Разврат как бегство от любви

      

Краткая справка на правах пролога

      Ника известна в криминальном мире как дочь одного из самых влиятельных воров в законе. Лука – он же Лукьянов Олег Петрович – из-за семейного конфликта находится в напряженных отношениях со своей дочерью Лукьяновой Вероникой Олеговной. Она состоит в дружеских отношениях с Холмогоровым из-за одного их общего интереса и в привилегированных отношениях с Пчёлкиным, пока ее отец не становится камнем преткновения между ними, собираясь выдать ее замуж.

***

      Говорят, что человека губят никотин, наркотики и алкоголь. А также депривация сна, плохое питание, пассивный образ жизни, ложь, разврат и азартные игры. Но никто не говорит о том, что человека губит любовь. Между двух зол всегда выбирают меньшее, поэтому дождливым вечером вторника после тяжёлого рабочего дня, вымотавшего ей последние нервы, что тоже пагубно сказывается на человеческой жизнедеятельности, Ника предпочла не рубить с плеча. Вместо растлевающего взгляда голубых глаз, за которыми следовало все вышеперечисленное, она решила завести отношения с наркотическим приходом, нырнув с головой в кокаиновый кайф.               – Ник, ты это зря про отца. Может, он помириться хочет.               – Хотел бы помириться, сам бы приехал, – в нос ударил белый порошок, осел, взбудоражил, расслабил. И все вокруг полетело, стало таким осязаемым, что ко всему хотелось прикоснуться руками.               Она подняла взгляд на Холмогорова, его синяя рубашка напомнила ей, что точно такая же висела у нее в шкафу, выстиранная и поглаженная, приковывая к себе взгляд каждый раз, когда Ника заглядывала внутрь. Пора было ее вернуть, а не питать надежд на скорое возвращение ее владельца. Вот так и проявлялась зависимость – ломота возникала от одной только мысли. Отбросив их, Ника наклонилась к столу и следом ещё одна кокаиновая дорожка растворилась перед ее лицом.               – А чё он сказал-то? – Космос взял из колоды крестовый туз, затем как-то неоднозначно фыркнул и поменял карту, распределив горку на несколько коротких линий размером с сигарету.               – Приезжай, говорит, посидим. Семейный ужин, мол, – нога ее небрежно покачивалась, и она следила за бликами, переливающимися в остроконечной туфле, свисающей с носка.               – Ты не думала, что он мог бы найти себе кого-то? – спросил Космос, постукивая уголком карты по столу, чтобы стряхнуть с ее поверхности остатки белого порошка.               – Пусть найдет причины, чтобы навсегда исчезнуть из моей жизни. У меня уже нервный тик начинается, когда он звонит. Нет, – она вздохнула, запустив пальцы в свои светлые волосы и потянув за тоненькую прядку, – тут что-то другое. Голос у него был какой-то… странный.               – Чё думаешь, проблемы какие-то?               – Как бы не у меня, – Ника наклонила голову и прежде, чем Космос успел зажать нос, она пихнула его локтем, оттолкнув от стола и снюхала заготовленную дорожку.               – Блять, вот же сука какая, – Космос попытался заткнуть ей рот, навалившись всем телом, пока Ника в исступлении хохотала и вертела головой в разные стороны.               – Слезь с меня, кабан. Раздавишь, так у тебя проблемы будут.               Космос всерьез не сердился, Ника знала его, как облупленного, он только ужаса напускал на людей своими свирепыми криками, но на деле мог промазать, целясь с расстояния ладони. Вот и теперь, когда полез к ее рту, не рассчитал наклона, и Ника больно укусила его за солоноватую мякоть, вцепившись острыми зубами, точно пантера в неповоротливого буйвола.               – Ай-с-с, – цокнул он языком и затряс рукой, когда она выпустила его, смерив хищным взглядом. – Не хватало ещё бешенством от тебя заразиться.               – Бойся меня, – губы ее расползались в улыбке, пока он медленно соскользнул вниз с дивана, на котором она осталась лежать, глядя в потолок. – Кос?               – Ау?               – Тебе когда ехать-то?               – Через десять минут, – глянув на наручные часы, Космос не обернулся, только поднялся с пола, отряхнув брюки и заняв соседний угол дивана. На поверхности стола вновь послышались характерные постукивания и скрежет картона.               – Ты сам? Или с Витей?               – Ну с Витей. А чё такое? – он перевел на нее взгляд, заметив, что она неестественно наклонила голову, лишь бы разглядеть его.               – Можешь ему передать кое-что?              – Засос ставить не буду, даже не проси.               – Мудак, – фыркнула Ника, вновь уставившись в потолок. Руки ее теребили пуговицы на черной блузке. Кончики пальцев начинали неметь, а внизу живота все заворочалось от навязчивых мыслей.               – Мы завтра с Лукой договорились встретиться. Ему ничего не хочешь передать?               – Передай ему, чтобы он забыл, как я выгляжу, – при упоминании об отце она напряглась. – И сам тоже чего-нибудь наври. Скажи, что меня менты забрали за то, что я с бомжами за коробку подралась.               – Ну, Ник, – Холмогоров с укоризной и вместе с этим с понимающей грустью переметнулся к ней, нагнувшись над ее лицом, – он же ведь в любом случае доебется. А мне опять краснеть, как мальчику.               – Красней, как девочка, – она легонько толкнула его, чтобы подняться. Во всем теле свербило непонятно от чего. Слишком много катализаторов. – Пчёлкин же не краснеет.               Она прикусила язык, жалея о том, что сама начала эту тему, но Космос порой страдал исключительным отсутствием дальнозоркости, поэтому не стал придираться к словам.               – Так когда этот ваш семейный ужин?              – На выходных. В субботу. Мне бы как-то дожить, – она сделала вдох, встряхнулась, чтобы пробрало до костей, и облизала пальцы. – Оставишь мне немного?               Космос молча вынул пакетик с белым порошком и кинул на стол, вытерев нос ладонью. Все, что касалось разговоров об отце, он понимал. Не всегда разделял ее мнение, но выслушать мог, и она знала, что никто, как он, не в силах понять ее. Его отношения с отцом трудно было назвать натянутыми, скорее они были ребяческими, и каждый раз ступая на порог родительского дома, Космос оборачивался маленьким мальчиком, воспринимая все слова отца в штыки. Хотя так наверное происходит в каждой семье, любой человек в родительском доме мгновенно забывает, что он когда-либо был взрослым, и начинает погружаться в капризы, истерики и недомолвки. Если конечно задолго до этого ему не пришлось перенять на себя родительские обязанности.               Разница была только в том, что отец Космоса был академиком, а отец Ники вором в законе, соответственно и воспитывались эти дети по-разному. Только в деньгах ни одна сторона не нуждалась. Но не смотря на все факторы, в условиях они оказались одинаковых – одинаково часто пересекались за обсуждением насущных проблем и щепотки кокаинового блаженства.                – Чего он от вас хочет? – уточнила Ника, в последнее время справляясь о здоровье отца через Космоса, с которым он виделся чаще, чем с ней.               – За трансфер договориться, у Пчёлы же связи в любой точке. Наладим трансфер, будут поставки из Москвы в другие города, – Ника надеялась, что речь не об оружии, с которым она просила его завязать, но Космос подчеркнул, что дело только в алкоголе и сигаретах. – Ладно, погнал я. Вечно опаздываю, а этим лишь бы с кого шкуру содрать.               Он поцеловал ее в щеку и быстро накинул пальто, выйдя из квартиры. Ника долго всматривалась в закрытую дверь, затем вдруг подорвалась с места и выбежала на балкон, но его машины уже не было на стоянке. Зайдя в спальню, она провела рукой по дверце шкафа и распахнула его, глядя на синюю ткань, застегнутую на пуговицы от первой до самой последней, и вздохнула. Придется все-таки возвращать все самой.                 

***

             Она вошла к нему обнаженная. На ней было платье с глубоким декольте и длинный плащ, струящийся вдоль ее ног, что подчеркивало тонкие щиколотки. Но перед его взглядом, раздевающим ее до гола, она чувствовала себя в природной наготе и в неукротимом бесстыдстве перешагнула порог квартиры.                – Ника, – ее имя ласково слетело с его губ, обволакивая его своим голосом. Складывалось ощущение, что он делал ей одолжение, тратя силы своих голосовых связок. Она улыбнулась ему, не размыкая губ, больно надавив кончиком языка на твердое небо, лишь бы заставить себя промолчать и не выдать той радости, с которой она мечтала прильнуть к нему. – Прости, я совсем забыл, что обещал позвонить.               – Прости, я совсем забыла, что ты обещал, – солгала она, не признавшись ему, что считала дни, сбившись где-то в конце второй недели. – Я заехала вернуть твою рубашку, которую ты забыл у меня.               Он подошёл к ней и окинул взглядом с ног до головы, таким вожделенным, наглым и откровенным, что у Ники затряслись поджилки от того, как ей хотелось броситься ему на шею. Она надеялась, что он сбросит с нее этот чертов плащ, в котором ей было так душно, разорвет по швам платье, в котором она час приценивалась к себе в зеркале, но он всего лишь взял свои вещи у нее из рук, убрал их в шкаф и вернулся на кухню к нарезанию фруктов ножом для разделки мяса.              