Спи, человек.

Ветер бежал по крышам зданий Санкт-Петербурга, окрылённый желанием сыграть песнь очередного мрачного и сырого дня. Он будто вторил людям: «Просыпайтесь, утро наступило, хоть за окном — вечер» Дверь старинного построения в центре города, с суточной оплатой больше стоимости крыла самолёта, открылась, будто интроверт, улыбающийся очередному клиенту, которому с радостью бы плюнул в лицо и побежал домой, да жизнь, сучка такая, вынуждает быть рабочей силой. В общем, открылась она с диким нежеланием и ворчливым скрипом, но вот закрыли её жёстко, даже не дав права толком выговориться. Только один крик от боли, а далее — тишина. С антикварного потолка, смеясь, посыпалась штукатурка. Она попросту не смогла выдержать эпатажности гостя. — Как понять перестал рисовать?! — послышался возмущённый голос. Прихожая оживилась, зашуршала, застонала и тут же затихла. — То есть мы просто так вчера два часа обсуждали важность траектории падения точки на холст рисунка? — И тебя приветствую, друг мой. Да пребудет с тобой сила и терпение, — Фёдор поднял ввысь указательный, средний и безымянный палец, чтобы сразу их отпустить. — То есть отвечать не будешь? — Дазай, бросив взгляд на изучающего люстру с точки зрения кровати друга, сразу повернулся к направлению еды. — Неа, — не отвлекаясь от изучения сказал Достоевский. — Только чай, — добавил он позже. — Вижу-вижу, — недовольно пробормотал Осаму. — Хоть бы сладкого чего прикупил, несчастный. — Там сахар вообще-то в комоде есть! Старая плита проснулась, не успев толком поспать. Она хотела бы противостоять чайным утехам квартиранта и его товарища, но ничего у неё не вышло. — В самом деле, Фёдор. Я разочарован в тебе. Разве так поступают? — Как так? — Как последняя скотина! — эмоционально закричал Дазай. — Ты должен был поговорить со мной, с главным знатоком дела, со своим другом. А потом уже журналюги и говорить, что всё — баста! Теперь я – «официально безработный». — пальцы его эмоционально поддёргались. Достоевский оторвал взгляд от только замеченной паутины. Искусно сделанной кстати! И впервые за это время взглянул на гостя. — Что за чертовщина? — Так и я том же! — Я об твоём наряде. — А что с ним не так? — возмутился Дазай. — Очень красивый... Недорого обошёлся кстати,. — он с улыбочкой покружился, будто ребёнок, показывающий желанные обновки родителям. — Ты бы ещё шубу купил, — пробормотал Фёдор, взявшись гладить одеяло. — Купил. Розовую. Достоевский выдохнул, ему хотелось бы сказать что-то про Москву, но стало как-то лень и он просто слишком громко промолчал. — Кто-то должен творить, Фёдор. Особенно в таких серых местах, — сказано это было грустно, но вдруг Осаму осенило и голос сменился на одушевлённый. — Точно! Искусство покинуло тебя, друг мой! Оно осознало, насколько ты скучное создание и решило не испытывать себя. — Глупости, Дазай. Искусство есть повсюду. — Но только не в тебе, — резонно заметил он. А затем рассмеялся со своей же шутки, чтобы резко перестать и сделать серьёзное выражения лица. — Ты лишил меня смысла жизни. — Так он у тебя был? — искреннее удивился Достоевский. — Тогда зачем ты насиловал мои мозги с его поиском? — Потому что ты — дурень, а я гений, который это сразу раскусил. Выражаясь словами простыми: Я предугадал, что твоё насилие над искусством будет потрачено зря. — Так чего расстроился тогда? Если творчество моё — насилие? — Ну оно просто отражало мою душу... Ты единственный смог к ней приблизиться. Мы же уже это обсуждали! — Да, что-то припоминаю... — задумчиво произнёс Фёдор. — Вот только, надо же, ты ничего не купил. — Я просто не эгоист, в отличие от некоторых. Чайник засвистел, сначало тихо, а потом злобно, нетерпеливо почти. — Ты так и будешь лежать тут? Разве негоже культурному человеку гостю стол накрывать? — возмутился Дазай. — Для того, кто заходит без стука – нет, — ответил ему Фёдор. Стены тонкие, такие что каждый пердёж соседу слышен буден, вдруг разорвались от стука батарей. — Осаму, будь человеком, — словно испытывая невыносимую головную боль прохрипел бывший художник. — Выключи то, что включил. На удивление Дазай не стал спорить и молча налил чай. Но только себе. — Красивая картина была, та что с треугольником. — Ты