0.5
8 июня 2025 г., 20:06
Когда в голову прилетает «Что я тут делаю?», Драко тянется за жёлтым пузырьком в свой потрёпанный жизнью синий рюкзак: неоновая надпись «cool boy» и, как минимум, три слоя пыли со всей планеты.
И встретив такого замученного парня в дороге, так сразу и не скажешь: нищий он или просто идёт в никуда. А в промежутках бесцельных прогулок по миру он всё-таки знаменитый фотограф. У него выставки, знаменитости в друзьях и мешки денег в багажниках красных кабриолетов. А между тремя часами ночи и без четверти пятью его душа рассыпается пеплом у ног.
И снова жёлтый пузырёк с белыми таблетками внутри. В таблетках: способ забыться; шанс избавиться от всех навязчивых образов в зеркальных поверхностях, в лицах каждого прохожего. За все беспокойные годы Драко научился не замечать явных аномалий. Даже пепла у ног. Подумаешь, пыль. Пылесосом пройти — и чисто. А то, что душа — вторично. Кому она нужна?
Тем более теперь, в Амстердаме. Где запах марихуаны и узенькие окна. Теперь, когда он снова встретил её — фотографию, ставшую легендой.
Поднять на неё глаза — всё равно что выстрелить себе в висок: страшно и совершенно не хочется. Но рядом — Панси, маячит воплощением слова «надо»: вечно собранная, на низком старте, готовая сорваться куда-то прочь.
Подруга нарезает круги и молчит. Жёлтый пузырёк обжигает трясущиеся руки.
— Выставляем? — терпение куратора лопается, как мыльный пузырь. Она вертит в руках покусанный карандаш и не сводит глаз с поникшего Драко.
— Разве я могу решать? — тянет он жалобно, старательно уводя взгляд.
— Насколько нам известно, права переданы вам, — девушка недовольно хмурится, переводя взгляд на Панси.
Драко снова молчит, достаёт таблетку и разворачивается к выходу.
— Где вы её вообще откопали?
— Выставляем! — перебивает его Панси, ставит размашистую подпись на бумагах милой девушки-куратора и оборачивается к другу, загораживая собой злосчастную фотографию.
— Не смотри на меня так, мы оба знаем, что тебе это нужно.
— Мне это не нужно, — вяло протестует он, толкая дверь.
— Но ты не сказал «нет», — доносится уже в спину.
Просто не хватило храбрости. Драко останавливается у панорамных окон грязно-серого коридора и смотрит вниз. Всего два этажа, а под таблетками — все десять. Хотя, может, дело не только в них?
В этой галерее почти всё грязно-серое: и двери, и стены, и пол. Даже кабинет у куратора такой же безобразно унылый, вплоть до кожаных диванов и стола из светлого дерева.
Панси выходит спустя несколько минут, уткнувшись в экран своего смартфона. Долго молчит, кому-то быстро печатая.
— Не собираешься поработать немного? — произносит, наконец, когда они выходят из здания.
— Разве я не работаю?
— Ты уже полгода камеру в руки не брал, — буднично ворчит подруга, не отрываясь от гаджета.
На улице — всё тот же Амстердам в разгаре лета. С маленькими окнами и удивительной архитектурой. И люди — все как один — похожи на зомби.
Драко жмурится, пытаясь поймать мир в нормальном положении, и прижимается спиной к машине Панси.
— Ты опять? — подруга поджимает губы и открывает водительскую дверь. — Ты понимаешь, что зависим?
«Зависим» — врезается в голову лучше всяких надоедливых песен. Драко усаживается на заднее сиденье и, наконец, позволяет себе потерять равновесие. Панси выдыхает сквозь зубы и что-то шипит. Слышно только «я тебе не водитель» среди общего потока нравоучений.
Панси Паркинсон — самое явное олицетворение высокомерия и ненависти к людям. Но она мастер своего дела: запудрить мозги — легко, вывести абсолютно бездарную работу Драко в топы — запросто, провести серию лекций о вреде наркотиков — и благодарить не стоит. У Панси куча достоинств и ещё больше недостатков. За это, пожалуй, Драко её и обожает. Прямолинейную до зубного скрежета и талантливую; верную хранительницу всех уродливых тайн Драко Малфоя. Одна из которых — та самая фотография.