Улыбка, с которой он прошел мимо нее, заменила ему слова благодарности. Он не предложил ей войти, зная, что она не испытывала нужды в приглашении. Но в глубине души она надеялась хотя бы на короткий миг объятия или на быстрый поцелуй. По сдержанному выражению его лица, которое выдавало себя там, где собирались морщинки у глаз и подкрашивали уголки губ едва уловимой насмешкой, было заметно, что он нарочно дразнил ее.               Веки ее с трепетом опустились, она втянула в себя все, что обладало подобным свойством, не произнеся ни единого звука. Лишь грудь ее приподнялась так высоко, что упругая кожа врезалась в край ткани. Она дернула кожаный ремешок на поясе и стряхнула с себя верхнюю одежду.               – Подними, – негромко сказал он, не повернув головы, – таким дорогим вещам не место на полу.               – Значит, я не настолько дорогая тебе вещь, что со мной можно и на полу? – наступив на горло собственной гордости, произнесла Ника. Она хотела его раззадорить, хотела, чтобы он вновь коснулся ее своим взглядом, умаслил, разнежил и выбросил догорать, как истлевшую спичку. Только он умел прикасаться к ней, не дотрагиваясь. Это разжигало в ней пламя, а затем заставляло тлеть под сырым дождем из разбитых надежд.               – Не оскорбляй себя такими бездушными словами, – тихо отвечал он, собрав пальцем апельсиновый сок с широкого лезвия и облизнув его.               Ника сбросила туфли, босиком подойдя к тому месту, где можно было облокотиться на кухонный гарнитур и запрыгнула на него, стащив ломтик апельсина с тарелки. Не успела она взять его в рот, как Витя перехватил ее руку.               – Тебя не учили, что нужно мыть руки перед едой? – Ника опешила, пытаясь высвободить руку, но его пальцы только сильнее сжались вокруг тонкого запястья.               – Ты же сам говорил, что у меня грязный рот, – всегда, когда она начинала браниться в моменты их близости.               – Значит, пора вымыть его с мылом, – он силой стащил ее на пол, развернув и прижав бедрами к тумбе, наклонив за шею так, что волосы ее упали вниз, прилипнув к блеску на губах. Его крепкое тело так тесно прижималось к ней сзади, что она чувствовала, как все разгорается внутри нее, отзываясь на внешние импульсы.               Он обхватил ее волосы, намотав на кулак, и потянул, убедившись, что прочно держит ее за узду, точно запряженную лошадь, лягавшуюся под ним. Ника нарочно создавала излишнее трение, ворочаясь задом и приглушая стон шумным дыханием. Она знала, что с Пчёлкиным шутки плохи, и заюлила в ту же секунду, в которую он взял в руку мыло и поднес к ее лицу.               – Думала, я не пойму, что ты под коксом? – нагнувшись к самому ее уху, прорычал он. – Если я узнаю, что ты снова употребляешь без меры, я тебе его в нос затолкаю.               Он прижал горький кусок к ее губам и со всей силы стал натирать, цепляя и щеки, и нос. Ника крепко стиснула зубы, чтобы противный вкус не попадал на язык, но он так рьяно толкал его сквозь крепкие кольцевые мышцы, что она не вытерпела и скривилась, разжав рот и попытавшись сплюнуть. Мыло оказалось в раковине, из крана потекла вода, а на пунцовых пальцах выкрасовалась густая пена ее слюны.               – Сплюнешь, когда я скажу, – натянув ее волосы, он прижал к себе ее макушку и затем резко окунул вниз под сильный напор воды, смывая мыльную слизь. Вода затекала ей в ноздри и от того, что мыло попало на слизистую, когда она резко вдохнула, Ника закашлялась, поднеся руки под кран и помогая ему умыть себя.               Вскоре он ее отпустил, убедившись, что лицо ее стало чистым, хоть теперь и покрывшись красными пятнами от жёсткости мыла, воды и его прикосновений. Она развернулась к нему, глубоко дыша, и схватила со стола полотенце, но Пчёлкин взял ее за лицо, надавив пальцами на щеки и потянул на себя, разглядывая покрасневшие губы.               – Ты голодная?               – Да, – вырвавшись из его стальной хватки, ответила она, поведя челюстью, которую он мог вывихнуть под таким давлением. Она намекала ему, всем своим телом подавшись вперёд, что голод этот был голодом плоти, ее жаждой почувствовать на себе его тело, стереть с себя собственный запах, чтобы насквозь пропитаться им, как старая домашняя футболка с прорехами по краям.               Губы ее были с привкусом жажды, которую он перенял, и толкнулся вперёд, впечатывая ее в стену болезненным поцелуем, где не было места нежности, там были зубы, губы, язык, пальцы, там было все, чего не должно быть при упоминании о поцелуе влюбленных. Это был вкус дикой страсти, первобытных инстинктов, экстракт того любовного яда, который служит приворотным зельем, и который нужно добавлять по капле, а не вливать целиком в горло, доводя до тахикардии.               – Ты горькая, – оторвавшись от нее так резко, что Ника тенью потянулась за ним, Витя брезгливо посмотрел на ее губы.               – Да неужели, – бросила она, не удосужившись вытереть рот после такого насилия, – может, не стоило заталкивать мне в рот мыло?               – Потому что ты бы предпочла, чтобы в нем оказалось нечто другое? – он улыбнулся ей и отошёл в сторону, открыв холодильник. Ника выдохнула, проводив его взглядом. – Извини, не хочу заразиться.               – Будто ты не трахаешься со шлюхами каждую ночь, – она пустила стрелы в саму себя, не заметив, как они воткнулись ей в спину.               – Не знал бы я тебя так хорошо, подумал бы, что ты мне завидуешь, – Витя окинул взглядом полки холодильника и достал баночку с золотистой крышкой, поставив ее на стол.               – Завидую чему? – рассмеялась она. – Твоему сексоголизму?               – Нет, – спокойно ответил Витя, откупорив банку с мёдом, – тому, что я не испытываю из-за этого угрызений совести.               – Значит, ты думаешь, мне стыдно признаться, что я сплю с кем попало? – в этом была доля истины. Нике не нравился тот факт, что через ее постель прошло слишком много повторов имен. Но это всегда было отягощенное чувство на утро, будто бы она снова не нашла то, что искала. – Скажи это тем трём несчастным, которые успели побывать в моей обитель на прошлой неделе.               – Если мы будем соревноваться в этой игре, тебе все равно никогда меня не обыграть, – усмехнулся Пчёлкин, а затем взял ложку и макнул ее в банку. – Подойди.               Ника медленно подошла к нему, переводя взгляд на мёд, стекающий тонкой струйкой вниз. Он положил ложку себе в рот под пристальным вниманием Ники, затем вынул ее и вновь обмакнул. Чуть склонив голову, Пчёлкин улыбнулся и поднес ложку к ее лицу. Капли меда упали ей на грудь и ключицы, стекая вниз, пока он не ткнул ложку ей в губы, призывая раскрыть их и положил столовый прибор донышком на язык. Мёд был настолько приторным, таким сладким, что у нее свело челюсть, но она послушно облизала ложку, проталкивая языком вязкую массу.               Во взгляде его промелькнуло какое-то недовольство, он швырнул ложку в раковину, напугав этим Нику. Она вздрогнула, а в следующее мгновение была притянута за талию.               – Ты мне солгала, – большой палец его руки зацепился за нижний ряд ее зубов, пальцы погладили подбородок. – Ты не выглядишь голодной.               Он поднес к ее лицу банку с мёдом и окунул туда пальцы, размазав густую жидкость по ее губам и протолкнув их ей в рот так, что она с вожделением обхватила их, цепляясь за теплую кожу своим языком. Ей до потери собственного достоинства нравилось то, что он с ней делал. Ей нравилось, как загорелись его глаза, как бесновались искорки в округлившихся зрачках, и она сильнее насадила себя на его пальцы, облизывая и причмокивая, не сводя глаз с его очаровательного превосходства.               – Хорошая девочка, – довольно произнес он, оставив банку на столе и погладив чистой рукой ее волосы. Ника прильнула щекой к его ладони, по-кошачьи приласкавшись к нему и едва ли не замурлыкав, когда почувствовала, как его рука начинает тянуть ее за волосы, размыкая контакт ее губ с его пальцами.               Он оставил ее, чтобы взять блюдце и налил туда немного меда, облизав краешек, а затем поставил его на пол, подняв взгляд на ничего не понимающую Нику. Он выдвинул стул из-за стола и сел.               – На колени, – произнес он, похлопав себя по бедру, как делают хозяева собак, подзывая к себе своих питомцев.               – Я не буду есть с пола, – дрожащим голосом произнесла Ника, и дрожал он от страха быть выставленной за дверь. Она хотела быть для него правильной, но он требовал невозможного. Всегда требовал.               – Будешь. Все суки едят с пола, – она горделиво подняла голову, отвернувшись, вытерла губы тыльной стороной руки и закинула ногу на ногу. Она чувствовала, как в нем закипает злость, как он протяжно вздыхает, наклоняя голову и прищуривая взгляд. Ей было плевать на оскорбления, разве не она просила называть себя всеми этими грязными словами. Умоляла всех и каждого, и получала желаемое, но только он мог не только назвать ее сукой, но и опустить ее до этого жалкого слова, поставив перед собой на колени.               Все ее тело трепетало от единственного его взгляда. Он прикоснулся к ее душе раньше, чем коснулся ее тела. И возможно от этого каждый раз, когда его губы касались ее кожи, она вздрагивала, как от удара током, бежавшего по венам. Она спустилась на пол, забрав волосы за уши, встала на колени и коснулась ладонями пола. Мёд коснулся ее языка, губ, кончика носа, и она вылизала блюдце дочиста.               – Ещё, – взмолилась она, – я хочу ещё.               – Сладкое вредно для фигуры, – он тщательно вымыл руки, пока она, кинув взгляд на оставленный на столе мёд, подошла к столу.               – А воздержание вредно для организма, – она прижалась бедрами к столу, кончиком стопы обогнув лодыжку и медленно проведя вверх. Ей было тесно в собственной коже, она требовала растления.               – Ну так не сдерживай себя, – он вновь подошел к ней и остановился – доступный – протяни руку и воспользуйся, вольно играясь с золотом его забранных назад волос. Его лицо приблизилось, и он лизнул ее губы, точно кот крышечку от сметаны, но не более. Отстранился, посмотрел, медленно моргнув, будто ее вид его усыплял, и ей стало невыносимо.               Она кинулась на него, целуя его шею, расстегивая пуговицы на черной рубашке и ластясь к рукам, так нежно приобнявшим ее за плечи. Этот жест заставил ее дернуться, вздрогнуть и выпутаться, отшатнувшись назад.               – Умоляю, возьми меня, – прошептала она ему в губы, поднявшись на цыпочки. – Пожалуйста. Только не будь со мной ласков. Я вытерплю все, только не показную нежность от тебя.               На лицо упала тень хитрой улыбки, он взял ее и посадил на стол, когда она по привычке раздвинула ноги, но прежде чем она успела что-либо сказать, он приложил палец к губам, затем взял ее руку и положил ладонь между ее ног.               – Тогда будь добра сделай это самостоятельно, как взрослая девочка, – рука его надавила сверху на ее ладонь, заставляя погладить себя, прикоснуться к горячей кожей под тканью белья. И от едва ощутимого прикосновения ее кожи в черных колготках к теплому перстню на его пальце, она резко вздохнула, раскрыв рот.               Он отошёл от нее, прислонившись к столешнице и перекрестив на груди руки, позволив ей полную свободу действий. Ника стянула с себя колготки вместе с трусами, задрала платье повыше, облокотилась на руку и раздвинула ноги шире. Ее пальцы коснулись влажной кожи, но он не опускал взгляд. Он продолжал смотреть на нее, глядя ей в лицо, строгим взглядом испепеляя ее глаза, как бы сильно она не пыталась стонать, запрокидывать голову и глубже запускать в себя пальцы. Ей хотелось кричать, подойти и вмазать ему пощечину, но она чувствовала, что если она прекратит, он выставит ее за дверь.               – Козел, да посмотри же ты на меня, – воскликнула она, запыхавшись. Ее кисть болела, она желала почувствовать его пальцы на своей коже, на своих бедрах и талии, животе и ключицах, на твердых сосках и изогнутой спине, на шее, щеках, губах.               Но Витя рассмеялся, подойдя к ней и ласково склонив голову.               – Ты так стараешься.               Он схватил ее за ноги и дёрнул на себя, так что рука ее подогнулась, и она ударилась спиной о поверхность стола, не обращая внимания на боль в затылке, чувствуя только его горячие дыхание между своих ног. Он провел своим носом в складках ее платья, затем уголком губ прильнул к бедру, щекой выцеловывая чувствительную кожу. Ника сделала глубокий вдох, подавшись навстречу бедрами, и почувствовала, как его пальцы больно прижались к ней. Блаженный вопль сорвался с ее губ, когда она почувствовала его язык, пока он сновал вдоль и поперек, будто вспоминая ее на вкус.               – Скольких мужчин ты просишь себя накормить? – спросил он, заменив язык пальцами. Он поднял на нее взгляд, наблюдая за тем, как она растягивала декольте, желая освободиться от тесной ткани. – Ты такая красивая в этом платье, зачем ты все портишь?               – Заткнись, – она простонала, стиснув зубы, когда он шлёпнул ее пальцами по возбуждённой плоти.               – Не выводи меня. Думаешь, я видел мало раздетых женщин? Они раздеваются предо мною, не спрашивая разрешения. Но вот что действительно заводит, так это хорошо одетая женщина, – он провел тыльной стороной ладони вдоль ее живота, – на которой так элегантно смотрится ее дорогая одежда.               Ника не желала его комплиментов, слишком много наслушалась за свою жизнь. Она дернула сильнее, пока не услышала треск, с которой ткань расходится по шву.               – Если ты думаешь, что я дам тебе свою одежду, не надейся. Придется ехать в такси в разорванном платье и растоптанном плаще. Пусть все увидят, какая ты блядь.               Он швырнул в нее этим словом так, что губы ее парализовало, затем схватил за лиф и потянул на себя, требуя раскрыть рот, чтобы просунуть туда свои пальцы. Она почувствовала солоноватый привкус, жадно прильнув к ним языком и губами, запуская их за щеку и чувствуя, как он разводит их и щекотит ей небо. Ее тело содрогнулось от проступивших на коже мурашек, будто бы он заново учил ее вожделеть. Пчёлкин не был ее первой любовью, не был единственной, не был последней, он вообще был не связан с тем, что можно было назвать любовью, но он превращал остальное в прах, в пустоту, в ничто.               – Я могу позволить себе хоть десять таких платьев, – он терзал ее, прикасаясь ко всему, кроме самого главного, и не давая дотронуться до своих губ. А она продолжала тянуться к нему, поднявшись и обхватив ладонями его лицо, гладила его шею, зарывалась пальцами в волосы и все разглядывала так, будто видела впервые.               – Надо же, – Пчёлкин отпустил ее, отняв ее руки и заведя их за спину, а сам губами приблизился к ее подбородку, – такая самодостаточная женщина, которая может позволить себе все, но только не мужчину, способного трахнуть её так, чтобы у нее даже в мыслях не было ехать на другой конец города к тому, кто заставит ее вылизывать мёд с пола.               Произнося это, он обжигал ее шею своим дыханием, пощипывая губами выпирающие ключицы. Осознание его слов дошло не сразу, но больно врезалось в память, и от чего-то пробудило в ней ещё большее желание. Почувствовав ее сбивчивое дыхание, Пчёлкин обхватил ее горло и прижал к столу, впиваясь так крепко, что слова о пощаде хрипло вырвались наружу, слетая с пламенеющих губ.               – Твой отец тебя слишком избаловал, – прицокнул он языком, – придется научить тебя по-настоящему ценить вещи.               Ника услышала, как железная петля от ремня лязгнула о поверхность стола. Вздрогнула в ожидании удара, она задержала дыхание, напрягшись всем своим телом, каждой его клеточкой, чтобы почувствовать, куда он придется. Но удара не произошло. Ее тело развернули, прижали животом вниз, надавив на поясницу, где заломили ей руки и перевязали запястья кожаным ремнем. Вниз по ее бедру скользнуло его теплое прикосновение, затем жёсткий удар, с которым она прикусила губу, впившись в налитую кровью кожу кромкой зубов, и сдержанно промычала, приподняв таз насколько это было возможно. Ей было неудобно, ремень пережимал эластичную кожу, растирая образовывающиеся мозоли. Пчёлкин грубо толкнулся вперёд, сорвав с ее губ очередной крик, и затем медленно, постепенно ускоряясь заставлял ее переходить на нечто похожее на зверный рык вперемешку с мольбами не останавливаться, стертым именем на губах и протяжными стонами.               Ей было физически тяжело от того, что каждая мышца в ее теле напряжённо способствовала ее положению, бедра ее начинали болеть от резких ударов о поверхность стола, тесно прижатая грудь ныла, топорщась из-под платья, руки ее затекли, поясница с животом начинали подрагивать. И она задерживала дыхание, лишь бы боль не пронзала лёгкие, терпеливо выдерживая каждое прикосновение его рук к волосам, тянувших их в исступлении, пока Ника не крикнула, умоляя ее развязать.               С запозданием он услышал ее, и в следующее мгновение она с облегчением вытянула руки, приподнявшись над столом. Пчёлкин наклонился сверху, прижимаясь к ней всем своим телом, и она податливо обернулась, почувствовав дрожь в коленях.               – Я не закончил, – прошептал он, будто бы спрашивая у нее разрешения, положил руку ей на живот и приподнял, развернув к себе.               Она увидела все то раскрывшееся перед ней великолепие, недоступное прежде. Опустив руку, она мягко провела ладонью по раскрасневшейся от трения коже, завела ее вниз, наслаждаясь игрой своих пальцев и его довольным мурлыканьем. С трудом опустившись на колени, Ника прильнула к нему губами, оставляя следы поцелуев и ласку своих ладоней. Набрав побольше слюны во рту и причмокнув языком, она взяла его, надавив снизу и услышав, как он назвал ее по имени, отчего ей стало так тепло, что она, позабыв об отмщении за боль в рёбрах, втянула щеки, со всей нежностью подняв на него взгляд.               Это подействовало на него, она почувствовала, как напряглись его мышцы. Он вышел из нее и приподнял за подбородок, целуя припухлые губы. Ника попятилась назад, пытаясь найти опору, и нашла эту опору в его руках, которыми он прижал ее к стене, приподняв и закинув ее ноги себе на бедра. Она обхватила руками его плечи, пальцами впиваясь в мягкую кожу на лопатках, и пока он вбивал ее в стену, словно вколачивая в него гвоздь, Ника хватала губами его вены, проступившие на висках, его родинки на шее, раковины его ушей, не сдерживая стон.               Услышав его жадное рычание, с которым он выпустил ее, опустив на пол, она уже готова была встать на колени, чтобы помочь ему. Ей так захотелось этого вкуса, что болезненная жажда подтолкнула ее вперёд. Поглаживая ее своей широкой ладонью, он постепенно начинал нажимать сильнее, и к концу, когда ее тело машинально отпрянуло, его сильная рука крепко прижала ее затылок к себе. Во рту у нее стало вязко. Ника потянулась в сторону раковины.              – Глотай, – требовательный тон его голоса остановил ее перед тем, как сплюнуть. Она склонилась, содрогаясь от подступающих позывов, и покачала головой. В уголках ее глаз собрались слезы, с надутыми щеками она оглядывалась на него, точно ощенившаяся сука, желая получить немного ласки своего хозяина.               Густая слюна с примесью его семени потекла в слив. Ника включила воду и прополоскала рот, опершись локтями на умывальник. Ее трясло, ноги не слушались, и после того, как она умыла лицо, сползла вниз по деревянной дверце тумбы. Волосы прилипали к груди, где остались липкие медовые следы. Она облизала палец и провела им по коже, пытаясь убрать излишки.              – Хочешь принять душ? – он подошёл к ней с расстегнутой ширинкой, наклонившись и присев на корточки перед Никой. Взглядом она нашла разбросанные по полу ремень от его брюк и ее нижнее белье. Голова ее устало склонилась в утвердительном жесте, тогда он поднял ее на руки и отнес в ванную.               Она прильнула к нему, обхватив руками и прикрыв глаза. Усадив ее на стул, он включил горячую воду и немного подождал, пока вода дойдет до уровня щиколоток. Витя скрылся за дверью и в следующую секунду вернулся с сигаретой во рту, пока Ника ожидала на стуле, лопаткой касаясь холодной плитки на стене.               Затем он поднял ее на ноги и аккуратно снял с нее платье. Развернул ее за плечи, найдя молнию, и потянул вниз, оголяя изящную спину. Неторопливо, он погладил ее кончиками пальцев, вызывая приятную дрожь во всем ее теле. Ника повернула голову и высвободила руки, глядя на то, как он деликатно сложил его на тумбочку. Только потом он позволил ей зайти в воду, помог опустить ей ноги, и она села, обняв колени и прижавшись к ним щекой.                – Принеси мне чего-нибудь выпить, – попросила она, лишь бы он быстрее докурил свою сигарету и занялся ей.               Через минуту он вернулся, в руках его была стеклянная бутылка с молоком. Брови ее прыгнули к переносице, она подняла взгляд, глядя на то, как он берет ее за волосы и мягко наклоняет голову, поднося горлышко ко рту. Она не успевала проглатывать, молоко лилось через край, белыми ручейками стекая по подбородку и изогнутой шее. Взгляд его, прикованный к ней, начал опускаться ниже, туда где молоко текло по ее груди и по складочкам живота струилось на ее бедра. Когда молоко закончилось, он наклонился к ней и лизнул ее губы, проведя по ним языком.               Он опустил пальцы в воду, проверив температуру, спустил с себя брюки и стянул рубашку, забравшись к ней и умостившись за ее спиной, притянув к себе за живот. Вода постепенно поднялась до их бедер, Ника лежала на нем, согнув колени и выгибая спину от его прикосновений к ее груди. Ладони его рисовали на ее коже узоры, сверху и снизу, а затем его ладонь легла у нее между ног.               – Расскажи мне, – прошептал он ей на ухо, – о своих самых тайных желаниях.               У нее не было тайных желаний. Все ее желания начинались и заканчивались там, где его пальцы скользили по ее коже, где ее губы повторяли что-то неразборчивое, в попытке связать слова в предложения от расползающегося по телу блаженства. Бедра ее податливо толкались вперёд, пока он вымогал из нее сокровенное, и она поддавалась, чуть повернув голову, чтобы чувствовать его дыхание, его улыбку, которая расползалась на его покусанных ею губах, когда она нашептывала ему обо всем, что касалось его и ее, будто посвящая его во все тайны человеческого греха.              – Я солгала тебе, – призналась она, раскаявшись, трепеща от осознания, что среди такого количества женщин, прошедших через его постель, он помнил, как нравилось ей, – не было у меня никого с нашей последней встречи.               И с каждым разом их становилось все меньше, пока она не обнаружила, что устала разочаровываться, не находя в них его. Иногда она даже не могла вспомнить имени, а вскоре ей стало противно даже пускать их в свою постель. И чем дольше длилась разлука, тем сильнее она жаждала встречи. И только от страха того, что она понятия не имела, что делать со всем этим чувством, переполняющим ее до краев, она предпочитала жалить, как умела, как делала это всегда, когда на кону стояло ее сердце.               – Я думала только о тебе и не могла уснуть без этой мысли.               Ей стыдно было посмотреть ему в глаза, стыдно признаться, как она берегла его рубашку, оставленную им после последней их встречи. Сколько раз она мечтала изрезать ее в клочья, разорвать на ниточки, сжечь или просто швырнуть в урну, столько же раз и засыпала, укрываясь ею, зарываясь носом в ее воротник и прислоняясь губами к манжетам.               