Place.

Томас прекрасно знает своё тело. Знает свой максимум. Знает, что необходимо приложить все усилия. Сделать больше. Ещё хоть один шаг, чтобы приблизиться к спасению Минхо. Отдавать больше, чем есть – совершенно нормально в их мире, когда улыбки редкие, сон длиною больше четырех часов самое большое счастье, а разговоры не по делу нечто запретное. Томас прекрасно знает, что нужно делать, но тело сдается раньше. На протяжении всего дня и половины ночи он наблюдает только карты, обрывочные записи с информацией и детей. Таких же подростков, как и он, но Минхо среди них нет и ему стыдно за эти мысли. Томас видит, как запуганные и измотанные дети меняются днём за днём. Их щёки розовеют, потухшие глаза начинают наполняться жизнью, а голос прорезается сквозь пелену усталости и страха. Но Минхо нет, поэтому нет и сна…ничего нет. Вновь и вновь он перебирает в голове всю собранную информацию. Блуждает в собственном мире, чтобы найти зацепку, воссоздать картину вновь, рассмотреть под другим углом и найти слабое место. Хоть что-то. Одну деталь, которая будет гарантировать успех. Перед ним карта вся в пометках. Шум моря заглушают мысли. Бесконечные. Мучительные. Избавиться от них не получается. Мозг продолжает работать даже во сне. Томас говорит, говорит, спрашивает, анализирует, думает, думает, думает и не приходит к единому выводу. Это сводит с ума. Он не знает, что делать. Как обеспечить безопасность. Как повлиять на ситуацию. Это непросто. Это бесконечный вихрь информации, которую нужно проверять. Это страх, что не выгнать из сердца. Это вина, что заражает каждую клеточку тела вирусом хуже Вспышки. Это тяжесть, которая заливает каждую мышцу свинцом, но тело движется на автомате, следуя цели, следуя теплому голосу: «Ты не можешь сдаться. Я тебе не позволю.» Не будет преуменьшением, если Томас скажет, что это одно из самых дорогих его воспоминаний: холод ночной пустыне, усталость, обреченность и мрак, а на контрасте яркий свет от костра, тепло огня и тепло тела Ньюта рядом. Его уставший голос, но самое главное – вера. Искренняя вера. Этого было достаточно, чтобы взять в себя в руки. Ньют единственный кто мог охладить его вечно бегущий разум. Томас так спешил выбраться, спасти всех, добраться до того самого места, где они будут в безопасности, но всё разрушилось в один миг. Восстанавливать и без того ненадежное равновесие было тяжелее, чем можно подумать. Вдох-выдох. Нескончаемый поток мыслей вёл все дальше в глубины сознания. Он думал, думал и работал. Всё заволокло туманом. Томас погрузился в это процесс и ничего более не волновало его. Уйти в дело с головой было проще, чем наблюдать беспокойство друзей за Минхо, за будущее, за безопасность…за себя. Но останавливаться от попросту не хотел, движимый огнем справедливости и правды. Если бы в его силах было остановить это, то… Смаргивая пелену с глаз, он не понимает, как оказался в постели. Сердце заходится в беспокойном ритме. Он слышит дыхание, сопение, шуршание одеял. Томас слегка приподнимается. Видит тёмные силуэты своих друзей. Привычка спать рядом не искоренилась со временем. Находится в поле зрения друг друга, чувствовать присутствие, знать, что спину прикроют, защитят во время опасности – часть их взаимодействия. Безопасность накрывала лучше пухового одеяла, когда они спали вместе. Окруженный теплотой их тел Томас мог провалиться в более глубокий сон. Восстановиться лучше и быстрее, но тревога заставила его справляться со всем в одиночку: спать одному в душной комнате, где кроме напряжения ничего не ощущалась. В этой комнате кипела работа, продумывались планы, разрабатывались стратегии и анализировалась вся доступная информация. Там было невозможно дышать. Там было невыносимо находиться. Теплота обжигает. Становится всепоглощающей и вездесущей. Ощущать её спустя недели пустоты было чем-то необъяснимо приятным. Сложно понять, что за нежный свет пробивался из груди, не желая оставаться в тесноте и холоде. Ладонь Ньюта тёплая. Она ощущается на плече правильно и необходимо. В полудрёме хриплым голосом раздаётся неразборчивое: «Спи». Томас подчиняется давлению руки на плече и укладывает голову на подушку. От усталости она кажется такой мягкой, что сон наваливается сразу. Конечно, с мягкостью чужой кожи она не сравнится, но думать об этом, пока слишком.