Интерьер отельного номера приелся не хуже ежедневных порций укоризны от Паркинсон. И хотя вид из окна всё ещё шикарен, плетёное рыжее кресло переезжало с места на место уже раз двадцать. Разбросанные газетные вырезки с кричащими заголовками на голландском — ни одного знакомого слова. Драко часами сидит у окна и ищет сто причин остаться в Амстердаме ещё на время. Заболевает простудой по разу в месяц и совершенно отказывается делать с этим хоть что-то.
Маленький постапокалипсис в пределах безликого отеля на окраине Амстердама. И в эпицентре — «Лунный свет» Уинслоу Хомера, как символ ушедшего времени.
Весь мир полетел к чертям, потому что Его взгляд стал являться втрое чаще. И всё, что с таким трудом было оставлено где-то там, за пределами досягаемости, вернулось на круги своя. И Драко об этом никто не спросил. Лишь в перебоях до исступления реалистичных снов удавалось уловить тот далёкий и родной образ: улыбка, вечно взъерошенные волосы и глаза, в которых разбивались звёзды. В такие моменты Драко цепенел от счастья. Это был Он: каждой клеточкой, ресничкой, крошечной родинкой. Это был Он: с ног до головы — до безумия прекрасный.
Даже спустя все эти годы Драко мог с уверенностью сказать, что никого не любил так же неистово. И пусть он, наверное, уже никогда в жизни не сможет признаться кому-то с той же абсолютной уверенностью в своих чувствах…
Оно того стоило.
***
В его обществе всегда было красочно, вне зависимости от погоды. Даже если за окном лил нескончаемый дождь, а из стоков обратным потоком выплывали грязь и мусор, — в его глазах светило солнце. Искрило, отражаясь в зелёной радужке глаз, и разгоняло настойчиво все невзгоды. Драко в первое время даже не верил собственному счастью, и в промежутках бессвязной болтовни Гарри — внезапно, спонтанным порывом, — тыкал пальцем в самую серединку щеки, а тот смущённо улыбался, отводя взгляд. Порой он был слишком тихим, сосредоточенным на работе или мыслях, или слишком громким, когда в закатных лучах неумело ловил смех детей на фотоаппарат Драко. Он воспринимал все вещи близко к сердцу, подолгу отказываясь даже есть, а после вообще не воспринимал мир всерьёз. Он был слишком чувствительным, когда неистово шептал признания в любви после трёх часов ночи. Или слишком бессердечным в своём несокрушимом желании говорить правду. Он ненавидел каждой фиброй своей души и любил, отдавая всего себя. Для него никогда не существовало чего-то среднего, «золотой середины». Всегда было: «всё» или «ничего». И Драко никогда не мог сказать с безусловной уверенностью, каким он был на самом деле. В отличие от самого себя: врождённая сдержанность, порой, становилась болезненной отрешённостью. Школьные друзья превратились в безликих прохожих, а студенческие годы — в короткую попытку быть, как все. Он сбежал, едва поступив в университет. Не сказал ни родителям, ни друзьям. Собрал вещи и умчался покорять Нью-Йорк. А, может, просто пытался спрятаться. Искал угасшую надежду на собственное место в этом мире, а нашёл его — Гарри Поттера. Они встретились впервые, когда цвели нарциссы, в парке Ист-Ривер. Изящный, немного оторванный от мира Драко и взъерошенный, похожий больше на потерянного щенка, чем на человека — Гарри. Один украденный фотоаппарат, погоня и банальные разговоры о погоде — тот день никогда не запоминался ими специально. Всё началось с похищения аппаратуры Драко… и какая разница, что случилось дальше. Важно было «теперь», когда Гарри в пределах собственной мини-вселенной, если уже не в ней, — плотно и навсегда. Важно было, что волосы у него цвета самой тёмной ночи в году, и главный вопрос всей жизни Драко: «Если я их попробую, они будут сладкими, как