Смотритель маяка

«your body is as beautiful to me as lightning, my flesh shines at your touch, and together we make a holy monster […]»

Christine Strelan, Filthy Radiance

Давайте представим историю любви в виде схемы. Как же все начинается? Первый взлет — появление влечения. Трепет сердца при виде другого. За ним следуют небольшое падение и резкий подъем. Завоевание, даже если это всего-навсего человек, когда мы впервые дотрагиваемся до чужого тела и говорим: «Да, да, теперь оно принадлежит мне». Следуя шаблону сюжета, рассказчику, конечно же, хочется сделать признание в любви кульминацией всей истории, придав оттенок малозначительности тем событиям, что произойдут дальше. Но после «долго и счастливо» тоже найдется, о чем рассказать. В каком-то смысле любовь напоминает войну. Начало конфликта и первые залпы орудий. Каждое взаимодействие — это битва. Прикосновение рук, страстный шепот. Узел желания, завязывающийся внизу живота, — своего рода сражение. Признание любви — не обязательно капитуляция. Поражение случается лишь тогда, когда мы позволяем чувствам нас захлестнуть, отдавая все и не требуя ничего взамен. Когда мы с распростертыми объятиями принимаем любовь. О чем же эта история? О капитуляции. (Северус Снейп терпеть не может это ужасное слово.)

~~***~~

Северус находит весьма ироничным решение доживать век, взяв на себя роль молчаливого защитника, указывающего кораблям безопасный курс среди бушующих морских волн. На самом деле, не так уж это и важно. Ему нравится жить среди острых скал, нависающих над всем остальным миром. Здесь, на Йоркширском побережье, на самом краю опасной береговой линии, он может исчезнуть по-настоящему. Уйти в небытие. Здесь он может перестать быть Снейпом, бывшим зельеваром, бывшим директором школы и кем угодно еще. Здесь он простой смотритель маяка. И никого не интересует его отвратительное прошлое. Нет, он нужен лишь для того, чтобы никогда не гас свет. У смотрителя маяка много обязанностей, но он всегда остается для всех безымянным. И потому свет его маяка не выключается ни на миг. У маяков нет выходных. И не имеет значения, день сейчас или ночь. Северус спит посменно. Шесть часов работы и шесть часов отдыха. Просыпается, проверяет, горит ли по-прежнему свет, заделывает трещину в стене, ставит на плиту чайник. На кухне он смотрит на маленький висящий под углом календарь (на краю земли накренено вообще все). Заканчивается апрель. Скоро наступит май. Скоро к нему придет гость. Он категорически не в восторге от предстоящего ежегодного визита Поттера, но после начнется долгожданное лето. Лето в этих широтах не сильно отличается от весны. Все так же сыро, все так же дождливо. На побережье сухость — понятие относительное. Но летом погода мягче, и ветер не пронизывает до костей. Человеку всегда нужно чего-то ждать с нетерпением. Очередной апрель. Элиот как-то сказал, что этот унылый промозглый месяц — жестокий. Он подразумевал, конечно же, бури и голую опустошенную землю, с которой едва-едва сошел снег. В апреле весь мир походит на выжженное дотла поле боя. Разорение. Сырость и пустота. Мир тревожно торжественен в преддверии очередной годовщины войны. Ему кажется, что кожа стягивает лицо, словно натянутый средневековым кожевником пергаментный лист. Иногда он зевает только за тем, чтобы привести в движение мышцы лица. Лучи весеннего солнца теперь быстрее согревают холодную почву. Однако им не под силу наполнить теплом глубоко вросший в землю маяк из толстого камня. По воскресеньям, надев старую куртку из гусиного пуха, порванную на локте, он пересекает мрачный коридор и выходит на гравийную дорожку, по обочинам которой растут дикие розы. Дорожка эта ведет к маленькой церкви. Во время службы Северус стоит, склонив голову, но не молится. Есть ли Бог, к которому можно обращать молитвы? Он никогда не видел его. (Зато встречал дьявола. Но это другое. Не у всего в этом мире есть противоположность. Северус все же ученый, и доказательств существования Бога видеть ему не доводилось ни разу.) Однажды, давным-давно, когда он был совсем маленьким, мать взяла его с собой на побережье. Это случилось как раз после того, как отец сложил в чемодан свои несколько запятнанных пивом рубашек и скудный запас жевательного табака. С тех пор они больше не вспоминали о нем. (Позже, отвечая на вопрос об отце, Северус говорил, что у него всегда была только мать. Вид у него по жизни был неприветливый, поэтому спорить с ним никто не решался. Большой нос с горбинкой, тонкие губы. Черные пряди волос, свисающие, словно у сына Медузы Горгоны. Все монстры прекрасно осведомлены о своей отвратительности. Она исходит от них, словно запах от тела, напоминая маслянистые пятна на озерной глади. Впрочем, не важно.) Он вспоминает суровый взгляд матери, обращенный на солнце. «Я никогда больше не полюблю», — решительно сказала она, вглядывалась в линию горизонта, где небо и вода сливались воедино. Испещрявшие ее лицо морщины Снейпу казались солнечными лучами. Она выглядела воительницей. Афиной Палладой. Он завидовал ей. Ожесточившись, он дал себе то же обещание, что и мать. «Только не я. Я никогда не влюблюсь». (Разумеется, он и эту клятву нарушил). Северное море непредсказуемо. Любит топить, утаскивать под воду, чтобы моряки присоединялись к нему. Северус смотрит сквозь забрызганные дождем стекла, наблюдая за набегающими на берег волнами. Иногда к маяку прилетают буревестники. Здесь всегда дождливо и сыро. Он знает двадцать пять слов для описания непогоды. Этим он напоминает жителей тундры: он слышал, у них есть целый список синонимов слова снег. Маяк старый. Его построили в 1836 году. Он возвышается над морем, неприступный и неизменный. Море коварно и склонно к предательству; маяк же неуязвим. Они всегда были такими, непоколебимыми и устремляющимися ввысь, начиная с самого первого. Согласно Гомеру, маяк был изобретен Паламедом из Нафплиона в годы между осадами Трои. Но можно ли верить Гомеру? Гораздо лучше обратиться к более достоверным источникам. Александрийский маяк считался одним из Семи чудес света. Его возвели на Фаросе, небольшом скалистом острове в дельте Нила, из блоков светлого камня, а на вершине установили гигантское зеркало. Днем оно отражало солнечные лучи, а ночью — пламя костров, чтобы указывать морякам дорогу домой. (Северус не разжигает костер. Его маяк — электрический. За свою двухтысячелетнюю историю маяки мало чем изменились. Сменились масла, появились электрические светильники. Вот, пожалуй, и все.) Стоит упомянуть еще одну дату. Северус здесь с апреля 2003 года. Очередного апреля, промозглого и сырого. Война закончилась пять лет назад. (Он делит свою жизнь на два периода: до и после войны.) Что же еще случилось в две тысячи третьем? В последний раз был получен сигнал с «Пионер-10», находящегося примерно в 12 миллиардах километров от нас, прежде чем тот исчез в пустоте космоса. Завершился проект «Геном человека», так что теперь мы для науки — открытая книга. В конце декабря скончался последний из носителей аккала, унесший в могилу все тайны этого языка, словно погасив свет. А еще — Северус подал в отставку, собрал немногочисленные пожитки и отправился на край света.