***

Это продолжалось долго. Ночь за ночью. Шумное дыхание. Жар. Безопасность. Руки. Шёпот. Долгие взгляды, а после глубокий сон. Головная боль отступает, стоит оказаться рядом с Ньютом. Напряжение не давит на плечи. Усталость не стискивает тело. Вина не копошится в сердце, устраивая хаус в груди. Пальцы осторожно перебирают волосы, массируют кожу головы и мысли сами меняют направление в другое русло, словно следуют указам Ньюта, который кропотливо и бережно старается усмирить беспорядок в чужой черепной коробке. Томас не смеет пошевелиться, чтобы купол, плотно накрывший их безопасностью и откровенностью, не треснул. Время здесь не имеет значение. Здесь легче дышать. Здесь можно позволить рукам обессиленно лежать. Здесь останавливается всё, но сердце от трепета бьётся быстрее обычного. Лицо Ньюта расслабленное и ужасно сонное, но он продолжает гладить волосы, ласкать и баюкать Томаса спокойствием и безмятежностью, теплотой тела и томным взглядом. Мурашки бегут по спине. Молчание становится сокровеннее интимнее слов и признаний. Смотря на Томми, он видел отражение силы и борьбы. За ним хотелось следовать. Ему хотелось доверять. С ним можно отпустить напряжение, разжав кулаки, принять, что руки не хотят крови и жестокости. В их мире это назвалось бы слабостью, но Ньют так не думает. Он думает, что обязательно есть место, где не придётся бороться за жизнь, бороться со своим я, терять друзей и видеть ад однотипных бесконечных коридоров, безумие на искаженных лицах и жар пустыни. Ещё Ньют думает, что поцеловал бы Томми. Томас закрывает глаза. Дыхание выравнивается, становится глубоким. Вдох-выдох. Он хочет остаться в этом мгновении навсегда. Хочет прижаться ближе, но оставляет все как есть. Брать больше, чем Ньют ему уже дал было бы эгоистично. Но даже понимая это…почему желание не отступает? Они делят одно дыхание на двоих. Ладонь Ньюта смещается с волос на щёку. Томас заставляет себя открыть глаза. Его длинные ресницы трепещут. Он глупо моргает, заставляя Ньюта также глупо улыбнуться. Чувствовать чужую кожу, её мягкость, запах, становится слишком…просто слишком. От глубины таких ощущений горят и зудят кончики пальцев. Разобрать, что за хаос творится внутри было невозможно: трепет смешался с озорством, перерос в нечто большее, нечто настолько приятное и теплое, что не с чем было сравнить. Чувство было похоже на что-то из прошлой жизни. – Томми. – – Ньют. – Это было так глупо. Так по-дурацки. Ньют прижался к теплым губам напротив, ощущая разряд тока, который прошелся по всему телу. Юноша быстро отстранился, пугаясь своего же напора. Не в его силах было продолжать смотреть в родные глаза. Ладонь Томми легла на чужой затылок. Пальцы слабо сжали волосы, а после он притянул Ньюта для ещё одного поцелуя. Луна осталась на небе, чтобы дать им ещё немного времени. Мрак ночи позволял им забыть обо всем. Не гнаться за временем, которое неумолимо выскальзывало из рук. Не бежать, стирая ноги в кровь. Не терять друзей в борьбе за будущее. Остановиться. Вдохнуть. Осознать момент. Успокоиться. Дышать. Дышать. Смотреть в глаза. Гладить волосы и щёки. Целовать. Проводить ночь за ночью в ласковых объятиях. Позволить себе жить. Когда солнце всё же усаживается на небе, Томми впервые за долгое время слышит шум волн. Возможно, потому что стоит в двух шагах от кромки воды. Возможно, потому что Ньют крепко держит его за руку. Возможно, потому что они были рядом. Возможно, поцелуи Ньюта имели особые целительные свойства. Вода была теплой. День был солнечным. Вера в груди пустила корни. Место, где всё будет хорошо обязательно найдётся. Если Ньют рядом, оно уже здесь. Прямо здесь.