the sun

Но не всегда будет мрак там, где теперь он огустел

      Грязь. Мокрые, выцветшие от времени картонки, заменяющие стены домов и крыши, пыльные дороги с разбросанными бутылками, пустые шприцы, окурки, гнилые овощи и фрукты на прилавках, имитирующих рынок, — ничего в этом месте не сделано для людей, но, удивительное совпадение, сотворено самим человеком. Узкие улочки, заросшие плесенью, по которой брезговали бегать даже крысы, покосившееся, пропахшее сыростью, здание провинциальной школы, старое ведро с отвалившимся дном вместо баскетбольного кольца и вечно жужжащие рои мух. Посмотришь направо — увидишь старика-ветерана, любящего погонять молодежь, слева — работяга, вернувшийся домой к своим детям, чуть дальше, прямо там, через дорогу — маленький мальчик, нашедший на свалке практически новую игрушку, только лапа оторвана, да глаз проколот. Ровно в двенадцать над городом взойдет Солнце, чтобы на триста тридцать четыре секунды подсветить серое, тусклое небо, скрытое высотками. Спрятанный в низине мира, далекий от глаз сильных и богатых альф, сангарийский гетто блистал своим ничтожеством.       Здесь не было правил или законов, никто не устраивал праздников и не загадывал желаний. Отбросы общества, родившиеся здесь, могли мечтать до первого глотка материнского молока, внутри которого, кажется, уже текло отчаяние. На все сто семьдесят восемь коробок приходилось около трехсот жителей. Кто-то предпочитал не покидать родных стен и сгнивал заживо, пока его плоть не съедали загулявшие крысы, кто-то пытался бороться и даже поступал в Национальный Институт, чтобы не пройти по социальному статусу и в итоге вылететь, а кто-то, как Хван Хенджин, мирился с судьбой и только где-то глубоко, в самой грязной части сердца мечтал.       Единственным местом работы, куда смог бы попасть рецессивный омега, волею судьбы запертый в пелене безысходности, был клуб «Де Луна». Построенный в пятидесяти восьми минутах ходьбы от коробки мистера Со и пятидесяти шести минутах езды от элитного района Санги, он позволял молодым бетам и омегам, вроде Хенджина, ощутить на себе вкус любви и получить за это какие-никакие, а все же деньги, а богатым-толстосумам альфам прикоснуться к пороку, не запятнав себя. На грани миров «Де Луна» существовал, кажется, только чтобы еще больше отдалять их друг от друга. Наивные мечты растаптывались жесткими правилами, а весь негатив смывался реками абсента. Если бы Хвана попросили описать свою работу одним словом, он бы, не задумываясь даже, ответил: «Грех». И, безусловно, оказался бы совершенно прав.       Два входа и два выхода — все, чтобы не запятнать репутацию сильнейших и напомнить слабейшим об их незаурядной судьбе. Хенлдин не знает, что было по другую сторону клуба, но свою выучил наизусть. По понедельникам нужно было быстро вдохнуть, прошмыгнуть через заблеваный коридор, обходя лужи мочи, и забежать в туалет, посмотреться в осколок зеркала и убедиться, что выглядишь достаточно пригодно. По вторникам и средам сюда было лучше не приходить, а если и приходить, то ничего не пить и не курить, чтобы случайно не отравиться дешевой наркотой и не стать дыркой для каждого пожелавшего альфы, угостившего тебя подобием водки. В четверг нужно было надушиться лучшим парфюмом, вытащенным у какого-нибудь богатенького омежки заранее, в понедельник, и одеться достаточно презентабельно, потому что по четвергам сюда иногда заезжали сыновья министров — и платили они куда лучше остальных. По пятницам можно было отрываться по полной, главное не босиком, чтобы при выходе не наступить на оставленный кем-то шприц и не подхватить какую-нибудь заразу. Ночь с субботы на воскресенье была почти прилюдной оргией, особенно в элитном крыле, но мусор почему-то оставался именно в их замызганном коридоре. Презервативы, лужи спермы, моча, рвота — все оно лежало до понедельника, пока не приезжала старая уборщица. Здесь было, пожалуй, излишне знакомо — и оттого надоедало. — Эй, Хван, — послышался грубый, но до боли знакомый голос. Ким Джэхён — высокий, статный альфа, ожившая мечта, не иначе как волею судьбы заброшенный в гетто, не отличался покладистым характером или банальной вежливостью. Выросший в уличных драках, воспитанный помойными крысами и откормленный сердобольными стариками из коробки номер пять, он был, пожалуй, олицетворением всего того, что Хенджин презирал. Грубый, надменный, вечно полупьяный, полуобкуренный — он так и не простил омеге отказ. — Рожей не свети, а, а то аж стыдно перед компанией — альфа махнул головой в сторону своих городских дружков. Были ли они богаты — не скажешь, но одно Хван знал точно: они были жестоки, а потому оставалось лишь по привычке втянуть голову и уйти в другой угол. Не мешать другим наслаждаться эстетикой клубных омег.       