малина?» Гарри рассказывал о жизни в Нью-Йорке, ему было двадцать пять. Он писал картины, не уступая великим художникам, и раздавал их людям просто так. Часто говорил о будущем и почти никогда о прошлом. В его квартире жил уют: с беспечно раскрытыми окнами настежь и невероятным количеством растений в горшках. Он прятал книги под кроватью и никогда не пил кофе чаще одного раза в неделю. Он был воплощением всего лучшего на земле, и Драко забывал, как дышать в его присутствии. Пока не разрушил всё собственными руками… В Нью-Йорке случались тяжёлые вторники, ещё более тяжёлые, чем понедельники. И Драко порой не хотелось открывать глаза, чтобы не пустить в свою жизнь очередной трудный день. Гарри на это смеялся, но отчего-то подыгрывал, выкрикивая в окно пошлые ругательства в сторону злосчастного вторника. И будто бы это спасало. Спасало от длинных очередей в супермаркете, от заполненных вагонов метро и частых дождей. Драко в свои двадцать впервые поверил в сказку и в Гарри. Но в один особо тяжёлый вторник не спас даже их маленький ритуал — вторник, когда Гарри впервые заговорил о ней. Её звали Джинни, безупречный цветок. Его бывшая жена была без ума от итальянских опер и фотографий в стиле боке. Рыжая, беспорядочно уложенная шевелюра добавляла ей особого шарма, который нельзя было даже олицетворить на чьём-то другом лице. Это была лишь её изюминка, её личная «улыбка Джоконды». И не стоило сомневаться в том, как сильно Гарри любил эту весёлую девушку с глазами растопленного шоколада. Драко приходилось до звёзд в глазах сжимать челюсть, усмиряя собственную ревность. Пока Гарри в страстном упоении говорил о ней — бывало, часами, не переводя дух, лишь о ней одной. И замолкал на недели, словно и не было в его жизни никакой Джинни — невероятной и живой британки с душой закоренелой француженки. Как бывало, в лихорадке, забывал обо всём на свете и наслаждался жизнью, моментом. Такой Гарри нравился Драко больше всего, но признать это было бы совершенным эгоизмом — боль искрила в его глазах. Сияла ярче праздничных салютов и не затухала даже в особенно приятные дни. Казалось, он был весь соткан из боли и красок — безумных и совершенно невообразимых. Цветов, которых ни один фотограф мира не поймает в свой объектив. Он заговорил о ней внезапно: среди обыденного монолога с самим собой, во время работы над очередной картиной. Он просто сказал: — Жёлтый был любимым цветом. Четыре слова в мгновение ока скрутили все внутренности Драко, и он даже замер, пытаясь вдохнуть воздух в раскалённые адским огнём лёгкие. Это было сродни удару под дых — без предупреждения, без вводных слов и сигнальных ракет. Четыре слова — и сразу ясно: это всё о ней. — Я говорил тебе? — а во взгляде целый шторм. Но он повторил: — Говорил тебе о Джинни? На секунду он затих, отворачиваясь к окну. Протянул через всю комнату, прилипшую к штанине, жёлтую краску и остановился у закрытой двери. «Дверь в ад», — как называл её Драко. «Комната незабытых дней», — какой она была на самом деле. Но так или иначе она всегда приносила боль. Гарри улыбнулся теплотой целого мира и повернул ручку нежно и осторожно, словно за дверью спал пятилетний ребёнок. Словно за дверью — сокровища всего человечества. Но тут же отпустил. Всё это время Драко сидел на расправленной кровати, застыв каменным изваянием, и пытался дышать, впустить в себя хоть каплю воздуха. Потому что в такие моменты он всегда чёртов мазохист, в такие моменты он просто тот, кто без ума от уличного художника, у которого тараканов в голове больше, чем на всей планете. Гарри смотрел на Драко, но видел не его. Далеко не его… Всё всегда заканчивалось одним, когда Гарри вспоминал Джинни. Всё