Карточный домик.

— Как тебе? — Охренеть! Ты где так научился? Хлопья снега кружили над глухим особняком. Сосны сонно склонились над взъерошенными макушками. Было темно, наверное, стояла глубокая ночь. Этого Данила и Руслан не могли знать наверняка — заигрались. — Мой отец каждую зиму устраивает охоту на дичь. Говорит, это помогает ему отвлечься. — Да ну. Странный у тебя папаша, — Данила ткнул Руслана в плечо. Было холодно. Мороз щипал Данилу за щеки долго, сильно и больно. Слой эпидермиса на теле будто трескался, становился похожим на матовые чешуйки золотых рыбок. Ороговевшие кусочки кожи на губах тоже намертво примерзли, как будто Кашин всю жизнь или даже больше страдал хейлитом. — Не, он просто знал, насколько это прибавляет ему пафоса. Согласись, что я круто смотрюсь с ружьём. — Очень. Данила обхватил Руслана руками за шею, слегка приподнялся и настойчиво приблизился. Пальцы в варежках из мериносовой шерсти слегка поцарапали красные щеки. Зрачок Данилы ковылял от лица Руслана до кончика собственных ботинок, укутанных снегом. — Что? Прямо здесь? — Не, — Данила улыбнулся, — я же примерзну нахрен. Кашин коснулся холодных, но мягких губ: проверил, сколько ему дозволено. Оказалось, дозволено ему вообще всё. Данила целовался медленно, почти дразнясь. Ему нравилось провоцировать Руслана, подстёгивать его к действиям, ловить на нужде. Знать, насколько сильно он нужен ему сейчас, здесь, посередине этого леса, когда любая разумная тварь уже спит, прижавшись к стенам своей берлоги. Он прикусил нижнюю губу Тушенцова, тот что-то довольно промычал ему в ответ, тихо, только ему. Экстаз пробил дрожью по ногам, когда Данила отпрянул прочь. — Сохрани силы. У нас ещё вся ночь впереди. — Да? Покажешь что-то новенькое? — Руслан, весь запыхтевший от трепета, улыбнулся. — Мы оттянемся, как звёзды в порно. За массивными елями что-то зашевелилось. Испуг заставил резко оглянуться, адреналин зашуршал по венам. Страх, почти животный, вынудил взглянуть в непроглядную тьму. — Видел? — Руслан ткнул стволом ружья в сторону мятежного леса. — Нет. Наверное, показалось. Может, медведь. — Медведь? Шутишь? Он нас сожрёт. — У тебя ружьё. — Да, у меня ружьё, но ты думаешь, что мы его завалим? Он, блять, раза в три больше нас. — Так, погоди, я посвечу, а ты проверь, что там. Данила неуклюже выудил телефон из правого кармана, снял варежки и несколько раз неудачно тяпнул пальцами по экрану. Такие фокусы не показывал сам Гарри Гудини в лучшие годы. — Ну что там? — Погоди, ничего не вижу. Свет порхал от сосны к сосне, от ели к ели, но за тёмными деревьями не оказалось ни следа. В экстренных ситуациях мозг сам додумывает то, чего не было. Напуганный человек слышит и видит всегда лучше: так работают инстинкты самосохранения. Страх, всё время державший их за шкирку, как кошка своих котят, медленно отступил. — Боже. Боже! Я думал, нас уже загрызёт какая-то сволочь. — Не бери в голову, — Руслан с облегчением опустил ружьё. Из-за ели снова послышался шорох, но теперь, не успев включить телефон, Данила вскрикнул от ужаса. — Олень! Сраный, мать его, олень! Руслан не успел закрыть Даниле рот — животное ринулось прочь. Тушенцов крепко схватил ладонь Кашина. — Быстрее! Догоним. Началась погоня. Темно. Ботинки застревают в снегу. Деревья. Луна. Слышно, как ковыляет оробевший олень. Слышно, как он дышит, и видно, как уносится прочь. Данила так не бегал со времён школьных соревнований. Дыхание сбилось. Кашин никогда не дышал носом при беге — его это сбивало. Он открывал рот как можно шире, а мороз с удовольствием нырял в самую глубь, обжигая стенки горла. Руслан не отпускал его руку до самого конца, ружьё он удерживал одной рукой, видно, дотащить Данилу