Другая девушка

Её черные волосы, это безупречное каре, для Рюджин всегда казались самой прекрасной картиной, что мир когда-либо видел. Сегодня они были распущены, и Юна провела по ним ладонью, небрежно убирая прядь от лица Йеджи, когда они сидели на скамейке под старым клёном. Хван откинулась на плечо Юны, и оттуда донесся тот смех – глубокий, искренний, такой, что заставлял её запрокидывать голову назад, раскрывая горло навстречу небу. И Юна получила в ответ тот взгляд, полный безмолвного обожания и нежной признательности, что Рюджин никогда не видела обращенным к себе. Этот взгляд, который она видела только в своих самых заветных, но запретных снах. Каждый раз, когда Йеджи так смотрела на Юну, сердце Рюджин сжималось, словно кто-то стискивал его ледяной рукой, выжимая остатки надежды. И Юна, казалось, всегда делала то, что Рюджин не могла для возлюбленной. Она видела, как Юна касалась щеки Хван, когда та хмурилась над учебником. И Юна получала от нее ту полуулыбку, полную доверия и мягкости, что Рюджин видела только в своих самых смелых фантазиях. Осознание того, что эта улыбка предназначена другой, пронзала Рюджин насквозь. И Юна, казалось, всегда находила способ заставить Йеджи забыть обо всем на свете, чтобы та потеряла голову, свою голову, для Юны, полностью и безвозвратно. А Рюджин задыхалась от невыносимой тоски, и ей оставалось лишь смотреть, как её собственная, истерзанная душа медленно истекает болью, капля за каплей, превращаясь в пустоту. Рюджин тихонько плакала своей комнате, когда счастливая Йеджи уходила с Юной в сумерки. Её рука была в руке Юны, словно две переплетенные лозы, что не распутать. Рюджин прижимала ладонь к губам, пытаясь заглушить всхлипы, но они всё равно вырывались наружу, обжигая горло. Горький вкус невыплаканных слез смешивался с невыносимой горечью в груди, которая вот-вот лопнет. Она лежала на кровати, свернувшись клубочком, до тех пор, пока боль не становилась физической, а горло не сжималось так, что невозможно было дышать, словно чья-то невидимая рука сжимала её. Но она никогда не пыталась сказать то, что хотела. Рюджин желала, чтобы Йеджи осталась ради неё, ради них, которые могли бы быть. Её голос застревал в горле, словно камень, не давая ни единому звуку вырваться наружу, потому что Шин знала: это бесполезно. Всё было бесполезно. Каждая её надежда, каждая мечта – просто пыль, которую развеет ветер. Юна улыбалась, когда Йеджи была счастлива рядом с ней, и эта улыбка была для Рюджин невыносимее самых острых ножей, вонзающихся прямо в сердце. И Юна улыбалась, когда Йеджи грустила, и её руки так естественно обнимали Хван, притягивая к себе, её слова утешали, обволакивая, словно теплый плед, сотканный из нежности, предназначенной только для них двоих. И Юна всегда, казалось, была той, кого Йеджи желала видеть рядом с собой каждой клеточкой своего тела, каждым нервом своей души, каждым ударом сердца. А Рюджин просто смотрела, как Хван расцветала в руках другой, и чувствовала, как её собственное сердце обливается кровью от каждого смеха Йеджи, предназначенного не ей, от каждого взгляда, каждого прикосновения, что принадлежали не ей. Она смотрела, как сердце ее возлюбленной билось для кого-то другого, и понимала, что никогда не сможет разорвать этот круг, этот проклятый круг её одиночества. Сердце Рюджин шептало имя Йеджи в темноте, оно трепетало, пытаясь докричаться, но не могло… Шин будет ждать возвращения Йеджи, пусть даже она знала, что оно никогда не случится, потому что Хван никогда не уходила, она просто была не с ней. Рюджин будет ждать того взгляда, который никогда не встретится с её взглядом так, как ей хотелось, потому что для Йеджи она была лишь тенью, лишь маленькой фигуркой на фоне. И она никогда не будет ненавидеть то, как Хван уходила к Юне, как она выбирала её снова и снова, потому что счастье возлюбленной было для Рюджин важнее её собственной боли, важнее её собственного существования. Потому что Рюджин была «другой» девушкой. Той, что всегда рядом, но всегда вне досягаемости. Той, что знала о Йеджи всё – о её привычках, о её мечтах, о её страхах, о том, как она иногда напевала под нос, когда думала, – но не имела ничего. И эта любовь, эта безмолвная, обжигающая любовь, медленно сжигала Шин изнутри, превращая в пепел, который ветер уносил прочь, пока Хван улыбалась кому-то другому, не подозревая о Рюджин, о её вечном, мучительном ожидании, о каждом её вздохе, что был посвящен Йеджи.