всегда заканчивалось… — Ты так до безумия на неё похож… Драко не был похож. Вообще не похож — ни глазами, ни голосом. Даже характером, собственно, мимо, даже привычками. Но Гарри видел в нём свою бывшую жену, когда оставлял засосы на шее, почти до крови прикусывая кожу. И Драко никогда не хватало духу сказать «нет». Даже когда поцелуи уходили всё ниже — к животу и, медленно, тягучим безумием куда-то на бедра. Даже когда оргазмом сшибало сознание в первую секунду и, может, случайностью, выключали уличный свет в конце квартала. В такт медленному дыханию Драко сходил с ума и всё ещё верил в сказку и в Гарри. А к утру, едва за оконными рамами дрожал рассвет, шептал отчаянно, как молитву: — Не оставляй меня. И мир возвращался в прежнюю свою колею, потому что среда… А до вторника ещё целая неделя, а, может, и жизнь. Если бы Драко тогда знал, чем закончится всё это… никогда в жизни не пошёл бы в парк Ист-Ривер. Никогда не поехал бы в Нью-Йорк. Потому что лучше уж пытаться быть как все, а не терять рассудок по минутам… Гарри всегда был чёртовым искусством, не потому что красив, а потому что, когда улыбался, — сверкал тысячью ночных огней. И вряд ли Драко хоть когда-то до этого понимал, что значит по-настоящему любить: не просто хотеть затащить в постель, а любить так, что аж до слёз. Любить так отчаянно. До одури сжимать чужую, такую тёплую руку и молиться, что улыбка будет адресована ему ещё сотню лет. Драко видел в глазах Гарри космос и медленно в нём умирал. Фотография положила конец всему. Четверг, уставший осенний вечер и тысяча мыслей в голове о жизни в целом. Драко утопал в любви к Гарри, терял собственное «я» с лёгкостью разменной монеты и верил каждому слову, сказанному, может, в порыве отчаянной беспечности. Гарри вытащил её, покрытую белым покрывалом, и молчал. Пронзительно и долго молчал. Держал в руках полупустую бутылку вина, вторую за этот вечер, и сверлил необыкновенно осмысленным взглядом очертания рамки. — Я не хочу видеть её, — умоляюще, совсем шёпотом. Драко обнял застывшего Гарри, утыкаясь носом в шею, и тяжело дышал. — Я не хочу… Но тихий шелест ткани отрезал все пути отступления. Перед ним была девушка. Джинни. Её единственный автопортрет в неизменном стиле боке. Самая последняя и грандиозная работа знаменитой Джинни Поттер — гениального фотографа, бывшей жены Гарри Поттера. Фотография, сделанная за несколько месяцев до её смерти. Фотография, ставшая легендой. Драко закрывал глаза до белых бликов. Молил высшие силы о пощаде и в исступлении выцеловывал дорожку на шее пьяного художника. — Ты так похож… — почти на выдохе произнёс Гарри и зацепил чужие губы своими. Мир закружился отвратительной каруселью. Драко держал сознание в пределах этой вселенной, но с каждым прикосновением, с каждым поцелуем куда-то между лопаток слишком откровенного Гарри безбожно тонул. И не было даже крохотного шанса спастись от этой катастрофы, в которую попал добровольно. Просто осенним днём среди месяца, что не отличался никогда особым значением, Драко в очередной раз потерял себя в имени уличного художника. Гарри стал марлей на сердце, которую уже не оторвать без невыносимой боли. Стал воздухом. Пеплом в лёгких. Буквально всем. Гарри заговорил только глубокой ночью. В свете грязно-оранжевых уличных фонарей его пьяные глаза сияли особенно ярко, лихорадочным огнём опаляли все бесстыдные мысли Драко. Он произнёс два слова, цепляя недопитую бутылку вина с пола: — Убери её. Драко замер, вслушиваясь в стук собственного сердца. — Убери её к чёрту! — Гарри распалялся проснувшимся вулканом, наклоняясь слишком близко. Ровно на уровне верхней губы Драко, выдохнул: — Прошу тебя, избавь… от неё. И Драко не