про ту, что отражала силу геометрии в отрицательном влиянии на глупые и неокрепшие мозги среднестатистических школьников? — уточнил Фёдор. — Или про ту, в которой отражается смысл большинства отношений людей в любой сфере, а так же отражаются модели поведения? — Нет, я про ту, где треугольник в треугольнике перетекает в треугольник в треугольнике, который в свою очередь, находится в треугольнике внутри треугольника, внутри которого есть треугольник в и... — Да я понял! — ... Ну, которая сгорела потом. — Это Коля её сжёг, — печально отметил Достоевский. — А я говорил, говорил с ним не возиться! — в сердцах закричал Дазай. Аж снова батарея запела. — Он же пироман хренов. Вечно у него что-то горит... — Ты же сам с ним дружишь. Вчера вон на день рождения ходил. — Откуда знаешь? Фёдор указал на телефон, Дазай вздохнул. — Не думал, что ты им так пользоваться умеешь. Всё затихло. Лишь чай, всхлипывая, продолжал умирать. А Фёдор собирался с мыслями. Думая, сказать не сказать? Быть или не быть? — Говори, — будто услышав мысли приказал Осаму. Достоевский лёг поудобнее, будто на сессии с дорогостоящим психологом. И сказал, обречённо: — Мне хорошо, Осаму, — он перевёл дыхание. — Так хорошо... Кажется, будто родился заново и сразу умер, но спокойно на душе, представляешь? Чашка испугалась, она только что чуть не упала на пол. — Вот прям так?! — неверяще сказал Дазай. — Это просто... Ужасно. Нет, это просто отвратительно! Как же так... — Вот и я о том же! Ты же знаешь, Осаму: Каждая творческая натура познаётся в страданиях. Нет страданий, нет боли — нет шедевров, нет цепляющего слова! Даже художник происходит от слова «худо». — Ну худо, в принципе у тебе не перестанет быть, — отойдя от шока заметил Осаму. — Но уже во всех планах. — А у меня и так всё на квартиру уходило, — спокойно ответил Достоевский. — Вот так в общем всё произошло. — А после чего так тебя измотало? — подняв бровь, поинтересовался гость. — Не пытался на улице погулять? В окно взглянуть? В налоговую сходить? — После вчерашнего разговора с тобой, — присаживаясь, с улыбкой начал Достоевский. — Мне вдруг так радостно стало. Сам не знаю отчего. Просто, вдруг почудилось, что вот оно — счастье. Разговаривать о чём душа велит и слышать что-то в ответ. Почудилось и никак не отчудится... Всё пытался, Осаму, всё! Дазай застонал, слишком громко. Рука приложились ко лбу. — Я бы сказал, что я польщён тем, что стал косвенной убийцей твоей личности, да, ёлки-иголочные, Фёдор! — он ударил рукой по хлипкому столу. — Один день секундной слабости и вон ты, сидишь безработный! Не ожидал от тебя такой поспешности, честное слово. — Ну так получилось... — Вообще не похоже на тебя... — Ну сам посуди... Даже циферки в документах меня не расстроили, даже пейзаж за окном... Ветер, покачнулся — ему стало смешно. Достоевский взглянул в глаза Осаму, в самую суть их мнимой бездны. — Мне ещё кое-что нужно тебе сказать. — Валяй, сейчас меня ничего не удивит. — Я, в общем... — почему-то ему стало тяжело говорить. — Ну ты только не смейся... И... Это решение уже окончательно! — Так, мне это уже не нравится, — прошептал Осаму, выпрямив спину. — Я принял его вчера и не собираюсь от него отказываться. — Хорошо... — Я понял, что это моё предопределение. — Ага... — Негоже творчество продавать, тем более, такое убогое, как моё... — Ну это же современное искусство! Ладно, продолжай. — И решил, надо использовать свой талант во благо. — Да как ты надоел, мать твою я... — Я решил стать иконописцем! — резко протараторил Достоевский. Всё замолчало, будто представ в шоке. Где-то вдалеке даже послышался стон: «Не верю!» Осаму сидел, не в силах поверить своим ушам. Он долго пытался найти на лице друга, уже бывшего, хотя бы толику лжи и шутки. Но то было ужасно непреклонно. Дазай улыбнулся. — Ну и богохульство. На этом мы покидаем окно этой дорогостоящей квартиры, и даём судьбы этих героев на попечение вашего воображения. Ведь, как подумал ветер: «Счастье в эскапизме, в том, чтобы придумывать глупости с вымышленным, пока реальность идёт своим чередом. Оно заключается в бегстве, когда сам прокладываешь себе дорогу и сам же об неё спотыкаешься.» Глупости сказал ветер... Правда ведь?