~~***~~

Подрезать фитиль, подлить топлива, завести часовой механизм, протереть линзы. В наши дни почти все маяки автоматизированы. Он тоже бы мог сделать выбор в пользу автоматизации. Это бы значительно упростило работу. Но тогда появилось бы слишком много свободного времени. Нет уж, лучше придерживаться рутины. Так у него всегда есть, чем занять руки. Всегда есть занятие, заставляющее выбросить из головы ужасную мысль: «Я люблю тебя». Да, именно эту. Никакой радости она все равно не приносит. (Раньше ему казалось, что влюбленность — это прекрасно. Это полученное на поле боя пулевое ранение. Он ковыряется в ране, сдирая поврежденную кожу. До чего же жалко. Одеяло кажется ему слишком маленьким, и укрыться им полностью невозможно. Чувства делают его слабым, до противного ничтожным и уязвимым. Обычным. Все рано или поздно влюбляются, и он ничем не отличается от других.) Но здесь, на краю света, это неважно. Вокруг царит пустынное бесплодие, словно на Марсе. Всегда есть медные инструменты, которые нужно начистить до блеска. Всегда есть, что помыть и что записать в свой блокнот. Количество заметок иногда удивляет его самого. «23 апреля, восточный ветер. Девятифутовые волны. Штормовая погода». Устраиваясь на работу, он и не подозревал, что смотритель маяка — заодно и хранитель историй. Маяки неразрывно связаны с кораблекрушениями. Северус записывает информацию о ветрах и о бурях, о волнах и трагедиях. В своих заметках он упоминает об обломках каждого затонувшего корабля и о каждом утопленнике, вынесенном морем на берег. (На самой последней странице блокнота, под заголовком «Кораблекрушения», он фиксирует и нежеланные ежегодные встречи. Всегда второго мая. И всегда вечером.) «Совсем скоро сюда явится Поттер. Ужасное невезение». Поначалу второго мая он виделся не только с чертовым Гарри Поттером. Нет, они приходили к нему шумной толпой: все выжившие члены Ордена Феникса. Они наводняли гостиную для персонала и большой зал, проникаясь духом товарищества, делясь жуткими воспоминаниями и выпивая немыслимое количество алкоголя. — Некоторым из нас не очень-то хочется вспоминать, Уизли, — как-то раз прошипел он, когда Рон икнул ему в ухо. — Некоторым из нас не хочется забывать, Снейп. (Рон, однако, под влиянием выпитого огневиски этот вечер почти не запомнит.) — Не вешай нос, Северус, — сказала Минерва. — Выпей пинту. Поселившись на маяке, Северус рассчитывал оставшиеся десятилетия прожить жизнью изгнанника. Как это часто бывало, он ошибался. Изрядно пьяные члены Ордена Феникса всегда умудрялись его разыскать. Аппарировать к самому его дому. Постучать в дверь. Уронить на пол лампу. С годами компания стала меньше. А еще через время у него остался лишь один гость — вечный, невыносимый бич существования. Поттер. Вот уже почти десять лет они проводят второе мая вдвоем. Как правило — в тишине, за обсуждением новостей и погоды. Ни о чем другом они не говорят. Им есть о чем умолчать.

~~***~~

Поттер стучится к нему в дверь около шести часов вечера. Второе мая. Сезон Быка, сезон Тельца. (Наихудшее время года.) — Эй, — он показывает Снейпу бутылку. — Я принес скотч. Достань стаканы, — Гарри оглядывается по сторонам, замечая на столе тарелку с недоеденным завтраком: с тостом без масла. На его лицо падает тенью сомнение. — Что ж, в этот раз здесь даже унылее обычного. Почему ты до сих пор здесь живешь? — Ты же понимаешь, что в один прекрасный день я тебе дверь не открою? Поттер усмехается, разливая спиртное по отличающимся друг от друга стаканам: — Знаешь, если бы ты хотел, то давно бы уже это сделал, — он вновь поднимает взгляд, откидывая со лба черные непослушные волосы. За прошедшие десять лет шрам побледнел и стал гладким. — А если серьезно, разве может кому-то нравиться постоянное одиночество? Северус хмурится; его лицо остается непроницаемым: — Здесь спокойно. — Ты ведь мог бы вернуться. Он поднимает стакан, оценивающе глядя на янтарную жидкость. Доливает Поттеру и себе: — Нет. — Ну так что, — Поттер берет в руки стакан. — За победу над этой сволочью. — Да, — мрачно отзывается Северус. — Действительно. (Больше они ни секунды не будут думать о старом чудовище, таящемся в глубинах их подсознания. Некоторые двери лучше не открывать. За ними только едкое мерзостное зловоние. Том Реддл попытается отравить их души даже через десятилетие со дня смерти. Забыть его невозможно, поэтому они старательно подавляют воспоминания, изолируют их, как опасный вирус в лаборатории. Ведь если вирус не сможет найти нового переносчика, в конечном итоге он сам себя уничтожит.) В каменных комнатах с каменными полами тишина кажется оглушительной. Она эхом отражается от стен и углов. Ее нарушает только дыхание Гарри и Северуса. — И чем же ты здесь занимаешься? — наконец интересуется Поттер. — Крашу, — он указывает на дверь, накануне выкрашенную в белый. Это Сизифов труд смотрителя маяка. Закончи с покраской последнего уголка и отойди, чтобы взглянуть на результаты работы. Дождись, когда краска высохнет, поднимись по ступенькам и начни все сначала. Очень уж ветер недобрый. — Ты мог бы воспользоваться заклинанием. Было бы гораздо быстрее. Северус пожимает плечами. Что же он будет делать потом?

~~***~~

— Займи себя чем-нибудь, Поттер. Ни к чему не прикасайся, — произносит он, вставая из-за небольшого деревянного стола. — Мне нужно проверить огни. — И что это значит? — Северус делает вид, что не расслышал вопрос. Поттер уже задавал его раньше. Работа смотрителем — тяжелый физический труд, развивающий выдержку и выносливость. Он не использует магию, предпочитая выполнять обязанности вручную. Воспользуйся он заклятиями — и у него останется слишком много свободного времени. Придется придумывать, чем заняться. Вместо этого он наполняет ведра китовым жиром или свиным салом, поднимается с ними по винтовой лестнице и проходит по узкому мостику к башне. (Порывистый ветер швыряет ему в лицо горсти морских брызг, от соли слипаются ресницы). Чтобы добраться до вершины, нужно пройти сто двенадцать ступенек. Зимой, на морозе, жир в ведре застывает, и он несет его вниз, к жару огня. Плавит и поднимает опять. Вверх-вниз, вниз-вверх. (В морозные дни он устает беспредельно. Он валится с ног, засыпает мгновенно и спит, не видя привычных кошмаров.) Вот-вот начнется гроза. В воздухе — тревога и влажность. Он открывает шкаф и достает брезент, чтобы закрыть им окна и облепиху, растущую на обочине дорожки. Северус необъяснимо привязался к этому маленькому кусту. Гарри наблюдает за ним, едва заметно улыбаясь уголками губ. — Выкладывай. — Да пустяки, — Гарри задумчиво глядит на него напряженными и прищуренными глазами. Его пристальный взгляд разрушает. В какой-то момент Северус начинает беспокоиться, что вот-вот развалится на части. «Не смотри на меня так». — Я только хочу, чтобы ты хоть иногда называл меня Гарри. Так, знаешь, ради забавы. — Нет. — Ладно. — Прекрати это ребячество. Ты дуешься. — Мне тридцать четыре. — Не имеет значения.