хватило храбрости сказать «нет». Он поднялся с кровати, окинув взглядом задумавшегося Гарри, и приготовился было спрятать фотографию в комнате воспоминаний. Но остановился на половине пути. И без лишних слов вышел из квартиры. А в руках — боль и страдания, длиною в долгие два года. Рыжие локоны и насмешливый взгляд. Она смотрела слишком открыто, так откровенно высмеивала своего случайного зрителя и живой энергией прошибала до холодного пота, даже через призму времени, даже застыв на фотографии вечной памятью. Сидела в цветастом шифоновом платье, закинув ногу на ногу, смеялась собственному отражению в объективе, и тёплый кардиган с массивными чёрными пуговицами спадал с плеча, сплошь усыпанного веснушками. Она была самой жизнью, запечатанной по ошибке в матовой бумаге. Стоило только заглянуть ей в глаза — и она оживала: в сознании, памяти, сердце. И никогда больше не покидала их пределы. Драко пропускал ступеньки на лестнице, прижимая к груди прохладное стекло фоторамки. В одной футболке и помятых штанах, надетых на скорую руку, мчался кварталами, пустыми улицами. В три ночи. Осенью. Пока не зашёл так далеко, насколько мог. И, остановившись у мусорных баков, без зазрения совести — только сердце замерло на долю секунды, — выбросил фотографию. И прошлое, что тянулось крепче тёплой карамели, кануло в мусорный ящик. В квартире всё ещё было темно и душно. Гарри сидел на кровати и сверлил взглядом пол перед собой. Он вздрогнул, когда отворилась дверь. — Где ты был? — едва Драко вошёл. — На улице. — Иди ко мне, — взволнованно-радостным тоном и протянул руки навстречу. — Я люблю тебя. Драко замер. Слова совершенно не воспринимались сознанием и ложились тяжёлым грузом в области сердца. Он сжал тёплые пальцы Гарри, удостоверившись, что это не иллюзия, не чёртов сон, который мог исчезнуть. — Скажи это ещё раз, — сломанным голосом и с пугающим осознанием, что на щеках появляются мокрые дорожки. — Я люблю тебя… — без колебаний, всё ещё пьяным голосом. Он выследил взглядом настольные часы и с улыбкой поклялся себе, всему миру: «Если твоё «я люблю тебя» я могу услышать только на рассвете, я остановлю время, чтобы всегда и навсегда был рассвет». А утренним, мягким солнцем начался апокалипсис в пределах одной слишком светлой квартиры. Драко проснулся с мыслью о том, что не стоит бояться утра. Пока не увидел его. Гарри сидел на полу у опрокинутого мольберта и не двигался. Повторял почти неслышно какие-то слова и не реагировал на собственное имя. — Гарри…? — Драко медленно сполз с кровати, стараясь не потревожить напряжённую тишину, как будто от этого что-то сломается. Он подошёл ещё ближе. Сел рядом, боясь заглянуть в лицо художника и, прежде чем успел закончить отчаянную просьбу кому-то свыше быть чуточку справедливее к ним, Гарри вздрогнул. Глазами обвёл комнату, словно оказавшись в ней впервые, и встал на ноги. И всё действительно сломалось. Во взгляде, в резких движениях и рьяных попытках Гарри отыскать среди хлама фотографию умершей жены. Драко сидел неподвижно, пугающе спокойно для человека, вокруг которого рушился мир. Он молчал даже тогда, когда Гарри принялся трясти его за плечи с мольбой вернуть фотографию. Он молчал и не смотрел в глаза, даже когда на нижней губе сильно зажгло от удара. Вселенная лишилась звуков, лишилась всякого смысла. Когда за Гарри закрылась дверь, Драко сидел неподвижно ещё очень долгое время, привыкая к опустошающему чувству горького разочарования. Он встал, всё пытался ринуться за художником вслед, но не смог сделать даже шага. Так и стоял — нелепой статуей самому себе, пока в голове не щёлкнула мысль, пока не загорелась в сознании сигнальной ракетой банальная