Таких, например, как Ли Феликс — сосед Хенджина. Он был красив до невозможности: достаточно поджарый, с ярко выраженными мышцами, красивой, округлой попой и огромными карими глазами. Губы его — большие, напитанные, всегда приятно увлажненные — снились почти каждому посетителю «Де Луна» в самых неприличных снах. И запах — яркий, головокружительно сладкий, мягкий, — всегда окутывал помещение раньше, чем туда входил омега. На лице Феликса яркими солнечными поцелуями были разбросаны веснушки, настолько гармонично и правильно, что порой казалось, словно он их специально так рисует — чтобы быть еще лучше, еще соблазнительней и привлекательней. Но главной гордостью омеги были, конечно же, прелестные светлые волосы — редкость не то, что для их помойки, а для всей страны вообще. Иногда на щеках омеги Хенджин ловил оттенок загара и внутри сгорал от зависти. За что именно Ли досталась возможность греться под лучами солнца вне гетто? За внешность? За легкий, готовый на любую авантюру характер? Или за умение двигаться на шесте так, что слюнки текли? В целом, неудивительно, что в итоге Джэхён и в пары выбрал себе именно Феликса.       По меркам гетто Хенджин был не то излишне наивен, не то излишне хрупок или избалован — непонятно. Невысокий, худой, с синими, ярко выступающими венами на болезненно белой коже, большими голубыми глазами и темными, полурваными волосами он выглядел инородным даже в «Де Луна». Одинокий, вечно в огромных черных ботинках, потрепанной грязной кожанке и кружевном топе — он привлекал, возможно, даже излишне много внимания. Хван не помнил, когда последний раз кто-то подсаживался к нему просто познакомиться, да даже просто предложить веселую ночку. Изо дня в день только взгляды, перешептывания и волна презрения от очередного богатенького беты-мажора. Обидно? Возможно. Отвратительно? Безусловно. Рецессивность, наверное, могла бы быть его козырем где-то в городе, но оказалась его проигрышем в гребаном гетто. Хенджин мечтал, о, боже, как же он мечтал о величайшем богатстве элитной стороны клуба — о солнце.       В коробке номер сорок семь жилось, откровенно говоря, сложно. Когда еще пол не был определен, в подростковом возрасте, Хенджину удавалось привыкать. К запаху сырости, к вечной черной плесени по углам, к холодной дождевой воде в ведре, вонявшей тиной, и даже к тараканам, жившим под матрасом. Так жили все — и так жила его семья, и никто никогда не жаловался. Он носил грубые шорты и костюмчики, сшитые из мешков, оставшихся после сезона посевов на полях, натирающие кроссовки со стоптанной подошвой и совершенно не заботился ни о внешнем виде, ни о гигиене. А потом пришла течка, и все изменилось.       Теперь, как и положено достаточно взрослому омеге, он жил в собственной коробке, номер сто семьдесят девять. Она была еще меньше, чем его детское кресло, и он старался туда не приходить. Возможно, будь он простым омегой, все сложилось бы куда проще — и он бы снова привык. Но он был рецессивом, а это в гетто — приговор. Хенджин ненавидел носить грубые ткани, а потому одевал лишь подобие нижнего белья в виде топа и мягкие, разношенные кожаные шорты, которые не натирали его излишне нежную кожу. Он терпеть не мог грязную обувь, а потому всегда защищал свои ноги сеткой колгот, спасая хрупкие, кукольные стопы от натоптышей и мозолей. Ему хотелось быть красивым, и он пытался краситься косметикой, подобранной после веселых развлечений в клубе, но всегда отчего-то выглядел нелепо. Ему хотелось не чувствовать запахи, но природа брала свое и он не мог спать в окружении крыс и помойной вони, так что приходилось тусоваться в «Де Луна» на постоянной основе, чтобы банально не помереть от дискомфорта. Ему хотелось жить. И это было непозволительной роскошью.       