Вечное, смертное и то что между ними вышло

— «Хочешь сказать, ты действительно пишешь письма от руки?» — Ризли поднял брови, склонившись над бумагой, где у Невиллета уже были чёткие, выверенные строки. — «Это… значимее. Бумага хранит тепло пальцев. А чернила намерение.» — «А если я делаю кляксы?» — «Тогда письмо будет пропитано ещё и твоим характером.» Они сидели в гостиной, напротив друг друга. На столе аккуратно лежали пачка кремовой бумаги, простой сургуч, несколько перьев и чернильница с оттенком тёмно-синего. Яйцо, как всегда, было рядом и спокойненько лежало в гнезде под пледом, будто слушало что говорят его родители. — «Сколько всего гостей у нас выходит?» — уточнил Ризли, загибая пальцы. — «Мадам Нувель, Клара, Навия, Фурина…» — «И, возможно, Чунь. Он умеет держать язык за зубами.» — «Это спорное утверждение.» — «Но он искренне рад за нас. Я видел как он смотрел на тебя после последнего заседания.» — «Ну и как?» — «Как на идиота, которому сильно повезло.» Ризли рассмеялся и неряшливо зачерпнул ещё чернил. — «Ну ладно. Попробую быть идиотом который умеет красиво выражаться.» ⸻ Каждое письмо было личным: Для мадам Нувель — тёплая благодарность за спокойную, почти материнскую поддержку. За то, что не задавала лишних вопросов, когда все остальные делали именно это. Кларе — за то, что просто приходила. Приносила чай и молчание. За то, что, не сказав ни слова, приняла их обоих без колебаний. Фурине — с осторожной просьбой не устраивать ничего эпичного. Но и с признанием: без неё Фонтейн бы был гораздо тише. И беднее на смех. Навии — с уважением, доверием и искренней теплотой. За силу, за понимание, за то, что не пыталась влезать, а просто стояла рядом. Чунь — с ноткой иронии. И с благодарностью за молчание, которое стоило ему, вероятно, многих укусанных губ. — «Думаешь, они заплачут?» — спросил Ризли, дув на последнюю строчку чтобы засунуть письмо как можно быстрее в конверт. — «Думаю, Фурина сначала попытается устроить речь. Потом забудет её. Потом прочитает письмо и всё поймёт.» — «Тогда всё хорошо.» ⸻ Поздним вечером, когда письма уже были сложены и запечатаны, Ризли подошёл к яйцу. Он положил ладонь на скорлупу: чуть тёплую, живую. Словно в ответ, внутри что-то пошевелилось. — «Он чувствует наше присутствие.» — повторил Ризли. — «Или она.» Невиллет подошёл и встал рядом, мягко касаясь его плеча. —« Знаешь.» — сказал он негромко. — «Ты удивительный отец.» — «Только учусь. Мне ещё много нужно запомнить.» — «Мне тоже. Но у нас уже получается.»