для него было в приоритете. Они вдвоём припали к земле. Руслан дал безмолвный жест, показал, что надо молчать. Животное было в метрах двадцати пяти. Напуганное, дёрганное, с цепким, застывшим в глазах страхом. Тушенцов пихнул ружьё Даниле. — Хочешь пострелять? — сказал он шёпотом. — Я сегодня впервые ружьё научился держать, а ты мне предлагаешь завалить оленя? — Надо же с чего-то начинать. Ну же, давай. Если упустим, то и ладно, — Руслан выглянул из-за поваленного дерева и быстро нырнул обратно. — Всё, тихо. Данила прицелился. Перед ним маячила чёрная фигура. Уставшая, шатающаяся из стороны в сторону, явно смятённая с толку. Чёрное пятно растеклось прямо на глазах. Холодные пальцы не могли нажать на курок — страшно. Страшно, что не попадёт: не убьёт, а лишь ранит. Раздался выстрел. Руслан прикрыл уши и зажмурился. Данила неуверенно взглянул вперёд. На месте оленя теперь было пусто. Он прижал ружьё к себе, на случай, если тот ещё жив. Где-то позади него зашевелился Руслан. Кашин осторожными шагами подкрался к деревьям. Взгляд помутнился от окровавленного снега, от тела, охваченного им же, от запаха пороховых газов, от осознания убийства. Сзади себя он услышал тяжёлый хрип Тушенцова. — Что ты сделал? Ружьё выпало у Кашина из рук. Пуля прошла сквозь слои одежды прямиком в районе сердца. Он прикрыл уши. Да думай же! Нет. Нет, наверное, уже поздно. Он упал на колени, закрыл лицо руками. Сердце трепещало как бешеное. Данила забыл, как дышать. Он учился снова, быстро, пока у него ещё было время. Перед ним лежал труп мужчины; старого, ветхого, небольшого роста. Грубая ткань его одежды в области груди насквозь пропиталась кровью. Тяжёлые веки были полуприподняты, а из-под нависших ресниц серел тусклый и неподвижный стеклянный зрачок. — Что ты сделал?! — крикнул Руслан громче. Он стянул с головы шапку. — Боже, ты его убил. Данила, ты его убил. Он мёртв. — Нет. Нет, — взгляд Данилы застыл на хрустальном снеге. — Нет. Данила краем глаза видел, как рядом бродит из стороны в сторону Руслан. Его трясло от ужаса, от самого настоящего ужаса. Он поднял голову в ночное небо и чуть не закричал от страха, подкатившего к горлу. — Руслан, — Данила почувствовал, как скатываются по щекам слёзы. — Меня посадят. Меня посадят, твою мать! Я его убил. Боже. Я убил. Ты понимаешь? Мне всего семнадцать, а я буду сидеть. Я его убил! — Успокойся! — крикнул Руслан, подсаживаясь ближе. — Нам надо что-то сделать. — Брось! Я сдохну в тюрьме. Я убил человека. Я убил. Он мёртв. Мёртв! Пиздец. Это пиздец. Руслан крепко обнял Данилу, прижал к груди, возможно, чтобы никто не кинулся на крики Кашина. Кто знает, может, они здесь не одни. — Я его не видел. Честно. Я... я не хотел. Клянусь, я не видел, что там кто-то шёл. — Я понимаю, — признаться честно, Руслан вообще ничего не понимал. — Нам надо спрятать тело. — Что? — Помоги мне. Руслан начал копаться где-то позади, Данила не мог пошевелиться. Боже. Он стал убийцей за один вечер, приравнял себя к тем, кто забирает чужие жизни. Он это сделал. Он будет отвечать перед законом, его посадят, дадут срок, он потеряет лучшие годы своей жизни, и плевать, что его будут судить как несовершеннолетнего — он всё равно это сделал. Данила сильнее затрясся. Руками он чуть не вырвал себе бронзовые локоны, истерично, судорожно и невольно, если бы его не окликнул Руслан, вернув в чувства. — У меня дома есть спальный мешок. Спрячем тело в нём и скинем в воду. — Нет! О Боже. — Возьми себя в руки, Данила. Мне тоже...