В «Де Луна» в эту пятницу было удивительно много народу: то тут, то там сновали бета-официанты в привычной черной униформе. Хенджин часто смотрел на нее и думал, как было бы здорово тоже работать здесь. Его бы кормили, давали бы нормальную одежду, платили бы хоть какие-то деньги. Но сюда брали только городских, ибо у них, детей гетто, не хватало социализации для столь сложного дела. Слева, в розовом углу, тусовались лучшие проститутки всех мастей: от ярких, вечно веселых омег, скорее раздетых, чем одетых, до накачанных, стероидных альф с расширенными зрачками. Среди них легко было найти сутенеров, они обычно были одеты в неприметные, но достаточно качественные костюмы. Однажды и туда омега пытался податься, но оказался недостаточно феромонен для столь важной профессии. Стать проституткой в «Де Луна» — мечта любого человека гетто. Это — твой билет в мир элитной стороны клуба, к качественной одежде, к украшениям, к вкусной еде и деньгам на жилье уже не в гетто, а в районе Хан. Уже комната, а не коробка. Хенджин часто засматривался на розовый угол, просто любовался яркими, счастливыми выходцами родных трущоб — и, честно, даже радовался за них. — Блять, смотри, куда прешь, омежка! — воскликнул молодой, похожий на белку парень, врезавшийся в Хенджина. В руках у того блестели стаканы, уже наполовину опустошенные, благодаря столкновению. Омега чувствовал, как по ключицам стекает холодная, противно воняющая спиртов жижа, которую и алкоголем-то назвать было сложно. — Да черт, какого хуя, а? Иди за новыми, принесешь в комнату 1747 — постучишь три раза, мы поймем, что это ты. Пиздуй, давай, крысеныш, че вылупился? — Хенджин покивал головой, как болванчик, завороженно смотря на футболку парня. Она была такой… чистой. Белоснежное поло с маленьким крокодильчиком у кармана. Омега никогда не видел ничего подобного, но выглядело дорого. И ощущалось в мгновение столкновения очень приятно. Мягко, словно самое легкое летнее одеяло из детства. Прямо как тогда, когда папа принес пятилетнему сыну лоскутный плед, с рисунком зайчика в центре. И пахло от незнакомца не привычной гнилью гетто, а чем-то терпко-сладким. Может быть, солнцем. // — Епт, Хан, а где алкоголь? — воскликнул Минхо, стоило только бете переступить порог комнаты 1747. В ней словно все было другим. — Мы тебя зачем на бар отправили, дружище? — Да я вмазался в какого-то омежку из гетто, в итоге половина коктейлей оказалась на нем, — начал оправдываться Джисон, слегка тараторя и дуя и без того пухлые щеки. Когда он злился, он всегда особенно сильно походил на возмущенную белку, потерявшую орех. Бета ненавидел сангирийское гетто, а особенно сильно презирал выходцев оттуда, пытавших удачу в клубе. — Просто охренеть, какого черта этих отбросов вообще пускают, а? Кто в здравом уме позарится на этот кусок грязи, скажи же, Хо! — Хан-и, солнышко ты наше, ты у нас вообще не омегам. Но знаешь, в чем прелесть геттовских, а? — приподнял брови Минхо. Бета пожал плечами, присаживаясь рядом и откидываясь на спинку дивана. — В их полной безотказности. Понятное дело, выглядят они, скажем прямо, не очень. Взять даже их главную звезду, этого Фелис-а… — Феликса, Хо-я, — пропел с другого диванчика Со, затягиваясь сигаретой. — Ты точно произносил его имя правильно, когда на той неделе он тебе смачно отсасывал вон за тем уголочком, — кивнул в сторону туалета альфа, выпуская изо рта клуб дыма. — Да, да, Феликс. Так вот, взять даже его, так ведь страшненький. Смуглая кожа, вен практически не видно, разодет так, словно перепутал венецианский карнавал с бразильским шествием геев. Но зато каков в постели, а! Захочешь — на колени встанет, а захочешь — и на руки встанет, только бы ты доволен остался и побольше мелочевки в кармашек насыпал. Вот как уговорить на тройничок в туалете, скажем, мелкого твоего, Чонина? Он ведь весь такой правильный, аж противно становится. Всегда в белом, всегда с укладкой этой своей — пиздец же будет, если