Пока сердце не вспомнить

Минхо не был похож на остальных взрослых. Он не задавал вопросов, не пытался влезть в душу, не делал вид, что всё хорошо. Он просто смотрел. И в этом взгляде не было ни жалости, ни осуждения, только спокойное, пристальное внимание, от которого Джисону становилось до чертиков неловко. Будто он был прозрачным, а Минхо видел насквозь все синяки, старые и новые, что скрывались под одеждой. Джисон держался настороженно. Его капюшон был натянут почти до глаз, плечи сгорблены. Он двигался, потому что нужно было двигаться, но каждое движение было механическим, лишённым жизни. Он слышал музыку, но не чувствовал её. Тело было лишь оболочкой, выполняющей приказы. — Ты напряжён, — сказал Минхо однажды, когда Джисон в очередной раз чуть не упал, пытаясь выполнить простой пируэт. Его голос был ровным, без единой интонации. — Расслабься. Дыши. Дышать? Джисон забыл, как это — дышать свободно. Он жил, затаив дыхание, всегда готовый к удару, к крику, к следующему шторму. Его дерзость была лишь фасадом, выстроенным из отчаяния, чтобы хоть как-то защититься от мира, который постоянно пытался его сломать. Внутри, за этой бравадой, прятался маленький, испуганный мальчик, который просто хотел тепла. Но тепло, как он знал, было опасным. Оно заманивало, а потом обжигало.

***

На следующей неделе Феликс, давний друг Минхо и совладелец студии, застал его, когда Минхо просматривал расписание. — Как Джисон? — спросил Феликс, прислонившись к дверному косяку. Он всегда был внимательным, его глаза светились теплотой. Минхо вздохнул, откладывая планшет. — Зажат. Закрыт. Будто каждую секунду ждёт подвоха. Я пытаюсь его разговорить, но это словно стучать в глухую стену. — У него непростая семья, — тихо сказал Феликс. — Я слышал кое-что. Его отец… очень жёсткий человек. И мать, кажется, не лучше. Минхо кивнул. Он знал Феликса давно, они прошли через многое вместе. Феликс сам пережил трудное детство, и его понимание чужой боли было глубоким. — Я вижу это. Вижу, как он съёживается, когда я подхожу слишком близко. Вижу, как он прячет руки, когда снимает толстовку. И эти тени под глазами… — Минхо нахмурился. — Я просто не знаю, как к нему подступиться. Он как загнанный зверёк. — Ему нужно время, — Феликс подошел ближе и похлопал Минхо по плечу. — И человек, который будет рядом, не требуя ничего взамен. Ты такой. Просто будь собой. Он увидит. Минхо задумался. Он всегда предпочитал действия словам.

***

На одной из тренировок Джисон сорвался. Музыка играла слишком громко, движения казались слишком сложными, а собственное тело — слишком непослушным. Он споткнулся, упал, и вместо того, чтобы подняться, ударил кулаком по паркету. Раз, другой. Ярость, копившаяся годами, хлынула наружу. «Бесполезный. Ты ни на что не способен. Вечно мешаешь под ногами». Слова отца, словно эхо, звенели в голове. «Смотри, до чего ты меня доводишь». Он бил по полу, будто пытаясь стереть эти слова, разбить их в пыль, как стеклянный стакан, который когда-то разлетелся вдребезги от одного отцовского взгляда. — Чёрт! Чёрт! — кричал он, не замечая Минхо. — Ничего не получается! Я ничего не могу! Я ничтожество! Минхо медленно подошёл к нему. Он не пытался остановить, не кричал в ответ. Просто стоял и смотрел, как Джисон бьет пол, пока костяшки пальцев не покраснели. Когда ярость немного схлынула, Джисон затих, тяжело дыша. Он поднял голову и встретился взглядом с Минхо. Впервые в глазах Минхо не было спокойствия. Там было что-то другое, что Джисон не мог распознать, но это не было отвращением или испугом. Это было понимание, тихое и безмолвное. — Закончил? — Голос Минхо был низким и совершенно спокойным, но в нём чувствовалась сталь. Джисон сжал челюсти. — Да. — Хорошо. Теперь поднимайся. И покажи мне эту ярость в танце. Не в ударах. В движении. Джисон не поверил своим ушам. Ему разрешили злиться? На паркете? Не осуждали? Ему всегда говорили, что гнев — это слабость, что его нужно прятать, душить. Здесь же… здесь ему давали разрешение. — Ты можешь выпустить это здесь, — продолжил Минхо, глядя ему прямо в глаза. — Здесь это не будет иметь последствий. Я не буду осуждать. Я просто хочу, чтобы ты танцевал. По-настоящему. И Джисон встал. Он включил музыку и начал двигаться. Каждое движение было резким, отчаянным, полным боли и гнева. Он не пытался быть изящным, он просто выплёскивал всё, что копилось внутри. И Минхо танцевал с ним, не вмешиваясь, но поддерживая ритм, энергию, словно зеркало, отражающее его внутренний шторм. Замеченные шрамы После этого занятия Джисон, задыхаясь, рухнул на пол. Он был мокрый от пота, но внутри что-то изменилось. Он чувствовал усталость, но и облегчение. Минхо протянул ему бутылку воды. — Хорошо, — просто сказал он. — Очень хорошо. Джисон взял воду, и когда его рука потянулась, чтобы открыть бутылку, рукав толстовки немного задрался. Всего на секунду. Но этого было достаточно. Минхо увидел. Тонкие, белесые линии на запястье. Старые шрамы. Взгляд Минхо задержался на них. Джисон дёрнул рукав вниз, пытаясь скрыть. Повисло напряжение. Его сердце забилось быстрее. Его секрет. Его уродство. Открыто. — Джисон, — тихо сказал Минхо. В его голосе не было ни упрёка, ни жалости, только какая-то глубинная, едва уловимая печаль. — Если тебе нужна помощь… Джисон резко перебил его, вставая. Он не мог допустить этого. Помощь означала слабость, а слабость — новые удары. — Мне не нужна помощь. Я в порядке. Он быстро собрал свои вещи, чувствуя, как внутри нарастает паника. Его раскрыли. Его слабость увидели. Сейчас начнутся вопросы, осуждение, как всегда. — Хорошо, — Минхо не стал настаивать. Он просто смотрел на него, его взгляд был пронизывающим, но не агрессивным. — Просто знай, что… здесь ты можешь быть честен. Со мной. С собой. Джисон не ответил. Он просто кивнул и быстрым шагом направился к выходу. Ему нужно было бежать. Бежать куда угодно, лишь бы не оставаться под этим взглядом, который видел слишком много. Минхо остался стоять посреди зала, глядя вслед уходящему Джисону. Он знал, что это только начало. И знал, что не бросит его.