Дело было не в запахе его дорогого парфюма или противных сигарет, вонь от которых она с трудом переносила каждый раз, когда он курил при ней. Но в его отсутствие даже этот запах становился ей дорог. От него исходил особенный запах чувственности, с которым он вторгался в ее личное пространство, брал ее целиком, владея каждой клеточкой ее тела. Он не был с ней ласков, как многие другие мужчины в ее жизни, за которыми она гналась, думая, что эта нежность излечит ее раненую душу. Но нежность ее утомляла, а ощущение, которое оставлял в ней Пчёлкин после себя, каждый раз действовало, как криптонит.               И она насыщалась им до тех пор, пока его запах не выветрился с этой проклятой рубашки. Тогда она прибегла к более изложенному способу напомнить о себе – она выстирала ее с кондиционером для белья, надушила своим парфюмом, выгладила так, чтобы не осталось ни одного залома, застегнула на все пуговицы и убрала до подходящего случая.               А когда этот случай ей подвернулся, она сделала вид, будто бы ей ничего не стоило вернуть ее. Он был не прав, говоря, что она не умела обращаться с одеждой. Она очень хорошо знала цену вещам, и в этом они были похожи. Но когда дело касалось Пчёлкина, она предпочитала слиться с ним так близко, чтобы никакие тряпки не могли помешать их тесному контакту. В чем он был прав, так это в том, что женщинам не нужно было спрашивать у него разрешения, чтобы раздеться. Но ей хотелось, чтобы это делал он. Так чувственно и трепетно мог раздевать ее только он, только в его руках она превращалась в послушную пену, ложащуюся ему в руки.               И вот теперь, когда он полностью владел ее телом, когда она выдала ему все, со слезами и стонами изгибаясь в его сильных руках, приносящих ей столько наслаждения и удовольствия, теперь уже без боли, оставленной позади ее самоисцеляющей исповеди. Теперь, когда она, содрогаясь, развернулась, прильнув к нему под водой, и почувствовав поцелуй в висок, она сдалась ему. И он принял ее, не насмехаясь, не прогоняя, не уличая в содеянном.              Даже если бы игра не стоила свеч, даже если бы даром истраченный порох испепелил ее сердце, она все равно бы вернулась к нему. Может быть, бесконечное бегство к нему было способом избежать того, к чему они оба не готовы были прикоснуться – любви.               В любви нет демократии. Она властвует, подчиняет, требует смирения. Поэтому человек, не готовый отказаться от собственной власти во имя любви, обречён. А как отказаться от власти двум людям, чьи имена трактуются как победители. И не уступая один другому, они стояли на этом поле битвы, обречённые на победу. Только победа была у каждого у своя, и за неимением этой общности, превращала ее в самое гибельное поражение, сокрушая сердца обоих.               – Останешься? – спросил он, когда их уставшие тела переместились в спальню. Витя лежал на покрывале, заведя руки за голову, пока Ника расчесывала волосы пальцами, глядя в больше зеркало на противоположной стене.               – Не могу, я обещала отцу быть на семейном ужине. Не могу же я появится в таком виде, – он взглянул на нее с каким-то подозрительно странным взглядом, будто на языке у него крутилась какая-то мысль, которую он старался удержать. Она молча наклонилась и поцеловала его, требуя, чтобы он сказал ей все, что вертелось у него на языке, но Витя с игривой улыбкой проворно потянул ее обратно в постель, так что пришлось немного повозиться, чтобы выпутаться из его объятий.               Ника оделась, спрятав свои трусики в сумку. Нужно будет по дороге заскочить в магазин нижнего белья. Платье ее выглядело слегка растянутым в зоне декольте, она несколько минут собирала его перед зеркалом, туго перевязывая пояс от своего пальто, когда Витя вышел к ней в домашних брюках на голое тело. В руках его была тарелка с апельсинами, зубами он избавлял кожуру от сочной мякоти, слизывая кислоту с пальцев. Она вздохнула, в последний раз взглянув на него, и подумала, как бы она хотела остаться с ним. Всего на одну ночь. Разве это так сложно?               Да. Это было сложно. Сложно для них обоих, ведь ночь переходила в утро, а утром все кажется таким уязвимым, таким трепетным и непорочным, что любой порок, даже самый маленький болезненной язвой разрастается внутри. Ника взяла свою сумку и, не оглянувшись, не сказав ни единого слова, вышла из квартиры. Если бы в тот момент она могла подозревать при каких обстоятельствах ей придется вернуться сюда, вряд ли бы она так торопилась исчезнуть.