нелегко. Мне страшно, понимаешь? — Они меня убьют! Что я наделал? Руслан, скажи мне, что я сделал! — Тише. Данила снял варежки и холодными пальцами собрал свои слёзы. Он не хотел открывать глаза и не хотел смотреть ни на кого, кроме Руслана. Он не хотел увидеть тело снова. — Я сейчас приду. — Не бросай меня! Пожалуйста. — Я правда сейчас вернусь. Данила, пожалуйста, успокойся. Мне тоже надо прийти в себя. Данила не заметил, как быстро пропал Руслан за силуэтами деревьев. Он просто почувствовал его отсутствие, почувствовал, как стало тяжелее внутри. Кашин невольно захотел взглянуть на мужчину ещё раз, убедиться, что он не ошибся. Хотел заверить себя, что ему это показалось. Тело было на месте, по-прежнему неживое. Никакие убеждения тут не сработали вовсе — глаза не обманешь. Это грязное пятно на всю жизнь, на всю оставшуюся жизнь, которая, кажется, уже была обречена. Руслан коснулся плеча — Данила чуть не отпрыгнул в сторону. — Рядом с озером есть камни. Нам надо положить их в мешок, чтобы тело не всплыло. Течением его, наверное, унесёт куда-нибудь дальше, а потом...всё. — А если всплывёт? — Не всплывёт. По крайней мере, не сейчас точно, а потом им нечего будет доказывать. Руслан сжал руки Данилы крепко в своих. — Верь мне. У нас нет другого выбора. Тушенцов упаковывал тело сам, без помощи Данилы. Кашин в то время, прижавшись к дереву, старался сдержать в организме всё, что скопилось при виде этого зрелища. Так плохо ему не было никогда. Только вид крови вызывал у него отвращение, не говоря уже о трупе, лежащем у самых ног. Он истерично смеялся, плакал, хватался за голову, размазывал слёзы по лицу, но ничего не помогало. Абсолютно ничего. Тогда он и понял, что это чувство останется с ним на всю жизнь, прилипнет к нему, как хвойная смола, вобьётся в голову и останется жить там. Чувство неприятное, скользкое и мерзкое — такое, что ощущают, наверное, все убийцы. Они шли к замёрзшему озеру. По всей площади разлёгся плотный слой льда — была крепкая зима. Данила стоял, обхватив себя за плечи. Он не замёрз, нет, наверное, был больше потрясён. Он просто смотрел, как Руслан ледорубом крошит лёд на маленькие кусочки. — Помоги мне, — глухо донеслось впереди. Спальный мешок, засыпанный до краёв камнями и закрывающий собой тело, со всплеском упал в ледяную воду и медленно начал идти ко дну. Руслан взял Данилу за ледяную руку. Они вместе смотрели, как тонет ошибка, совершённая ими несколько лет назад. Они вместе были там, вместе переживали то же самое, что и мужчина, навсегда канувший в Лету. В тот момент Даниле звонила мама: наверное, убедиться, что всё в порядке. Но телефон, уже разряженный, медленно гряз в снегу. — Многие из нас совершают ошибки. Да, наверное, это самая распространённая практика среди людей. И никто не может нас осуждать, верно? Мы люди, а значит, нам свойственно это делать. Сотня глаз заинтересованно провожает Руслана до самой трибуны. М-м, классические оксфорды из лаковой кожи. — Но мы должны двигаться, смотреть вперёд. Моя задача заключается в том, чтобы сохранить ваши средства и гарантировать лучшие цены на рынке, обеспечить вам комфорт и уют в апарт-комплексе, расположенном в перспективном районе города с развитой инфраструктурой и отличной транспортной доступностью. Предлагаются квартиры различных планировок и площадей с отделкой "под ключ", современной техникой и панорамными видами. Ещё немного, и Руслан устанет смотреть на эти лица. — Рынок недвижимости демонстрирует стабильный спрос на современные апартаменты. Наше конкурентное преимущество – уникальное сочетание цены, качества, местоположения и предлагаемых удобств, таких как фитнес-центр, бассейн и охраняемая территория. Сложно сосредоточиться. Письмо плывёт перед глазами. Текст, текст, текст. Воспоминания. Что Руслан помнит? Почти ничего. Почти ничего после того дня. — Прогнозируется достижение точки безубыточности в течение двадцати четырёх