***

Тишина в доме была тяжёлой, давящей, как свинцовое одеяло. Она несла в себе предвкушение новой беды, и Джисон чувствовал её каждой клеточкой. Сегодня отец пил. Много. Его шаги по дому были тяжёлыми, неровными, а голос — низким рычанием, которое заставляло Джисона сжиматься на своей кровати, пытаясь стать незаметным. Стук в дверь. Громкий, резкий, как выстрел. «Открой, ничтожество! Иначе будет хуже!» Джисон замер. Он знал этот голос, знал эту угрозу. Каждый раз, когда он слышал её, внутри всё обрывалось. Он не успел даже встать, когда дверь распахнулась с оглушительным треском. Дальше всё было как в тумане. Руки отца, сильные, пьяные. Удар. Один. Второй. Третий. По лицу, по рукам, куда придётся. Слова, хлещущие хуже пощёчин: «Бездарь! Позор семьи! Неблагодарный ублюдок! Я тебя не просил! Тебе не место в этом доме!» Джисон свернулся клубком, пытаясь защитить голову руками, но это было бесполезно. Он не кричал. Он никогда не кричал в ответ. Потому что знал — крик только разозлит его сильнее. Он зажмурился, чувствуя боль, жжение, вкус крови во рту. Он просто ждал, пока всё закончится. Пока ярость отца не иссякнет, оставив его на полу, разбитого, но живого. Наконец, удары прекратились. Отец, тяжело дыша, выругался и вышел, оставив Джисона лежать на холодном полу в темноте. Каждый вздох отдавался болью в груди. Он чувствовал, как опухает щека, как губа разбита. Ноги дрожали, а в голове звенело. Он лежал так долго, пока боль не стала привычной, слившись с его собственным дыханием. Завтра выступление. Его первое выступление.

***

На следующий день Джисон едва смог встать. Каждый мускул ныл, тело горело. Зеркало показывало чужое, побитое лицо с опухшим глазом и разбитой губой. Он натянул капюшон толстовки пониже, пытаясь скрыть следы прошлой ночи. На улице шёл дождь, небо было таким же серым и угрюмым, как и его настроение. Он пришёл в зал, но не смог найти Минхо. Хёнджин ждал его у входа, его лицо было обеспокоенным. — Джисон, что с тобой? Ты… ты в порядке? — Хёнджин попытался дотронуться до его плеча, но Джисон инстинктивно отдёрнулся. — Отстань, — прохрипел он. — Я в норме. Он не был в норме. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох вызывал острую боль. Но он не мог отменить выступление. Мать убила бы его. Да и отец… Он не хотел давать им ещё один повод для недовольства. Когда его объявили, Джисон вышел на сцену. Яркий свет прожекторов ослепил его, будто пытка. В зале сидели люди, их лица были неразличимы, но он чувствовал их взгляды. Каждый взгляд, казалось, прожигал его насквозь, видел его синяки, его боль, его слабость. Музыка началась. Знакомые ноты, которые ещё вчера дарили ему ощущение свободы, теперь казались пыткой. Он попытался сделать первое движение, но тело не слушалось. Руки дрожали, ноги отказывались двигаться. В горле встал ком. Воздух закончился. Он не мог дышать. Сердце забилось бешено, отбивая сумасшедший ритм прямо в ушах. Перед глазами всё поплыло. Стены зала начали сужаться, а лица зрителей превратились в размытые пятна, которые, казалось, шептали и осуждали его. «Ты позор. Ты ничтожество. Ты ошибка.» Слова отца, вчерашние удары, холодное равнодушие матери — всё это обрушилось на него, как лавина. Он почувствовал, как паника затягивает его в свою холодную, липкую паутину. Он не мог пошевелиться, не мог вздохнуть, не мог думать. Только страх. Чистый, всепоглощающий страх. Сцена. Свет. Взгляды. Все они превратились в клетки, в стены его собственного дома, из которых не было выхода. Он не видел Минхо, не видел Хёнджина. Он был один. Абсолютно один. Его колени подкосились. Он упал на сцену, свернувшись в клубок, пытаясь исчезнуть, раствориться в воздухе. Звуки музыки превратились в далёкий гул, а потом и вовсе пропали. Он чувствовал только ледяной пот, который проступил по всему телу, и стук собственного сердца, который вот-вот разорвёт его грудь. Его паническая атака развернулась на глазах у всех.