~~***~~

Солнце давно село за горизонт. Северус и не думает включать свет. В последние годы он научился жить в темноте: не глядя, кипятить воду, проверять готовность вареной картофелины. Теперь он может вести быт с закрытыми глазами. — Тебе когда-нибудь… По-настоящему хотелось чего-нибудь невозможного? — отсутствующий взгляд Гарри устремлен на паутину в углу. «Лучше спроси, когда не хотелось», — он делает глоток, не нарушая воцарившейся тишины. — «Вообрази, что тебе снова семнадцать. Вообрази, что я проснулся в холодном поту. Простыни липнут к плечам, к пояснице. Я все еще отчетливо вижу твой образ. Тело меня предает. Я вспоминаю твое загорелое улыбающееся лицо. Почему ты настолько красивый?». Промолчи, выбрось из головы лишние мысли. Он вспоминает тишину и полутьму. Землю и прочные камни. Кто он, к чему стремится. Фокусирует свет. Направляет на горизонт. (Старая морская хитрость: нужно сосредоточиться на границе, где кончается море и начинается небо. Моряки считают, что для того, чтобы не мучиться от тошноты, нужно не сводить глаз с горизонта.) Он сам себя не может понять. Еще никто не проникал к нему в душу, как Поттер. Еще никому Снейп не хотел сломать руку и раздробить челюсть одним безжалостным резким ударом. Он стискивает зубы, сжимает кулаки. До чего же ему хочется Поттера разбить, уничтожить, (затащить в постель). Закрой глаза. Вообрази, вспомни давнюю, самую любимую фантазию. Он мечтал об этом годы назад, в другой жизни и совсем другом мире. Темный угол, ниша в коридоре Подземелий, сырость и полумрак. Толчок — и Гарри ударяется о стену спиной. Глаза Северуса (черные, как ведущие в бесконечность тоннели) вспыхивают яростью и желанием. «Мне так долго хотелось тебя наказать». Его пальцы до синяков впиваются в плечи мальчишки. Он целует Поттера грубо и резко, словно шторм, способный отправить корабль на дно. «Я хочу сломать тебя, овладеть тобой, сделать своим». (Исцелить твою душу, заботиться о тебе.) У мальчишки худая длинная шея, и Северус утыкается носом в его выпирающий кадык, слизывая пот с бледной кожи. Он просовывает колено между бедер Поттера, чувствуя каменно твердый член. Охваченный желанием, Гарри стонет, несдержанно прижимаясь к Северусу. «Я хочу, чтобы ты вожделел меня так же, как я вожделею тебя. Мерлин, это неправильно — хотеть кого-то так сильно». Промолчи. Лучше не говорить ничего. — Ну что же, — произносит изрядно выпивший Поттер. — Шестнадцать лет. — Да, — нерешительно шепчет он. Поттер говорит о войне или… — Я до сих пор люблю тебя. (В какой-то момент Северусу кажется, что это снова игра его воображения. Он не раз мечтал услышать эти слова из уст Поттера.) Кожа снова стягивает лицо. Куда внезапно исчез воздух из комнаты? Пламя взрыва поглощает весь кислород. Нужно сделать глубокий вдох, чтобы не задохнуться. Северус напоминает выброшенную на берег рыбу. — Не говори этого, — хрипит он. «Не произноси этих слов, я их не вынесу. Не давай надежду, чтобы отнять ее снова». — Но это правда. — Нет больше никакой правды, — выговаривает он, ощущая пепел на языке. Нужно подождать, пока все уляжется. — Я не первый, кому ты это говоришь, и я не хочу быть очередным твоим достижением. — Так вот, что ты обо мне думаешь? Он стискивает в кулаки руки. Ему больно дышать: — Я знать не знаю, что о тебе думать, Поттер. «Я понятия не имею, что происходит». Он вспоминает, как Гарри произнес эти слова в первый раз. Со дня битвы не прошло и года; школу еще не успели отстроить, а земля вокруг нее была пропитана пролитой кровью. Трава не росла там, куда ударяли лучи заклинаний. (Удивительно: на могилах трава всегда густая, пышная и зеленая. В смерти есть жизнь. Так уж устроен мир.) Гарри недовольно пожимает плечами, крепко сжимает губы в тонкую линию. Он не привык к секретам и недомолвкам. Он никогда ничего не скрывает. Гарри Поттер демонстрирует свою любовь окружающим. Шестнадцать лет назад, во время их непродолжительного романа, Северус запретил ему это. «Убедись, что тебя никто не видит», — сказал он тогда. Гарри приходил в его покои почти каждый вечер, принося с собой душевые принадлежности и сменную одежду, и почти всегда оставался на ночь. Было неразумно и непрактично настаивать на том, чтобы он снимал жилье в Хогсмиде. Следовало признать, что они, по сути дела, жили вместе. Они никогда это не обсуждали. Глупость, конечно, но Северусу не хотелось менять привычки. Он не оставлял свободное место для вещей Гарри ни в ящиках, ни в шкафчике в ванной. Когда утром Гарри возвращался к себе, Северус напоминал ему забрать и зубную щетку. Гарри не спорил; он вообще редко спорит. Нежный, сговорчивый. Но ничего хорошего в темноте не растет. Разве что кальмары-вампиры, ядовитые грибы и плесень. (Гарри заслуживает лучшего.) Северусу хочется поместить воспоминания о своих днях с Гарри в красивую упаковку, повязать нарядным бантиком и вечно хранить в своей комнате. У него много баночек и флакончиков с зельями. «Я мог бы держать тебя здесь, под замком». Маяк хранит тайны их отношений. Он знает их характеры, помнит ежегодный день встречи, бутылки скотча, холод комнаты и адское похмелье. Это ненадолго. «Как скоро ты ему надоешь?». Легко клясться в вечной любви; Гарри уже не сдержал свою клятву раньше. Он уже один раз его бросил. Северус во всех красках помнит месяц их отношений. С первого дня до последнего. Все когда-то кончается; мы рождаемся и умираем. Наши жизни измеряются календарем. «Не обещай любить меня вечно, не давай пустых клятв. Пообещай любить сейчас. Или, быть может, ближайшие тридцать лет. Тебе нельзя верить; ты уже однажды ушел. Не смей, черт возьми, уйти снова». Земля — понятие многозначное. Это и наша планета, и почва, по которой мы ходим, которой касаемся, в которую закапываем своих близких. Земля внушает и трепет, и ужас. Немногие осмеливаются спуститься в ее темные недра. Нам чуждо то, до чего не дотягиваются лучики солнца. Что таится в глубинах? Полевки и пауки, черви, питающиеся мертвечиной. Некоторые существа приспособились к жизни в кромешной тьме. Когда свет проникает в их укрытия и пещеры, они прячутся в поисках мрака. Вправе ли мы диктовать им условия жизни? Прекрасному не место во тьме. Северус всю жизнь живет под землей.