злость. И светлая квартира превратилась в эпицентр хаоса. Драко стоял среди разломанных и разбитых вещей, вокруг сплошь цвета и краски. Обессиленно сполз по стене на пол. — Как я мог? — тихим шёпотом. Он вытянул старый чемодан, в спешке скидывая собственные вещи в одну кучу. Всё повторял безумно колючее: «всё кончено», но сам же отказывался в это верить. Тяжесть поступка зависла чувством вины где-то под светло-бежевым потолком и грозила рухнуть Драко прямо на голову. И, заевшей пластинкой в голове, отчаянно повторяющиеся «надо было…», как будто число их повторений вслух и про себя повернёт время вспять. Как будто это вернёт Джинни, как будто поможет Драко никогда не встречать Гарри и не причинять ему столько боли одним своим существованием рядом, просто потому, что чем-то похож на ту, с кем Драко никогда не сравниться. И глупое «сбежать» подействовало не хуже обезболивающего на кровоточащее сердце, потревоженное внезапным решением содрать с него марлю. Он ушёл, не оставив даже записки. И единственным свидетелем его побега была светлая квартира: с растениями и подержанной мебелью; с эмоциями и упоительной любовью, спрятанной где-то в щёлочках старых оконных рам. Она стала хранителем последнего желания Драко — заглянуть Гарри в глаза и, быть может, всё-таки увидеть в них отражение самого себя. Но желание осталось желанием, вопреки всему. Драко садился в автобус дальнего следования с раздирающим внутренности чувством потери чего-то невероятно важного. Он бесцельно уставился в окно, сжимая челюсти до боли, лишь бы не позволить эмоциям вылезти наружу. Но впереди кто-то слишком громко сказал: «Великое не происходит дважды». Слёзы потекли сами собой. И не было смысла пытаться остановить тихое, но исступлённое прощание с самым прекрасным в жизни двадцатилетнего Драко Малфоя. Поверившего в сказку, Гарри Поттера и… любовь.***
В настоящем — уставший Амстердам и тысяча сожалений в обрывчатых снах. Драко боится даже взглянуть на её фотографию. Но, кажется, даже спустя столько лет не смог забыть те глаза. Ему теперь двадцать пять, и душа рассыпается пеплом у ног среди ночи. Он в этих дурацких перерывах между очередной таблеткой и крепким алкоголем всё ещё ищет в прохожих тот тёплый взгляд и волосы цвета самой тёмной ночи в году, а когда находит очевидно не того, в сердце что-то сильно и отчаянно колит. И тогда он взгляд опускает, одёргивая всё своё существо, потому что не достоин. Потому что из всех людей огромного мира Драко не тот, кто в праве ждать и надеяться. А теперь фотография здесь и сейчас сводит с ума и насильно возвращает ко времени, когда окна нараспашку и привычный запах масляных красок по утрам. Когда по вторникам на заре — пошлая ругань, и следом за ней — смех. Чистый и звонкий. Когда в уходящих минутах — весь смысл жизни — искать в глазах напротив себя… Когда любовью задыхаться на каждом поцелуе и верить, что каждое утро до самого конца будет таким. Настоящим. Драко не выходит из номера целую неделю, бесцельно шатаясь из комнаты в комнату. И в голове лишь она: её рыжие вихри, насмешливый взгляд и бесконечная живая энергия, сводящая с ума. Спасения нет даже в привычных таблетках. От этого бессмысленные хождения по номеру становятся втрое чаще. Пока не приходит Панси, как обычно, срывая все пластыри сразу и без подготовки. Она говорит: — Владелец фотографии здесь. И все внутренности сжимаются с тягучей болью. — Кто? Кто… здесь? — Владелец фотографии, — Панси безучастно разглядывает старые газеты на стеклянном столике. Даже бровью не ведёт, когда Драко роняет бокал с виски. И всё с таким же поразительным безразличием добавляет: — Он просит встречи с тобой. А у Драко трясутся руки, и