испортишь ему эти его кудряшки, понимаешь? Вот и приходится прибегать к помощи сие прелестного местечка, — Минхо улыбнулся, словно кот, объевшийся сметаной, и откинулся на спинку дивана. Хан пожал плечами, несколько смущаясь. — Так что с алкоголем-то, прибудет или как? — приподнял брови самый старший — Крис. Холодный, надменный, с большими, влажными губами. Из всей компании он единственный уже связал себя узами брака с известнейшей моделью страны, тем самым заставив всех ее поклонников голосовать именно за него во время выборов. Гора мышц, хищный взгляд, низкий голос и безмерно красивые руки — Бан Кристофер Чан был мечтой, кажется, каждой омеги страны, но откровенно брезговал всеми. Придирчивый, чистоплотный до безобразия, он всегда держался в стороне от своих друзей во время оргий, предпочитая покидать комнату до начала любой откровенной сцены. — Бля, мы тут о сексе, а этот как всегда, о какой-то мелочи. Очевидно же, что сейчас наш Хан-и отойдет от шокирующей встречи с обычным омегой и соизволит вновь отправиться на доблестные поиски виски, верно? — почти выплюнул Чанбин. Он сам был любителем экспериментов и ненавидел, когда жаркие монологи Минхо прерывались сухими речами Чана. — И вообще, Крис, не все же из нас импотенты, которых возбуждает лишь идеальное чистое тело женушки, мы тут не ради дешевого вискаря собираемся, — Бан лишь закатил глаза на реплику друга. — Отстань ты от альфы, а, у него просто очень тонкий вкус. Куда уж милашкам розового угла до его неподъемных омежих стандартов. Радуйся, что хотя бы одна бета на этой гребаной планете смогла пробить член нашего друга, да, Чан-и? — усмехнулся Минхо. Он любил подстебывать молодого депутата всегда и везде, больно уж ему нравилось, как тот злился и закипал. — Но я согласен с нашим вечно хмурым альфой. Что там с этим омегой-то? — Что-что, отправил его за новой алкашкой. Сказал, чтобы крысеныщ поторопился, а потом постучался трижды к нам в комнату. Надеюсь, мозгов хватит, чтобы сие миссию выполнить. Он еще стоял, как дурак, пялился на мою футболку минут пять. Блять, понюхай, я этим омерзением не провонял, а? Пиздец, придется поло в химчистку отдавать, фу, — Хан дернулся, словно по его телу пробежала толпа насекомых разом. — Хан, — строго выдохнул Бан. — Какого хуя, спрашивается, ты позвал к нам в элитную комнату, на верхнем этаже, какую-то подвальную крысу. Очевидно, этот крысеныш даже не из розового угла, просто какой-то выблядок из гетто, — Чан начинал закипать. — Пиздец, вот и думай, кто тупее: омежка, у которого из образования, дай бог, три книжки, или бета с двумя высшими? Мне еще не хватало, чтобы непроверенные отбросы тут шастали, а потом трындели о том, где примерный семьянин-депутат тусуется по вечерам. Скандалов не оберешься! Ты чем думал, долбаеб? Кошельком? Триста баксов было жалко вывалить, что ли, за повторную порцию? — Джисон сжался под строгим взглядом альфы. Крис умел подавлять и часто пользовался, давя своим ароматом. Единственный доминант в городе, один из сильнейших в стране, казалось, для него не существовало преград. Если он говорил, его слушали все, если он злился, он давил так, что хотелось плакать и извиняться. С друзьями, как правило, альфа был сдержан, но когда дело касалось репутации — выходил из себя на раз-два. Бан терпеть не мог скандалы, а потому старался избегать их любой ценой, даже ценой доверия компании. — Да ладно, похуй, ну придет и придет сюда какой-то омежка. Ты же сам сказал, что он какой-то мега-бедный пацан из гетто, даже до проститутки не дослужился. Очевидно, будет страшненький, очевидно, будет тупенький. Даже если он тебя и узнает, кто ему, блять, поверит? Крысеныш из соседней коробки? Или плесневелый грибок на дне стакана? Забей хер, гетто даже в голосовании не участвует, поскольку живут без паспортов, что они тебе могут сделать? Объявят забастовку под солнечными лучами? Так лишишь их этой роскоши — и дело с концом. Потом прибьют мальчугана, а на тебя молиться будут. Будь спокойней, Чан-и. Омежки такого напряжения не любят, понимаешь? — Минхо поиграл бровями, словно флиртуя. Альфа умел успокаивать доминанта, поскольку единственный понимал ход мыслей