Твоя жестокая любовь.

После позорного поражения от Голден Чиза, Спайс, сгорая от ярости и внутреннего разочарования, направился туда, где когда-то началась его история — в королевство, выстроенное для него много-много лет назад. Это место, забытое временем, когда-то гремело славой, а теперь лежало в молчании, окутанное пылью былого величия. Воздух здесь был другим — тёплым, пряным, пахнущим корицей и горьким перцем. Он вдохнул глубоко, задерживая дыхание, словно хотел вновь почувствовать вкус власти и уверенности. Пустынные улицы, заросшие мятой, вели к замку. Его тронный зал, хоть и давно опустевший, всё ещё хранил величие — колонны, инкрустированные рубинами, мозаики на полу и затейливо украшенный трон, словно выточенный из самого пламени. Спайс тяжело опустился на трон, облокотился на подлокотники и прикрыл глаза. Его мысли прерывал стук когтей по мрамору — в зал уверенно вошла Тигрица, его верная приспешница. — Ваше Величество! — воскликнула она, склонившись. — В королевство вторглась печенька! Голубоватая, с глазами разного цвета… весьма подозрительная. Спайс лениво приподнял бровь. Ему не нужно было объяснений. — Впустите её. Это… старый знакомый, — сказал он, не открывая глаз. Тигрица кивнула и поспешно скрылась в дверях. Прошло около двадцати минут. Двери скрипнули вновь. В зал, прихрамывая на свою манерную походку, вошло голубое печенье. И Спайс, увидев эти безумные, разноцветные глаза, моментально понял, кто перед ним. — Шадоу, — выдохнул он, уже с налётом раздражения. — Можешь вернуть своё прошлое тело? Смотреть на тебя в этом “дамском” облике… противно. Голубое печенье рассмеялось. Смех был резкий, издевательский, словно царапнул ножом по стеклу. Сияние исказилось, и вот уже перед ним стоял прежний Шадоу — ехидный, скользкий, вечно насмехающийся. — О господи, хахаха! — захлебнулся тот от смеха. — Ты! Ты, мускулистый перец, проиграл какой-то маленькой сырной печеньке?! Да это же комедия века! Этот смех. Он разъедал изнутри, как соль свежую рану. Спайс сжал кулаки, но подавил желание врезать. Улыбнулся криво, с прищуром: — А ты, между прочим, с треском проиграл слепой печеньке. Не помнишь? — его голос был тихим, но в нём звенел яд. — И ещё смеешься надо мной? Смешно. Лицо Шадоу исказилось. Улыбка поблекла. Он цокнул и презрительно уставился на Спайса. — Пф, ладно я! Но ты?! С таким телом — весь из мышц и огня… и так позорно проиграть? Не стыдно, а? И вот терпение Спайса оборвалось. Он резко подошёл, схватил Шадоу за горло, приподнял, почти не напрягаясь. Взгляд у него был тёмный, глухой, как шторм перед бурей. Он молча смотрел в его лицо, а тот… улыбался. Широко, безумно. Глаза блестели странным огнём. Спайс тяжело вдохнул, отпустил. — Тебе пора. Шадоу открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел — охрана уже выталкивала его за двери. На прощание он обернулся, сверкнул глазами и насмешливо бросил: — Пф, ну подумаешь, захотел избить… Ты стал скучным, Спайсик. Целую! С этими словами он исчез, обернувшись скользящей змеёй, и растворился в воздухе. “Целую. И Спайсик.” Слова эхом остались в пустом зале, врезались в разум Жгучей Печеньки. Он всё возвращался к ним. Зачем он это сказал? Просто насмешка… или что-то большее? Дни шли, но эта фраза всё ещё не давала ему покоя. Много лет назад. Это было до королевств. До политики. До славы. Тогда ещё не существовало высоких стен и титулов, а земля под ногами принадлежала всем, кто был готов сражаться за неё. И тем, кто умел мечтать. Спайс был сильным — телом и духом. Но не грубым. В его поступи было достоинство, а в голосе — уверенность. Он не поднимал кулаков первым. Его сила была не для разрушения, а для защиты. Он носил тепло в груди, а не ярость. А Шадоу был тише. Он говорил мало, но каждое его слово было точным, как меткий выстрел. В нём жила мудрость, не по возрасту глубокая — он всегда знал, когда стоит молчать, когда улыбнуться, а когда — просто быть рядом. В ту ночь они сидели у костра, посреди ничейной земли. Небо было открытым, звёзды — близкими. Никто не требовал, не ждал, не приказывал. Только два силуэта, освещённые огнём, и мягкий треск сухих веток. — Ты когда-нибудь думал, каким станет твой путь? — спросил Шадоу, медленно перемешивая чай в котелке. — Думал, — ответил Спайс после паузы. — Но чем больше думаю, тем яснее понимаю: он не должен быть только моим. Хочу… чтобы другим рядом было легче. Чтобы не боялись. Чтобы могли положиться. Шадоу тихо кивнул. — Сильные, которые остаются добрыми, — редкость. Большинство теряют себя по пути. Власть, слава… — он вздохнул. — Она разъедает. А ты всё ещё умеешь улыбаться детям на рынке и поднимать упавшие ведра. Спайс усмехнулся. — А ты всё ещё умеешь говорить так, будто читаешь мои мысли. — Не читаю. Просто… знаю тебя, — сказал Шадоу спокойно и посмотрел в глаза. — Ты свет, Спайс. И однажды ты станешь королём. Я это знаю. — А ты? — Спайс повернулся к нему. — Что будет с тобой? Шадоу отложил ложку, чуть отвёл взгляд. — Я буду рядом. Пусть даже из тени. Кто-то должен напоминать королям, кем они были… до короны. Спайс молчал, а потом тихо сказал: — Спасибо. Ты — моя тень, но не потому что темнота. А потому что ты всегда рядом. И в этот момент между ними не нужно было больше слов. Ни обещаний, ни признаний. Было доверие. Было спокойствие. Было чувство, что мир, каким бы он ни стал, — пока есть они, будет хоть одна точка равновесия.