перед глазами снова и снова, как навязчивая мысль, — фотография. — Нет, — сломанным голосом, впервые в жизни собрав всю храбрость воедино. — В смысле, нет? — Панси отрывается от газет и поднимает взгляд на лучшего друга. — Мне нужно срочно… — достаёт чемодан, хаотично сбрасывая вещи в одну кучу. Точно как тогда… — уехать, срочно уехать! — С чего вдруг? Драко замирает на месте с одеждой в руках. Обессиленно сползает на пол и долго молчит. И только потом, почти умоляюще: — Срочные дела, понимаешь? — А выглядит, как побег, — недовольно подмечает Панси. Есть у некоторых людей дурацкая привычка — бить правдой в самые больные места. Бесцеремонно, открыто и честно. Они будто так и не научились говорить людям то, что они хотят услышать. Словно так и остались детьми, с бесхитростными и простодушными фразами, безжалостно попадающими в самое сердце. — Так что? Бежишь или нет? — продолжает девушка, пока Драко молчит. — Бегу. — Тогда так и передам, — и уходит. Оставляет Драко наедине с дурманящей мыслью о том, что он здесь… Под одним небом, в одном городе. Так невероятно близко за все эти годы. Драко собирает вещи и борется внутри с желанием увидеть Гарри. Лишь увидеть мельком и снова сбежать, потому что находиться рядом и так безбожно напоминать о прошлой боли — было бы совершенным кощунством. Не достоин, не имеет права. И пусть фотография жива, невредима и чудом, каким-то невообразимым, стоит в центре искусств Амстердама, чувство вины за совершённую ошибку так и осталось сильным и непоколебимым. Даже спустя столько времени. Оно бы и осталось таким же, даже спустя вечность. Рейс до Италии находится как-то сам собой, скорее из стойкого желания быть хотя бы в одной с ним части света, нежели потому, что старый друг детства когда-то там советовал побывать в этой солнечной и яркой стране. Отельный номер озаряют солнечные лучи, впервые за столь долгое время. И Драко замирает на месте, наслаждаясь внезапно нахлынувшим умиротворением. Он не реагирует, даже когда за спиной еле слышно открывается дверь. Тишина заполняет собой одну очень маленькую вселенную в пределах безымянного отеля. И согревает продрогшие души в просторном номере, где апофеозом ушедшего времени висит «Лунный свет» Уинслоу Хомера. Драко говорит: — Я всё равно уеду. Так тихо, словно боится сломать умиротворение неосторожными словами. Он говорит: — Я брошу таблетки, Панс. Ответа не ждёт. Только добавляет, скорее из праздности: — Не находишь этот закат особенным? Ответа не ждёт, но он приходит. Громом, трагедией, упавшим небом: — Нахожу. Драко застывает на месте. Кривая полуулыбка стремительно сползает. Он боится повернуться на голос, потому что его обладатель, словно самый искусный мираж, вдруг может исчезнуть без следа. Сзади подходят всё ближе, почти вплотную. И у Драко случается коллапс всего: трясутся руки, и так страшно повернуться и увидеть. Но так безумно хочется. Он делает два глубоких вдоха, прежде чем медленно обернуться на голос, отчаянно жмурясь. Щеки касается что-то лёгкое, приятно тёплое и привычно пахнущее масляными красками. — Драко… Распахивает глаза, но не успевает даже рассмотреть Гарри, как срывается в пропасть. Тянет на себя и всё цепляется за одежду — вдруг убежит, исчезнет, спрячется. И больше его не найти будет совсем. Никогда. Обнимает так крепко, словно пытается запихнуть художника в самое сердце. Чтобы уж точно никуда… И оставляет, когда воздуха на двоих не хватает. — Это ты… — целует невесомо в шею и всё ещё отказывается верить в происходящее. — Посмотри на меня, — просит Гарри. И глаза у него всё ещё тёплые, светятся и искрят. И волосы всё ещё цвета самой тёмной ночи в году. Он в светлых джинсах и рубашке. Вид