~~***~~

Они были вместе всего только месяц. Все закончилось так же быстро, как началось. Поздним субботним вечером Гарри позвонил ему по каминной сети. (Он не помнит, кто завел этот обычай, но всякий раз, когда Гарри выбирался в город с друзьями, он связывался с Северусом через каминную сеть и сообщал, что с ним все в порядке.) Северус не мог уловить через камин, как пахнет измотанный Гарри, но знал, что если уткнется в его шею носом, то почувствует запах шерстяного джемпера, пота, пива и пыли. (И, может быть, едва ощутимый аромат лосьона после бритья. Каждый раз, когда по утрам Северус обнимал Гарри, от того пахло кедром и кипарисом.) — Рон и Гермиона советуют мне тебя бросить, — как всегда прямо сообщил Гарри. (Его можно назвать каким угодно: энергичным, искрометным, раздражающим, добрым. Но не тактичным.) Северус выгнул бровь: — Да? — Да, — отвел взгляд Гарри. Вертевшиеся на языке вопросы казались горькими, словно пепел. «Почему? Ты их послушаешь?» Он догадывался, что Гарри ответит на первый вопрос. Потому что Северус, казалось, не мог впустить его в свою жизнь, потому что не позволял остаться и не желал обсуждать их отношения. Потому что не мог вслух признаться в любви. Потому что ни разу не протянул через широкую кровать руку, чтобы прижать к себе Гарри. (Ему хотелось его обнять, но уверенности никогда не хватало.) — Мне просто хочется большего, понимаешь? — Поттер, я же говорил тебе, что не изменюсь. — Да, — Гарри печально кивнул, освещенный отблесками каминного пламени. — Я знаю. Вот только… Мне нужно знать, дорожишь ли ты нашими отношениями. (Северус замялся, хотя ответом всегда было «да». Он терпеть не может это слово. «Да» — это слабость. В «нет» же есть некая сила. И в этот момент колебания он заметил, как тень легла на лицо Гарри. Они расстались тем вечером, хоть разговор состоялся чуть позже.) И как до такого дошло? Вспомни, как все начиналось. (Северус вспоминает о той самой ночи каждый день своей жизни.) За восемь месяцев до этого, на Хэллоуин, они напились огневиски. Он не помнит, кто перешел на крики и оскорбления первым, но помнит, как восемнадцатилетний Поттер зло вцепился в его черную мантию, хрипло дыша и прожигая пристальным взглядом. «Кем, черт возьми, вы себя возомнили, Снейп? Я вас теперь не боюсь!». (Гарри был ниже, стоял близко-близко и едва не соприкасался с ним носом. Северус молча глядел на него, чувствуя, как дыхание Гарри касается его губ.) Он не знает, кто пошевелился первым, не знает, был ли всему виной гнев или обида. Но Поттер целовал его беспощадно и жестко, впивался в губы, прикусывая их до крови. Они оторвались от стены, жадно исследуя тела друг друга руками. Северус кончил прямо в штаны, прижавшись к напряженному бедру Гарри, и этот оргазм по силе был сравним с разрушительным взрывом. (Как долго у него никого не было!).