месяцев. Основные источники финансирования – собственные средства и банковский кредит. Ожидаемая рентабельность продаж составит пятнадцать процентов к концу третьего года реализации проекта. Думай о том, что ты говоришь. — Проект будет реализован опытной командой профессионалов в сфере недвижимости, маркетинга и финансов. Структура управления предусматривает чёткое распределение обязанностей и эффективную систему контроля. Проект обладает высоким потенциалом для успешной реализации и получения значительной прибыли. Грамотное управление, эффективная маркетинговая стратегия и уникальные преимущества комплекса гарантируют его востребованность на рынке недвижимости. На этом у меня всё. Руслан не помнит, как удалялся от света, насколько быстро он выбежал на улицу и сел в машину. Аплодисменты всё ещё эхом раздавались у него в ушах. Надо было срочно ехать в другой город. Сейчас же. По радио грохотала какая-то чушь. Диктор со своей коллегой что-то лепетали на фоне, но их слова, словно детская нелепица, расползались по салону авто. Позади него, в сумке, лежало свежее письмо. Тушенцову пришлось своими усилиями оживлять память. Так долго он не думал об этом, так долго этого не вспоминал, что сейчас всё пережитое накинулось на него ядовитой волной. И вот ему снова семнадцать. И вот он снова сметает окровавленный снег. И... Боже! Руслан резко свернул. Он чуть не врезался в прошмыгнувшую мимо машину. От столкновения его отделял один гудок. Фары проезжающих авто отражались бликами в его карих глазах, теперь уже очень уставших и измотанных. Ему было так необходимо, чтобы кто-нибудь навёл порядок в этой суете, в этом комке бессвязных воспоминаний, ощущений, вкусов и запахов. Ему нужно было, чтобы кто-нибудь заблокировал ему память. Снова, как это случилось несколько лет назад. Он поднялся вверх по незнакомой лестнице, проверил несколько раз, нормально ли лежит прическа и не помялась ли его одежда. Руслан за всё это время наработал в себе какую-то излишнюю и неправильную любовь к перфекционизму, и даже это казалось ему вполне логичным и обоснованным. «Соберись, Боже, соберись», — Руслан хлопнул себя по щекам. — «Как маленький ребёнок, ей-Богу». Почему же так сложно? Почему так тяжело копаться в прошлом? Он несколько раз постучал в дверь. В ответ следовала тишина, знакомая и привычная, совсем не страшная, а, наоборот, умиротворяющая. Руслан уже почти развернулся, когда за дверью кто-то зашевелился. Он впервые за долгое время увидел эти зелёные глаза, но уже потускневшие и выцветшие, лёгкие веснушки и искусанные губы, рыжие волосы, закрывающие лоб. Запах. Учуял знакомый запах. — Привет, — как-то неуверенно вымолвил он, улыбаясь то ли от удивления, то ли из вежливости. — Привет, — Руслан сам не заметил, как улыбнулся. Всё это время они отчаянно бежали друг от друга, от себя, от того, что случилось, но сейчас, находясь на дистанции меньше двух метров, они больше не хотят бежать. Не хотят каждую ночь думать о том, как всё могло быть иначе, как одна их ошибка разрушила три жизни. Они хотят знать, что имеют право на жизнь, что имеют право жить без постоянного преследования. Даниле было плевать, он ринулся в объятия Тушенцова, как утопающий в спасательный круг. Ему нужно было прижаться плотнее, почувствовать тепло, знать, что его ношу разделяют, что он такой не один. Он не один постоянно об этом думает. Они сидели в гостиной. Кашин батрачил на кухне, пытался найти какое-то дорогое вино, которое ему подарили на прошедший день рождения. Руслан сидел в кресле, не знал, как аккуратно подобраться к теме, как рассказать Кашину о том, почему он вернулся, или, точнее, почему он обязан был вернуться. — Как ты? — Данила звенел бьющимися