Чана. — Ага, — послышалось ворчание Чанбина. — Доложить-то, он, понятное дело, о нас никому не доложит. Но вот алкашка, считайте, накрылась. Откуда у крысеныша появятся триста баксов на нормальный виски? Если и хватит совести притащить нам хоть что-то, это будет определенно смесь из акварели и спирта. В лучшем случае — просто гадко, а в наиболее реалистичном — нам грозит больничка и летальный исход. Остается лишь подождать, пока белое поло Хана вновь достаточно пропитается роскошью нашей комнатки, и он наберется смелости выскользнуть в люди — к ужасающему мальчику из гетто в неприличных нарядах. Авось, с третьего раза мы все же сможем утолить жажду, да?       Джисон обиженно надулся, смотря в пол. На самом деле, несмотря на яркую мимику и вечную улыбку, а также громкий голос, он безумно боялся выходить из комнаты 1747 в клубе. Все здесь его пугало или отвращало, начиная с ярко-красных губ омег гетто, заканчивая полуголыми танцорами на шесте. Особенно ему не нравились компании альф с нижних этажей. Вечно грубые, пропахшие дешевым алкоголем и сигаретами, они раздражали чуткий нос беты, отчего тянуло блевануть где-то в уголочке. Но на нижнем этаже углы были предназначены либо для спуска нужды, либо для спуска спермы — другого не дано. Поэтому столкновение с омегой в кружеве, откровенно залипшем на груди Хана — а он уверен, этот извращенец пялился именно на грудь, — поразило и без того шаткую психику беты. Внутри теплилась надежда, что все же этот извращуга принесет им хоть какое-то месиво, они всей компанией поугарают, а потом кто-то, например, Чанбин, возьмет дело в свои руки и сходит на бар. — Да хуй с ним, щас сам схожу, — психанул, в итоге, Минхо. Джисон для него был практически как младший брат, так что и подколы в его сторону Ли переносил не очень. Стоило, однако, альфе открыть дверь, как перед ним предстала занесенная рука какого-то омеги с подносом. Не официант — форма не подходила, и даже не омега розового угла — выдавала неловкая еле как выдавленная улыбка и полный шок в глазах. — Пиздец, че, встречайте, алкашка! — Минхо радостно затащил омежку в комнату, где повисло напряжение. — Ставь и съебывай, окей, — прошипел Чан, не отрывая взгляда от телефона, очевидно, решая какую-то новую проблему или переписываясь с женой — других вариантов не было. В итоге, когда никакой реакции от омеги не последовало, он раздраженно выдохнул и соизволил все же посмотреть на застывшего в дверях мальчика, спрятавшегося за спиной Ли. — Поактивнее работай, а! — омега кивнул головой и все же шагнул вперед, то и дело оглядывая помещение, а Чан, не смотря на него, вновь уткнулся в телефон.       Хенджин никогда в жизни не видел ничего более прекрасного, чем эта комната. Она была такой чистой, такой уютной, такой мягкой — словно сотканной из его самой непозволительной фантазии. Здесь витал запах феромонов доминантного альфы, смесь кардамона и перца — и рецессивная природа ловила настоящий кайф от такой неуемной силы незнакомца. В комнате стояли диваны, на вид прелестно удобные, на которых можно было бы даже поспать и проснуться без боли в спине. Никогда в этом месте, наверное, не пробегал таракан, а в углах не чернела плесень. Хенджин словно на мгновение, на короткое мгновение попал в мир, о котором раньше мог лишь мечтать — и черт, как же это мгновение было прекрасно! Хотелось задержаться, запомнить это, словно самый лучший сон, о котором он бы потом рассказывал деткам гетто по вечерам зимой у общего костра вместо новогодней елки. Он мог бы нарисовать это на песке у своей коробке и любоваться, вспоминая этот чистый воздух, этих красивых мужчин, сидевших в комнате. Он мог бы прикоснуться к обивке дивана и потом рассказывать, какой наощупь была эта неизвестная ткань, какой она ощущалась на кончиках пальца. И может быть, он смог бы потом уговорить Феликса узнать название — и мечтать, мечтать, мечтать. И жить в этой мечте, и видеть солнце в яркой лампе сверху, и вспоминать это мгновение — как глоток свободы. — Да блять! — заорал Крис, когда на его черную рубашку мгновенно вылилось что-то безмерно холодное. — Какого хуя, а, я тебя, — на секунду альфа завис, — спрашиваю…