~~***~~

Стаканы давно опустели. Он сосредотачивается на этом, а не на бушующей в глазах Поттера буре. — Ты пьян, — сообщает Северус очевидное. — В этом-то и был смысл, — указывая на почти пустую бутылку, говорит Гарри. Он понижает голос намеренно, потому что знает, что Северус питает слабость к этому тембру. Это раздражает; черные глаза Северуса смеряют его оценивающим взглядом, отмечая накачанные плечи и ноги, облегающую серую хлопковую рубашку, мускулистую шею и неземные глаза. «Я хочу тебя. Как же несправедливо. Почему тебя? (И почему я?)». О его ненависти к Поттеру ходят легенды. (Впрочем, по какой-то причине он каждый год впускает этого несносного идиота в свой дом. Об этом лучше не задумываться.) С чего бы Северусу Снейпу, злодею и Пожирателю смерти, нравились герои? Они ему и не нравятся. Избранные, в честь которых возводят памятники и устраивают парады. Их непринужденные улыбки, смуглая кожа, уверенное рукопожатие. (А ведь Гарри Поттеру уже тридцать четыре. Он уже пару лет как в разводе. Под глазами у него тени, на висках — седина, а улыбка по-прежнему остается мягкой и снисходительной.) — Ты не в состоянии сейчас что-либо обсуждать, — ледяной тон его голоса режет, как бритва. Нужно немедленно остановить Поттера. Северус давится воздухом. Жаждет что-то сказать. Напрягается всем телом. Ему хочется убежать и спрятаться. Ему больно, и он не может понять, почему. Он твердо уверен, что знает причину. Его накрывает волной ярости. Нужно остаться в одиночестве, нужно выпить, нужно что-то сломать, нужно выплеснуть наружу все чувства. Что угодно, только бы заглушить мордредов звон в ушах. Он не в силах посмотреть Гарри в лицо. Он может лишь бросать на него косые взгляды. Больно глядеть на солнце. — Еще никогда не было более подходящего момента для обсуждения, Северус, — Гарри тянется к нему через стол. Накачанные мышцы двигаются, на тыльной стороне предплечья проступает голубоватая вена. «Какие же у тебя красивые руки», — Северус замирает; с его губ слетает ругательство. — «Чтоб его, я пьян не меньше». Вот черт. Медленно загорается рассвет. Северус это даже не замечает. Его внимание всецело приковано к Поттеру. Тот осторожно обходит маленький столик, слегка задевая его бедром, забирает у Северуса и отставляет в сторону стакан с виски. Северус понимает, что будет дальше, и даже не думает сопротивляться. Поттер касается его стиснутых кулаков, гладит руки и плечи. Северус ощущает, как щеки и шея покрываются красными пятнами, — он ненавидит эту свою черту, предательски выдающую все сокровенные чувства, — и закрывает глаза. «Я хочу тебя». (Становится невыносимо жарко. Реакция его тела? Или тепло исходит от Гарри?) Небо светлеет, тьма сменяется синевой. Горячие пальцы дотрагиваются до его кожи. Гарри прижимается лбом к его лбу. Дыхание сбивается. Загорелые ладони Гарри оглаживают его скулы, откидывают назад черные пряди волос. Северус не решается открыть глаза. Пока нет. Ему хочется, чтобы волшебство этих секунд растянулось на целую вечность. Их тела словно застывают во времени. Целые вселенные превращаются в пыль, прежде чем Гарри приоткрывает губы и притягивает его к себе. Эмоции вспыхивают в душе Северуса, будто искры, опасно взметающиеся в небо из сломанного трансформатора. Сдержанность покидает его, словно вода — прорванную плотину. Он не может перестать отчаянно цепляться за парня, пытаясь возместить каждую секунду душевной боли, одиночества и страданий. «Я хочу тебя, ты нужен мне, о, до чего же ты совершенен, жалкий идиотский мальчишка. Я сделаю все, что попросишь, ты заслуживаешь самого лучшего. (Как тяжело. Я далеко ведь не молод, Гарри, мне сложно.) Прояви терпение. (Это несправедливо, потому как меня самого не назовешь терпеливым)». Капитуляция не всегда унизительна. (Мордред, казалось бы, в пятьдесят четыре он не должен делать шокирующие открытия.) Оказывается, порой капитуляция — наслаждение. Сдаться и утонуть. Всю жизнь он хотел стоять прямо и твердо, бросая вызов всему миру. Отказываясь от уступок и компромиссов, ведь, согласись он уступить один раз, он уже не смог бы остановиться. Но балки — самая прочная часть конструкции. Рубцовую ткань разорвать гораздо сложнее. Впуская Гарри в свою душу и сердце, он обретает опору и становится только сильнее. Гарри приникает к нему, как волна к берегу. Толкает на мягкие подушки дивана. Когда Гарри так близко, Северус не может сосредоточиться и дышать полной грудью. Когда он так близко, зрение становится бесполезным, ведь его толком не рассмотреть. (Гарри тоже почти ничего не видит, его очки валяются на полу. Северус делает мысленную пометку быть осторожным, чтобы после случайно не наступить на них.) Теперь он должен руководствоваться другими чувствами. Слухом. Дыши. Делай размеренные вдохи. Вдыхай кислород, невидимый, однако необходимый. Сконцентрируйся на этом, а не на звуке трения ткани о ткань. Не на ощущении хлопка футболки Гарри и шерсти его темного пиджака. Не на влажном прикосновении его губ к твоей шее, прокладывающих дорожку из поцелуев от горла к уху. (У Гарри очень развита интуиция; он узнает эрогенные точки Северуса без подсказок. Чувствует, где кожа особенно уязвимая и нежная.) Вкусом. Вкус другого мужчины совсем не тот, что в любовных рассказах (Северус прочел их десятки, ему было искренне интересно). На вкус Гарри не похож ни на патоку, ни на мяту, ни на сливочное пиво и шоколад. Какова кожа на вкус? Странно солоноватая. Он целует подбородок Гарри, шею, висок. Облизывает соленые, как само море, губы. (Северус родился и вырос на берегу. Ему неуютно, когда его уводят далеко от воды; его неизбежно тянет назад, как прилив и отливы. Кажется, Гарри приводит море к нему. Приносит с собой брызги волн и шум шторма. Вкус морской воды успокаивает.) Соль. Да, на вкус он как соль. Обонянием. Оно неразрывно связано со вкусом, поэтому первый запах, что слышит Северус, — соль. Но в воздухе витают и другие, едва ощутимые. Запахи пота и мыла. Аромат лосьона после бритья с нотками кедра и кипариса. Влажная шерсть. Дым камина. Возбуждение. Человеческий нос способен уловить мельчайшие детали, позволяя узнать больше о тех, кто нас окружает. (От влажных брюк Гарри исходит горьковатый запах желания. Северус пахнет так же.) Осязанием. Самое интимное из всех. Гарри — топографическая карта. Северус изучает его бицепсы, челюсть и лопатки, касается изгиба поясницы и впадинки между ключиц, словно это возвышенности и низины. Ему чужды прикосновения. Северус может по пальцам пересчитать, сколько раз за последние годы до него дотрагивался кто-то другой. А теперь руки Гарри, который когда-то был исключительно Поттером, исследуют его тело. (Северус не знает, как подступиться к нему, как изголодавшийся человек не может решиться начать сытную трапезу. Он прикасается к Гарри тайком, как когда-то утаскивал еду со стола, боясь, что позже придется сидеть голодным. Он в отчаянии сжимает стройное тело Гарри с такой силой, что на загорелой кожи остаются синяки. Боится, что Гарри исчезнет.) — Чего тебе хочется? — шепчет тот, нежно дергая Северуса за волосы, заставляя его поднять взгляд. Неловкая, но желанная откровенность. — Поттер… — Нет. Зови меня по имени. И скажи, наконец, чего тебе хочется. Всего. — Ничего хорошего. — Иногда плохое становится хорошим, если этого хотят оба. — Ты не знаешь, о чем просишь. — Не превозноси меня, я не так невинен, как тебе кажется. Его пронзает жгучая ревность. Покалывает нервы, проходит вдоль позвоночника. Где заканчивается тело и начинается разум? (Мысль о том, что будет потом, по-прежнему пугает его. «Однажды мы уже облажались. Не смей поступать так со мной опять». Что происходит в первые полгода вместе? В большинстве стихотворений говорится о зарождении любви, о первой искре, о возгорании и обжигающих языках пламени. Но горит этот огонь не так уж и долго. Он пожирает дрова, истощается и ищет новое топливо. Его можно разжечь, поддержать, но гореть он должен спокойно и ровно. Тлеющие угольки еще долго способны согреть. Хоть и после первоначального жара становится холодно, будто огонь потух вовсе.) — Давай поднимемся наверх, — шепчет ему на ухо Поттер, дразня влажным языком кожу и оставляя ее остывать.

~~***~~

Это правда? Неужели это реальность? В пустой комнате с голыми стенами Поттер кажется чужеродным. У двери — резиновые сапоги, на спинке стула — брезентовый плащ. Здесь нет ярких цветов. Серые простыни, тонкое одеяло, белая сеть и перевернутая, раскрытая посередине книга на прикроватной тумбочке — «Кораблекрушения в Северном море». Стакан воды, пакетик семян роз. — Тебе всегда хотелось связать и наказать меня, верно? — шепотом спрашивает Поттер. «Да, но не так, как ты думаешь». Северус смотрит на озорно усмехающегося Поттера, полуголого, как прекрасное божество, с нейлоновой веревкой в руках. В доме смотрителя маяка веревки повсюду. Ими привязывают лодку к причалу, во время штормов фиксируют оконные рамы. Кажется, одной из них Северус перевязал свое сердце. — Докажи, — едва слышно говорит Северус. Гарри моргает: — Что? — Ты уже однажды ушел, — его тихий голос отдается эхом в пустой комнате. — Докажи, что твои намерения серьезны. «Я не вынесу, если ты уйдешь снова». — Хорошо, — Гарри легко пожимает плечами и шагает к нему. Из открытого окна на него льются лучи лунного света. Он не может быть настоящим. — Воспользуйся легилименцией. — Поттер… — Я докажу тебе, — Гарри всегда держится прямо. Даже сейчас стоит, выпятив грудь, как герой детского комикса. Северус хмурится. Его глаза темнеют от злости, но пальцы уже тянутся к лежащей в кармане брюк палочке. Это низменно и неблагородно, но ему нужно узнать.