у него уставший, но всё ещё идеальный. Это он: каждой клеточкой своего существа, с неумением жить вполовину и дурацкой привычкой говорить людям в лицо лишь правду, с аллергией на клубнику и лицемерие. Это он: старше, красивее и ещё притягательней. — Я так скучал, — тихо-тихо, почти беззвучно. Драко лишь дотронуться до кожи — роскошь. И теперь он держит чужую шею руками, так нежно и медленно поглаживает. Словно в руках бесценное сокровище. — Почему ты здесь? — шёпотом, глаза в глаза. Мир сужается до одной комнаты. Гарри улыбается, и из-под опущенных ресниц появляются мокрые дорожки. Он говорит: — Я ждал момента, когда буду готов… Когда буду готов любить тебя так же, как ты любил меня. И, честно, не знаю, был ли ещё в моей жизни хоть кто-то, похожий на тебя. Я говорил, что ты похож на неё… Мне казалось, что ты похож на неё… взглядом, Драко. Особенным взглядом. Но это не так, так смотришь на меня только ты… Он спотыкается на длинных предложениях, но продолжает говорить, словно от этого зависит его жизнь. Они стоят посреди комнаты в последних лучах северного солнца. Друг напротив друга, чуть ближе, чем положено. Ближе, чем Драко мог себе когда-либо представить даже в самых исступлённых снах. Гарри продолжает своё откровение, опустив голову на тёплое плечо фотографа, из-за чего его слова звучат смазано, ломко. Он говорит: — Я надеюсь, что ты всё ещё смотришь на меня… так. И если нет, то позволь делать это мне. Может, не рядом… хотя бы издалека… может… Драко прерывает его монолог поцелуем. Нежным поцелуем-укусом. И смотрит в глаза. — Я всё ещё смотрю на тебя. Только на тебя. Сырой полумрак отельного номера и тихий воздух. На полу отсвечивает вечерний Амстердам неясными бликами и тонет где-то между кроватью и старым плетёным креслом. В общем потоке ночного шума ясно выделяется только дыхание двоих. Они, может, и дышат совсем не в унисон, зато сердца бьются в едином ритме. Они лежат на кровати. Драко всё ещё держит Гарри за руку, всё боится вдруг потерять из виду. Даже теперь, когда тот целиком и полностью здесь. И вопрос, сорвавшийся с губ неосторожными мыслями, звучит так отчаянно лично: — Как ты её нашёл? — Случайно. Спустя полгода после твоего ухода. Увидел у одного коллекционера. Я ещё в тот день понял, что сглупил. Но было поздно, ты ушёл. Я забрал её, думал, что смогу жить, как прежде. Но «как прежде» уже не получалось. Мне не хватало тебя и твоего вечного нытья по поводу вторников, мне уже незачем было оставлять записки с просьбой закрыть, наконец, окно, если соберёшься уходить. И ждать зимой в парке твоего дурацкого кофе в бумажных стаканчиках. Мир перестал быть полным, я осознавал это очень долго. И только потом понял, что проблема была всегда во мне. Я отпустил Джинни. Но тебя… тебя отпустить было слишком тяжело. — Зачем ты отдал её мне? — Как доказательство… По ту сторону объектива стоял я и ждал, когда она закончит кривляться, чтобы сделать хорошее фото для альбома. Это была случайность. Но эта случайность стала последней возможностью увидеть её улыбку. И когда её не стало, мне было легче думать, что я всё ещё стою по ту сторону и жду. Что я в том дне, когда всё хорошо. А когда отпустил… решил отдать её тебе. Как доказательство того, что теперь эта фотография — всего лишь фотография… Драко, я в жизни сделал уйму ошибок, и среди них есть те, о которых я буду жалеть до конца своей жизни. Но никогда, слышишь, никогда я не жалел о том, что встретил тебя. Жалел и жалею лишь о том, что не смог тогда любить тебя так, как ты того заслуживал. Но теперь… Ты только не уходи… И Драко, как обычно, не хватает храбрости сказать «нет», потому что он всё ещё верит в сказку, в Гарри и любовь.
