А потом снова целую. Сонхун потянулся, обнял его за шею и притянул ближе. Сонхун: — Тогда не иди. Ещё чуть-чуть полежим. Хисын (улыбаясь): — Сколько угодно. Ты — мой дом, Хуни. утро. Кухня Хисына. Сонхун стоял у плиты в футболке Хисына — слишком длинной, почти до середины бедра. Волосы слегка влажные после душа, а на щеке — неубедительная мука, которую он зачем-то пытался стереть. Сонхун (ворча): — Я вообще-то не обязан готовить. У меня вчера был день рождения. Хисын (с улыбкой, сзади, в фартуке): — А я вообще-то готовлю тебе сюрприз-завтрак. Ты просто захотел сам мешать блины. Хотя мешаешь уже двадцать минут. Сонхун: — Я просто… хочу, чтобы идеально. Хисын (подходит ближе): — У тебя и так всё идеально. Он приобнял его сзади, положив руки поверх его — и вместе они аккуратно размешали тесто. Сонхун слегка покраснел, но не отстранился. Хисын (шёпотом у уха): — Ты в моей футболке… готовишь завтрак… с браслетом на руке. Я, наверное, сейчас самый счастливый человек в мире. Сонхун (тихо): — Тогда не отпускай. Никогда. Хисын: — И не подумаю. ⸻ Через 10 минут. Завтрак готов. На столе — блины с клубникой и кремом, горячий чай и та самая клубника в шоколаде, что осталась с вечера. Сонхун сидит на стуле, болтая ногой, браслет поблёскивает на запястье. Сонхун: — У меня ощущение, что это первый раз… когда я по-настоящему чувствую, что проснулся не просто в чужом доме. А у себя. Хисын (тихо, с улыбкой): — Потому что ты дома. Ты у нас. Ты у себя. 20 декабря. Зимний парк. 15:42. Снег тихо падал, словно в кино. Воздух был морозным, свежим, но не кусачим. Всё вокруг покрыто лёгкой белой пудрой. Сонхун и Хисын шли рядом, плечо к плечу, в парных тёплых шарфах — один чёрный с белыми полосами, второй белый с чёрными. Хисын держал Сонхуна за руку. Спокойно. Не на показ. Просто… так, как будто это самое естественное в мире. У Сонхуна на шее — бриллиантовое ожерелье, аккуратно выглядывающее из-под воротника. На руке — браслет с гравировкой. Его пальцы иногда поглаживали его, будто напоминая себе, что это всё — не сон. Сонхун (улыбаясь, глядя на небо): — Раньше я ненавидел зиму. Но сейчас… она мне даже нравится. Хисын: — Потому что теперь она — с теплом. Сонхун сжал его руку чуть сильнее. ⸻ Сцена: неожиданная встреча. Из-за поворота парка вышли Джейк и Чонвон. В руках кофе, громко спорят, чей плейлист лучше. Они резко остановились, когда увидели парочку. Джейк (удивлённо): — Оу… вау. Вы даже шарфы теперь парные носите? Чонвон (подмигивая): — И браслет на месте… Ты — мой дом, Хуни, да? Сонхун слегка покраснел. Раньше бы он отвернулся. Промолчал. Но не сейчас. Он посмотрел прямо, чуть приподнял подбородок и уверенно ответил: Сонхун: — Ага. И это правда. Джейк (улыбаясь): — Честно? Я рад за тебя. Ты сияешь, Хуни. Чонвон: — Даже слишком. Я начинаю слепнуть. Оба хороши. Все рассмеялись. И пошли дальше вместе — по заснеженной дорожке, в разговорах, с горячим кофе и теплом внутри. Сонхун идёт чуть впереди, его волосы развевает ветер. Ожерелье сверкает в свете зимнего солнца. На руке — браслет. Он улыбается. И впервые за долгое время — ему не страшно, что его видят. Потому что теперь он знает, кто он. И знает, с кем он. 31 декабря. Новый год. Крыша. Сеул. Город шумит в ожидании полуночи. Сверху видно огни, фейерверки, огонёчки на улицах. На крыше тёплого дома стоят двое — Сонхун и Хисын. В тёплых пальто, в тех самых парных шарфах. Сонхун держит в руках горячий шоколад. На руке — всё тот же браслет. На шее — ожерелье. Сияющее, как и тогда. Только теперь — он носит его с гордостью. Хисын (смотря вдаль): — Знаешь… Прошёл ровно год с той ночи, когда я почти потерял тебя. Сонхун (тихо, но уверенно): — Но ты не отпустил. И я остался. Он повернулся к нему. Глаза ясные, спокойные. Сонхун: — И знаешь что? Хисын: — Что? Сонхун: — Я больше не боюсь. Ни себя, ни прошлого. Потому что у меня есть ты. Он взял Хисына за руку. Крепко. Сонхун: — Ты не просто мой дом. Ты — моя жизнь. Хисын едва успел улыбнуться, прежде чем Сонхун наклонился и поцеловал его. Прямо в момент, когда где-то вдали начали отсчёт: 10… 9… 8… Их поцелуй был тёплым, долгим, будто время остановилось. 3… 2… 1… 🎆 БУМ. Небо взорвалось салютами. Светом. Музыкой. А они всё ещё стояли, обнявшись, прямо под этим светом. Сонхун (шепчет ему в ухо): — С новым годом, мой Хисын. Хисын (улыбаясь): — С новой жизнью, мой Хуни. Они остались на крыше ещё долго, согревая друг друга, смотря, как над городом вспыхивают огни. И в этой тишине, в этой высоте, было только одно чувство: 💛 Они вместе. Навсегда. 🌟 Конец. 🌟