~~***~~

Его затягивает вихрем. Разум Гарри открывается перед ним, полный откровенности и желания, и манит глубже. Северус бывал в его сознании прежде, но сейчас проникновение ощущается совсем по-другому. Оно дарит спокойствие и пьянящее тепло летнего дня. Такое магией не подделаешь. Северусу кажется, что его обволакивает кленовый сироп или патока. Сладкая и густая. Его заливают лучики солнца. Глядеть в небо опасно. Мощные импульсы долго сдерживаемой любви нарастают и кружатся вихрем. Здесь и отрицание, и боль, и тоска. Гнилостно-желтый цвет неразделенного чувства и кроваво-красный цвет гнева. Края вихря окрашены в бордово-красный: безудержное желание. Северус смотрит на не сводящего с него глаз Гарри. Его взгляд — сосредоточенный и пронзительный, в нем то и дело вспыхивают искры неподдельного вожделения. Он явно сосредоточен на резкой линии подбородка, нахмуренных бровях и длинных прядях темных волос Северуса. И что Поттер в нем такого нашел? (Это не имеет значения, ведь его чувства искренни). На смену всплеску эмоций приходят воспоминания. Гарри показывает Северусу его самого. Разум Гарри соответствует его натуре, — буйство красок, звуков и ощущений. Северус боится в нем утонуть. Гарри напрягается, желая что-то ему показать. В его воспоминании Северус (слегка моложе, чем сейчас) сидит в кресле, черноволосый и в черных брюках, напоминающий тощего изголодавшегося ворона. Он чувствует, как при виде его сердце Гарри начинает биться быстрее. В воспоминании он читает книгу. Что это была за книга? Он не помнит; не так уж и важно. В руке у него стакан с огневиски. Гарри глядит на него, ощущая разливающееся тепло внизу живота. (Северуса охватывает жгучая ревность. Можно ли ревновать к себе самому? Боже, какая низость.) Влюбленность Гарри — чистая и нежная, напоминающая каминный огонь. Воспоминание — в красных тонах. В нем нет ни капли злости или всепоглощающей похоти. Есть вожделение, чистое и яркое. На вкус напоминающее карамель и корицу. А кроме того — стойкая надежда. — Что это? Тихий голос: — Тогда я в тебя и влюбился. — Почему именно в этот момент? — Не знаю. Я просто рассмотрел тебя. Только и всего. — У тебя отвратительный вкус, — нежно усмехается Северус. — Заткнись, козел, — в голосе Гарри — улыбка. Воспоминание меркнет и исчезает, оставляя Северуса переполненным теми эмоциями, которые одолевали Гарри вначале. Острое, словно бритва, желание рвется наружу. Гарри наклоняется, прижимаясь губами к его виску: — Я хочу, чтобы ты отнес меня в постель и трахал до изнеможения. Мерлин милостивый. Он выгибает бровь, чтобы скрыть удивление: — Какой ты нетерпеливый. — У меня было пятнадцать лет, чтобы все обдумать, — загорелые пальцы Гарри обхватывают бледную ладонь Северуса. — Пойдем в постель, пожалуйста. Прошу тебя.

~~***~~

Есть зелья и заклинания, способные обездвижить человека. Но Северус предпочитает делать это вручную. После долгих лет, прожитых на берегу моря, он знает, как вязать узлы. Он обвязывает белой веревкой запястья и лодыжки Гарри. Осторожно, чтобы не было слишком туго. (Ему кажется странным связывать Гарри. Он всегда полагал, что от этой практики большее удовольствие получает тот, кто свободен и может делать все, что захочет. Гарри явно считает иначе. Его ярко-зеленые глаза заметно темнеют, когда Северус затягивает узел. Он отчаянно глотает воздух и с трепетом выгибается навстречу прикосновениям. Северус постепенно начинает понимать, что значит отдавать. Желание — не всегда потребность брать, обладать и оставлять другого разбитым.) «Я хочу, чтобы тебе было хорошо». — Тебе это нравится, — с удивлением говорит он, опускаясь в кресло рядом с кроватью. — Ты даже не представляешь, насколько, — выдыхает Гарри, постанывая. Северус колеблется: он никогда еще такого не делал. Быть может, начинать с этого немного абсурдно. Но сколько ночей у него еще будет? Он не знает, а потому спешит воплотить фантазию в жизнь. Возможно, так ему удастся убедить Гарри остаться, как Шахерезаде, рассказывавшей истории тысячу и одну ночь. Гарри слегка извивается на кровати, проверяя надежность узла. В ушах Северуса стучит. Ему кажется, будто десятифутовые волны обрушиваются на корабль. В комнате почти тихо. (Слышно лишь прерывистое от возбуждения дыхание Гарри.) Северус проводит по его груди бледной худой рукой. Невесомое касание даже сквозь слои плотного черного хлопка ощущается твердым, как обещание. Гарри наблюдает за происходящим широко раскрытыми глазами. Он выгибает спину, слегка натягивая веревку. Северус усмехается, просовывая ладонь под пояс шерстяных брюк. Член возбужденно подергивается от прикосновения. Это всего лишь его собственная рука, но ничего интимнее он еще не испытывал. В глазах Гарри — страстное вожделение. «Я хочу тебя, черт-черт-черт, сколько всего мне хочется с тобой сделать». — Мордред, это не должно так возбуждать, — шепчет Гарри. — Пожалуйста, пожалуйста, прикоснись ко мне. Ты мне нужен. Удивительно: Гарри почти неподвижен, но Северус упивается каждым непроизвольным движением его тела. Зрачки Гарри расширяются, шея и щеки краснеют, а член пульсирует. Дыхание Гарри — как буря. Он ни на миг не закрывает глаза, завороженно глядя на Северуса. Под этим пронизывающим взглядом Снейп чувствует себя обнаженным. Это — самый напряженный момент в его жизни. (Как странно! Никто даже не дотрагивался до него, но он ни разу не ощущал себя таким распутным и желанным.) — Черт. — Да, Мерлин, да, Северус. — Ты можешь кончить вот так? От одних слов? — О, черт возьми, да, — стонет Гарри, крепко зажмуривая глаза. — Во имя Мерлина, сделай так еще раз. Прикоснись к себе. — Осторожнее, мистер Поттер, — проговаривает он, вытаскивая руку из брюк. — Черт возьми, Северус, ты хоть можешь представить, как сильно я хотел тебя, как долго мечтал об этом моменте? Каждую ночь, каждую чертову ночь. Хотел. «Чего же хочется мне? Мне хочется довести тебя до оргазма. Хочется, чтобы ты знал, как сильно я тебя вожделею. Мне хочется вернуться в Подземелья в тот день, когда ты прислонился спиной к холодной стене и зарылся в мои волосы пальцами. Когда я раздел тебя, расстегнул чертову маггловскую рубашку, обнажив бледный живот с дорожкой темных волос, и твоя кожа покрылась мурашками. Когда, опасаясь, что нас могут увидеть, нетерпеливо просунул смоченную слюной ладонь под пояс твоих штанов. Я хочу вновь дотрагиваться до тебя, ощущая каждую выпуклую венку на проникающем сквозь мой кулак члене и наше горячее дыхание. (А чуть позже — тебя. Я хочу, чтобы ты вошел в меня. Хочу почувствовать тебя в себе. Я никогда раньше не осмеливался.)» Он жаждет Гарри до боли. Ему хочется задать жестокие, несправедливые вопросы. «Ты когда-нибудь ласкал член на уроке, дразня себя через тонкую ткань кармана и обводя розовую головку? Когда ты впервые меня захотел? Мне нужно узнать». — Пожалуйста, прикоснись ко мне. — Терпение, — выдыхает он, придвигаясь к извивающемуся на серых потертых простынях односпальной кровати Гарри (он медлил чересчур долго), и шепчет, обжигая дыханием его ухо: — Я хочу исследовать тебя, Гарри. — Ты не раз видел меня голым, — Северус покачивает головой. Нет, уж очень давно это было. «Мне хочется знать, как ты изменился за пятнадцать лет. Кое-что в тебе мне давно знакомо, а кое-что покажется совсем новым. Твой организм обновился. Я хочу полюбить его снова». Он медленно надвигается на Гарри, как затмевающая солнце и заслоняющая свет луна. Он нависает над ним, словно читая карту сокровищ, но не целует; его губы остаются в сантиметре от покрывшейся мурашками кожи. Они оба тяжело дышат. Вдох-выдох, вдох-выдох. Он больше не может различить звук своего дыхания. «Я хочу быть частью тебя. Я хочу быть внутри и снаружи». Кажется, что их страсть способна сжечь их дотла. — Я люблю тебя, — стонет Гарри (Северус скользит взглядом по его груди, животу и внутренней стороне бедер). — Я не переставал любить ни на миг. Северус, прикоснись ко мне, черт возьми. Он молча качает головой, усмехаясь. Пряди его волос покачиваются от движения, как морская волна, и глаза Гарри слегка расширяются, когда он выгибается навстречу темным волосам Северуса. Северус отстраняется. Гарри стонет, отчаявшийся и нетронутый. Но дразнит Северус не только его. Это мучительно — воздерживаться от прикосновений после стольких лет одиночества. «Ты мне нужен. Ради тебя я сорвал бы запретный плод и покинул Эдем». Он опускается ниже, к темной головке члена. С чего бы начать? Гарри утопает в подушке, сгорая от желания, бессвязно ругаясь, поминая Северуса и всех известных ему богов. (Он всегда был склонен к святотатству.) Нужно набрать побольше воздуха в легкие, задержать на секунду дыхание и обдать им, теплым и влажным, истекающую предэякулятом головку. Гарри отчаянно вскрикивает и взывает к небу, глядя на свисающую с потолка голую лампочку. Он кончает, натягивая обвивающие запястья веревки, устремляясь к башне маяка, будто к Раю.