друг о друга бокалами. Руслан вытащил из его хватки вино — боялся, что упадёт. — В порядке. А ты? — Вполне спокойно, — Данила обошёл стол и сел в кресло напротив. Руслан точно не так представлял себе эту встречу. — Ты изменился, — Руслан неумело разглядывал Данилу, как какой-то экспонат. — Точно всё в порядке? Ты так исхудал. У тебя цвет кожи болезненный. — Да. Всё нормально, честно. — Прошло десять лет. — Вроде много, а я вроде и не почувствовал. — Это да, — Руслан улыбнулся. На комоде слева стояли иконки. Десять лет назад Тушенцов и не поверил бы, что Данила обзаведётся такой атрибутикой. — Ты теперь... верующий? — Руслан даже не знал, как корректно подобраться к этой теме. — Да, немного. Ну, как немного. Мне надо было всё это как-то пережить. Я думал, поможет. — И как? Помогло? — Не думаю, но жить стало чуточку легче. Руслан хорошо распробовал вино, на кончике языка всегда красовалась сладость, а дальше — кислотность. Виноград был спелым, урожай — хорошим. Если бы жизнь была вином, то Тушенцов разбил бы свой бокал. — Кем работаешь? — По-разному. От работы к работе. Тяжело оставаться на одном месте, — Кашин интенсивно болтал ногой. — А ты? — Пиар-менеджер в сфере недвижимости, также пиар-менеджер для работы с девелоперами. — Да? Я думал, отец пристроит тебя к себе. — Он хотел, но я этого не особо хочу. Мне бы не хотелось всю жизнь проторчать у него в тени. Данила рассмеялся. — Даже так? — Ага. В горле сушило от нарастающей неловкости, и Руслан, как раб своих потребностей, пил дальше. — У тебя был кто-нибудь? — Были какие-то интрижки, но мне было не до этого, — Данила щедро лил себе вина. — У тебя? — Пять месяцев назад разошёлся со своей девушкой. Бывшей девушкой. — Не поделили что-то? — Просто со временем поняли, что не подходим друг другу. Разошлись на мирной ноте. — Ясно. Повисла тишина. Руслан ждал этого вопроса, ждал так, как Пенелопа ждала возвращения Одиссея. — Так... почему ты пришёл? — Мне недавно пришло письмо от некой Василисы. Я не сразу понял, кто это, но, прочитав письмо, всё встало на свои места. Наш дом находился недалеко от глухой деревни, помнишь, я тебе рассказывал? Она оттуда. Это был её дед. Он вышел той ночью... Хрен знает зачем. Она единственная в семье, родителей у неё нет, был только дед. Потом... потом его не стало. Она поехала в город, решила, блин, отучиться на копа, взяться за это дело спустя время. Погоди, — зрачки у Данилы уже сузились, как у кошек от страха, — расследование неофициальное, нам ничего не грозит. Она просто расспросит нас и всё. Мы уедем, и всё будет как прежде, хорошо? — Нет. Нет, я не буду этого делать. — Данила, успокойся, — Руслан слегка приподнялся с кресла. — Заткнись! Я не буду. Я не пойду туда. — Ты понимаешь, чем это нам грозит? Мы отказываемся от показаний, ты понимаешь, на что это похоже? — На то, что я его убил? На то, что я преступник?! — Тише. Руслан измерял свои шаги аккуратно и размеренно, с опасением, что Данила швырнёт в него бокал, который уже несколько секунд сжимал с такой злостью, с какой Вьетнам относился к Пол Поту. — Тише, Данила. Всё хорошо. — Нет, не всё, — Данилу чуть ли не трясло от ужаса. — Всё совсем не хорошо. Руки Руслана припали к его щекам, тёплые, почти родные, забытые и ласковые. Большими пальцами Тушенцов проходился по его уже выраженным на щеках скулам. Глаза у Кашина выдавали не злость, а страх. Он был напуган и смятён. Много лет он жил в кошмаре, много лет он болтался на этой мёртвой петле, и наконец из-под ног у него выбили табуретку. — Нам просто надо будет сохранять спокойствие, хорошо? — Ладно. Только закрой мне рот. Даниле надо было более корректно формулировать свою просьбу. Руслан не знал, что играло у него в голове в тот самый момент, когда он поцеловал Кашина. Наверное, он думал, что Данила всё ещё в нём нуждается, думал, что им всё ещё по семнадцать и всё можно изменить по щелчку пальца. Кашин отлип первым. — Я имел в виду там, когда будем давать показания. — А, ясно, — Руслан отвёл глаза в тот самый момент, когда это сделал Данила. — Извини, я выпил. — Я тоже. Кашин решил играть по-крупному. Он подошёл к столу, взял бутылку, протёр горлышко и выхлебал с горла столько, сколько хватило ему до тяжёлой отдышки. Да, чем-то на старого Данилу это всё же смахивало. — Я скучал. Руслан не видел ничего, кроме Данилы. Края комнаты были мыльными, как на картинке у старой камеры. Это было знакомо. Вполне знакомо. Тушенцов уже испытывал это раньше: это волнение, этот снисходительный взгляд на себе, видел эти жесты, видел это лицо во всех самых тёплых воспоминаниях и с разных ракурсов. Кашин подошёл ближе, и стало ясно — он действительно изменился. Не только внешне, но и внутренне. Они повзрослели. Пропала подростковая нелепая страсть, пропали глупые смешки и неловкость. Всё это навсегда кануло в пропасть. Влажные губы Данилы припали к шее Руслана. — Я тоже. Тушенцов не помнит, как его тело оказалось приковано к Даниле. Он так давно не слышал этот голос так близко к своему внутреннему, не чувствовал этих ногтей, впивающихся в кожу, не слышал этих глухих шлепков, грязно бьющихся о хлипкие стены комнаты. Ему давно не было так хорошо рядом с кем-то. Несколько лет назад они приняли решение разойтись, чтобы больше никогда не вспоминать о "трагедии" — так они помечали её для себя — и вот теперь они снова вместе, целуются и шепчут что-то абсолютно глупое, грязное и бессмысленное. Лучше бы это был просто секс. Данила укусил его в плечо. Он всегда так делал, когда был на грани, и это Руслан знал хорошо. Он знал даже больше. Десять лет. Десять, мать его, лет он не вспоминал о существовании Данилы Кашина, но поплыл при первом же упоминании. Это было его обаяние, его личико, эти зелёные глаза, эти губы. Бог не обделил Данилу Кашина ничем. Руслан отточил темп и движения почти до идеала, двигался не слишком грубо и не слишком нежно одновременно. Он давал Даниле фору. Кровать скрипела под натиском тяжёлых движений, проваливалась внутрь, изгибалась, как сам Кашин. Стоны Данилы проходили от паха до самого горла, они вырывались с каждым неровным движением, с каждым безобразным касанием к телу. Закончили они вместе, а затем, не говоря ни слова, просто легли рядом. Не нужно было объяснений или каких-либо изречений. Они понимали, что не обсудят это ни завтра, ни послезавтра, ни на этой неделе, вообще никогда. Это просто не имело значения. Тушенцов всегда спал крепко и, пока спал, часто жался к Даниле, сам того не понимая. Данила же спал плохо, и так было всегда. Несколько раз он просыпался, но не решался выбраться из объятий — всё время ему что-то мешало, боялся, что после этого Тушенцов его отпустит. Босые ноги липли к полу. Он брёл к столу с тяжестью великана, но взглянуть на письмо ему хотелось больше, чем спать. Данила снова почувствовал тошноту, подступающую к горлу. Его поймают. Она всё узнает, узнает до мельчайших событий, будет спрашивать об ощущениях, которые испытывала Данила, когда убивал её деда, спросит о том, как они скидывали в ледяную воду труп с камнями. И что тогда будет? Руслан стоял в дверном проёме. Он знал, что Данила попробует прочитать письмо и не мог этому помешать. Ему нужно было это знать, как бы горько это ни звучало. Столько времени было потрачено зря. Столько времени было потрачено и будет потрачено на сожаления. Иконы с непоколебимостью во взгляде смотрели на Данилу: похоже, они ещё долго не смогут его простить.