~~***~~

— Как же ты возбужден. — В этом виноват ты, ненормальный мальчишка. — Тебе понравилось, — довольно усмехается Гарри. Он обвивает Северуса руками, вплотную прижимается к нему и шепчет, слушая стук его сердца: — Чего тебе хочется? Я хочу, чтобы ты вошел в меня. Если ты тоже этого хочешь. Северус стискивает зубы. Уступи. Сдайся. (Слова застревают в горле, тяжелые как свинец. Он еще ни разу не сдавался без боя. Кто переплывает бурную реку без страха?) О, боже, да. — Да, — вырывается у него. Когда ему этого не хотелось? Ощущать внутренний жар Гарри, чувствовать, как тот обнимает его, топя в собственном вожделении. Он жаждет обладать им, сделать своим. (Это неправильно — хотеть тебя так, как хочу я.) Он желал этого всегда. Отчаянно и мучительно, до потери рассудка. Член болит от перевозбуждения, он тверд, как гранитный памятник его жажде. Поддразнивания Гарри, его ликование от неутолимого голода Северуса, почти доводят его до предела. Гарри скользит ладонями по его обтянутой рубашкой спине. Северус ощущает тепло его кожи даже сквозь ткань. Ты погубишь меня. (Если он сейчас же не удовлетворит свою жажду, он просто погибнет.) Северус входит в него медленно, сантиметр за сантиметром, и разум его далеко не так пуст, как он ожидал. «Никто другой никогда к тебе так не прикоснется, ты мой. Никто не прикоснется ко мне, потому что я твой. Я скорее умру, чем допущу это (а может быть, убью их). Я хочу, чтобы утром легкая боль напоминала тебе о случившемся, чтобы ты шел, вспоминая каждый миг этой ночи. Рядом с тобой (в тебе) мне тепло и уютно. Ты говоришь, что любишь меня. Ты никогда не умел убедительно лгать; должно быть, твои слова — правда». Всякий танец нужно сперва разучить, поэтому начинают они слегка неуклюже. Гарри приспосабливается к ритму Северуса, быстро учится подаваться навстречу его узким бедрам, еще глубже насаживаясь на член. Секс — дело странно интимное. «Я хочу, чтобы тебе было хорошо». Северусу казалось, что долго он не продержится, слишком уж возбужден, но тревожность и неуверенность в себе не позволяют ему расслабиться. Гарри успокаивает его, помогая побороть страх: — Да, любимый, вот так, о, Мордред, как же я хочу тебя, возьми меня, сделай своим. Черт возьми, я ведь всю жизнь хотел тебя, понимаешь? Ты даже не представляешь, как сильно… Гарри посасывает шею Северуса, будто вампир, оставляя на бледной желтоватой коже бордовые засосы. — Мне хочется, — проговаривает он, обжигая щеку Северуса горячим дыханием. — Хочется, чтобы ты увидел их позже. Завтра, когда ты, как всегда, начнешь паниковать и задаваться вопросом, точно ли я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты расстегнул ворот рубашки, посмотрел на эти засосы и вспомнил, что я оставил их на твоей коже, чтобы заявить на тебя права. Я хочу, чтобы ты дрочил, глядя в зеркало и думая обо мне. «Да, Мордред милостивый, да». Он не знает, откуда взялись в Гарри эти ревность и чувство собственничества, но Северус с готовностью поддается, перешагивая от его слов грань оргазма. Захлестнутый волной наслаждения, он закрывает глаза, размышляя о кораблекрушениях и пожаре. Быть может, он никогда не желал никем обладать. Быть может, ему просто хотелось, чтобы его любили и принимали. Быть может, отдавать куда приятней, чем брать. Любовь — исключительно странная штука.

~~***~~

Во сне Гарри поворачивается лицом к окну, к льющимся лучам лунного света. Сворачивается калачиком, отворачиваясь от Северуса. Тот бы предпочел проснуться безмятежным утром с уютно устроившимся в его объятиях парнем (Гарри не знает, что Северус давно отдал ему свое сердце). Но Северус всегда плохо спал, и к большинству снотворных у него выработалась толерантность, поэтому он часами наблюдает за Гарри, дожидаясь, когда на горизонте забрезжит рассвет. Ему нравится, когда встает солнце. Эти минуты кажутся тайной, известной только ему и силам природы. В час между светом и тьмой легко представить, что целый мир ограничивается его простой кроватью и четырьмя серыми стенами спальни. Черное небо светлеет, делаясь сперва темно-синим, а потом бледно-розовым. Наконец, восходит яркое солнце. (Восход всегда ощущается как предательство. Возврат к повседневности, измерению скорости ветра и походам в маленький продуктовый. День Северуса скучен и прост; ночь дарит нервное напряжение. Рассвет таит в себе обещание чего-то невероятно волшебного.) Утренний свет падает на лицо Гарри, превращая его в произведение искусства. Караваджо бы написал темноволосого бледнокожего Гарри взмывающим ввысь, тянущимся к лучам солнца и окнам. (Северус всегда нервничал, когда Гарри взлетал на метле высоко в небо, чтобы полюбоваться ватными облаками. Не стоит подлетать близко к солнцу, как это сделал Икар. А Гарри не так уж и отличается от жаждущего света мальчишки. Будь осторожен.) — Я не могу потерять тебя, — сдавленно шепчет Северус. — Не потеряешь, — бормочет Гарри в подушку.

~~***~~

О чем он мечтал? (Об этой мечте Гарри он не расскажет, слишком уж она сокровенная. Она проносится в его голове, прежде чем он успевает остановить поток мыслей.) Только представьте. Домик в Девоне. В открытые окна ветер приносит запахи моря и вереска. Гарри спит на скомканных хлопковых простынях, его мускулистая спина усеяна родинками и веснушками, как ночное небо усеяно звездами. Северус проводит длинными пальцами по его коже, читает каждую родинку, словно шрифт Брайля, изучая Гарри, как настольную книгу. «Я хочу узнать тебя. Тебя когда-нибудь любил несчастный дурак? Я хочу овладеть тобой, попробовать на вкус, достать тебе с неба звезды. Я ни разу в жизни так не любил, я не из тех, кто умеет». Он обводит языком сосок Гарри, наблюдая, как тот твердеет. Гарри стонет, зарываясь в его длинные черные волосы пальцами. «Ты нужен мне. До того сильно, что я никогда не осмеливался тебе в этом признаться. Будешь ли ты моим? Я хочу быть с тобой рядом, это дарит мне чувство спокойствия. С тобой и в тебе я чувствую себя в безопасности». Северус смазывает свой каменно-твердый ствол лубрикантом. Тот пахнет лакрицей, солью, потом и горьковатым предэякулятом. Раздвинув ноги, Гарри лежит на спине; его красивый член пульсирует от возбуждения. Северус входит в него, неспешно и нежно, и замирает: «Ты как?». Гарри сжимает его член, насаживается на него бедрами. «Я хочу, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Ты разжигаешь во мне огонь, уничтожаешь и очищаешь меня, помогаешь переродиться». Он вбивается в Гарри, и капельки пота проступают на его лбу, груди и спине. Гарри несдержанно стонет: — Да, да, да, черт возьми, Северус, я вот-вот кончу. А впрочем… Быть может, стоит поделиться с Гарри мечтой.

~~***~~

— Я люблю тебя, идиот. Ты ведь знаешь об этом? Тебе необязательно отвечать тем же, просто знай, что это правда, — пальцы Гарри рисуют узоры на спине Северуса, касаются изгиба шеи, танцуют над подбородком. Северус слегка хмурится. Он ненавидит признания в любви. Их говорят все, они скучны и банальны. Ему хочется сказать что-то новое, что-то оригинальное. Кто первым поклялся в любви? У кого мы это переняли? «Я тебя люблю». До чего же скучная фраза. Любить можно цвет, фильм и кроссворды. Гарри заслуживает лучшего. Разве Гарри это еще не понятно? Он нашел путь к сердцу Северуса и вывел его на солнце из тьмы. Но нужно признаться в чувствах, чтобы капитулировать окончательно. И Северус выискивает самые драгоценные моменты, бережно хранимые в памяти. Он обнимает Гарри во сне. Тепло его кожи дарит уют, и грудь мерно поднимается и опускается, напоминая о победе в войне. Они смогли, они выжили. Когда Гарри отстраняется, в душе Северуса остается необъятная пустота. Ему хочется вновь притянуть парня к себе. Когда у него не получалось перешагнуть через свою гордость и Гарри поднимался и уходил, он обхватывал руками подушку, прижимая ее к себе, как тело мальчишки. Это не то же самое: у подушек не бьется сердце, они не дышат. Тело Гарри. «Я люблю тебя не за это». Его чувства сильнее похоти. Он любит Гарри всепоглощающе и по-собственнически. Это неправильно, хотеть кого-то так сильно. Он способен погубить Поттера. Если бы он мог, он бы вонзил в Гарри ногти, прикусил бы его кожу зубами с такой силой, что между лопатками и на бедрах остались бы шрамы. Если бы кто-то увидел их, то сразу бы понял, что Гарри принадлежит Снейпу. Похоть низменна и скучна, она всегда ощущается одинаково. Но любовь? Любовь непостоянна, она меняется день ото дня. Он страстно влюбился в Гарри, в его непринужденную речь, готовность прийти на помощь и доброту. В то, что самому ему совершенно несвойственно. За это он и любит Гарри. (Кто же не любит солнце?) Трудно не потерять надежду. Но как же исследователи? Темные пятна на картах и подпись картографа рядом с ними: «Здесь обитают драконы». Кто научил их этой неугасимой надежде — отправляться в море к неизведанным землям? Надежда всегда казалась Северусу чем-то необычным и странным, как королевство Короля-Рыбака, чем-то недосягаемым, как Шангри-Ла. Как можно надеяться, что любовь будет вечной? Его родители любили друг друга недолго. Как жаль, что любовь не оставляет отметин. Мы можем осмотреть свое тело и точно сказать, как и когда получили рваную рану. Мы помним обиды и боль. Но вот чужая любовь не оставляет следа. Ее мы можем забыть. Пожалуй, стоит написать коротенькое напоминание: «2 мая. В этот день ты любил меня, и мне было тепло». «Я люблю тебя», — сказал ему Гарри. Северус слегка приподнимается на локте и долго смотрит на лежащего рядом парня. Затем тихо: — Ты правда думаешь, что все эти годы я бы терпел твое невыносимое общество и привычку выпивать весь мой скотч, если бы не был раздражающе влюблен в тебя? — шепчет он. (Это оливковая ветвь, полускрытая оскорблениями, но оба они проницательны.) Гарри мягко улыбается и протягивает руку, чтобы убрать длинные пряди волос, прилипшие к влажному от пота лбу Северуса. — Будь здесь. Я скоро вернусь. — Ты куда? — Проверить, не погас ли огонь, — маяки не могут существовать без надежды. Все эти годы он одной надеждой и жил. Двигался сквозь тьму к маленькой мерцающей точке. Нельзя пробираться сквозь мрак без мысли о том, что за горизонтом, за дверью, за поцелуем таится ослепляющий свет. Нежданный лучик над необъятным морем винного цвета, направляющий корабли к берегу. Подожди, подожди. Это ошибка. История не заканчивается в этой обшарпанной тусклой комнате. Она начинается. Что там было в самом начале? Сотворение света. И Северус Снейп добровольно сдается, с головой погружаясь в пучину. Голые стены — как вырывающаяся наружу вспышка яркого света. Ему кажется, они с Гарри — вселенные, таящие в себе целый мир. Он наклоняется, чтобы поцеловать Гарри, и поцелуй этот ощущается горячим, как солнце. Пришло время начать историю, окончательно выйдя из тьмы.