Лунный Обет: Хлад и Полынь

Северная столица обычно просыпалась под гортанные выкрики перекупщиков рыбы и звон кузнечных молотов. Этим же утром улицы встрепенулись от иного звука — многоголосья, свободного от соляно́й хрипоты. Вчерашние «немые» певцы разбрелись по трактирным верандам и, пренебрегая запретами лекарей, срывали голоса, распевая обрывки новой баллады: «Ни соль, ни лёд, ни паук — Сердцу не сшить паутиной…» Купцы ликовали: народ останавливался, чтобы за медовый пирожок послушать, как булочник аккомпанирует жестяным подносом для хлеба. Аристократы, напротив, спешно захлопывали ставни. Их благородные уши тяготились слишком звонкой свободой. Внутри «Соли-и-Пара» кипела утренняя суета. Эмилия Мант стегала воздух тростью, заставляя вчерашних пленников репетировать книксены и кланяться с достоинством, но не раболепно. Руна Манежная активно досаждала наставнице. Приняв вид совы и зацепившись когтями за перекладину, она комментировала, как «царица прямой спины» сама горбится, когда злится. Лаврентий устроил писчий стан прямо во влажной раздевалке. Запах чернил перемешался с паром хвои и сушёной полыни. Из-под пера выбегали новые строки, но летописец страдал: эль-рихтовка для типографской формы упрямо портила букву «к», превращая «пауК» в «пауН». Рядом на стуле сидел Бек, гоняя рифмы по грифу лютни-скорпиона. Дух членистоногого в последнее время стал капризным, фальшью его не корми, а стихи подавай свежие. Северин, позволивший себе ходить без плаща, утратил весь царственный лоск. Полотняные штаны, босые ступни, рубашка, с которой Агата только что оттёрла пятно регенерирующей мази. Хорёк-морозник расположился у князя под воротом, наполовину высунув нос наружу, взирая на мир с ленивым превосходством существа, только что спасшего всех, но предпочитающего не хвастаться. — Ещё глоток, — велела Агата, протягивая кружку с тёплым вересковым отваром почти к самому лицу князя. — Рана схватывается, но изнутри жжёт. Снаружи можно хоть в лёд закататься, но если внутри пусто — треснешь от первого шёпота. — Будет исполнено, — уступил он отпивая. — Честь князя спасли, осталось восстановить внутренности. — Балабол, — шикнула она, но уголки губ дрогнули, шутку одобрила. Венец отозвался мягким разрядом, тёплым, как искра потревоженного уголька. Инейка, вдохновившись всеобщей благостностью, перебежал на стол и протянул лапку к тарелке с картошкой. Бек поднёс лютню к зверьку: — Друг мой, сыграешь мне партию на хвосте? Будет и цимбалы, и бас. Два в одном. Хорёк «фыркнул» морозом. Струны покрылись инеем, и бард выдал аккорд такой звонкий, что Эмилия от испуга подпрыгнула: — А можно я вам шею сверну? Здесь помывочная, а не репетиционный зал! Смех окончательно развеял остатки напряжения. Веселье прервал гонец-барбариска: подросток в красном сарафане влетел в старые бани с коробом в руках длиной в локоть. — Для вас услужливые! — прокричал, всучил и сбежал, прежде чем медяк отсыпки [1] коснулся его ладони. Короб оказался покрыт шлифованным янтарём с выгравированным гербом Лиги Торговцев. Руна ахнула: — Золото и сирень? Это печать высшего совета. Они вживую носа не показывали лет пятнадцать. Северин срезал печать своим кинжалом. Внутри лежал свиток и шесть квадратиков песочной бумаги с одинаковой надписью: «контраграмма». Лаврентий поднёс лампу прочитав: — Северину Стужичу, Агате Колыбельниковой и спутникам. Срочный совет в Колонном зале гильдии. Обсуждение проекта «сифон-камень». Просьба явиться без оружия. Слова «сифон-камень» кольнуло холодом. Это были те самые колонны, о которых шептались в задних залах трактиров. Механизмы перекачки жара Багряной Луны, обращающие свет спутника в топливо. Бек постучал по лютне: — Княжна всегда шпионила через Лигу, а Лига теперь зовёт нас чай пить? Сверху мёд, внутри — мухи. — Или Торговцы играют на два фронта, — заметила Эмилия. — А мы значит, теперь фронт с лютней вместо шпаги и хорьком вместо штандарта. Агата развернула один из квадратиков. Отражающая прокладка хранила мини-телеграмму: «Принимаем третью сторону. Не дайте разрушить равновесие. Осколок нужен как якорь». Подпись — всё та же буква «А» с короной пыли. — Эмиссар-беглец, — догадалась она. — Он думает, что Лига ещё колеблется. Северин закрыл свиток: — Придётся пойти. Если Лига качнётся к княжне, весь город опять встанет колом. Лаврентий вздохнул: — «Без оружия» — звучит двусмысленно. Ведь слово бывает острее кинжала. — Возьмём с собой и слово, и хорька, — заключил князь. — Слова подожгут, хвост остудит. Инейка вытянулся в струнку, будто понял команду.

***

Колонный зал гильдии высился в квартале Скрытых Весов, древней улочке менял и речных поручителей. Брусчатка там переливалась янтарными прожилками, и на каждом камне красовалось клеймо купца, оплатившего его установку. Эмилия заставила всех надеть парадные маски. Северину — серебряную полумаску без разрезов для рогов, Агате — резной полынный полумесяц, чуть прикрывавший щёку. Руна осталась при своих перьях, но вставила в ушко зеркальную серьгу, чтобы отражать ненужные взгляды. Бек нёс лютню в футляре и нарочно выдавал столько ложных аккордов «кря-кря», что у стражников, настраивающих детекторы лжи, начались перебои. По дороге они миновали свежую вывеску: «Агитация не порча!» Люди спорили, кто придумал слоган. Дворовые мальчишки рисовали мелом карту города с двумя лунами; третью попытались изобразить углём, но быстро стёрли, испугавшись, что «ревнивая тень» наведёт кошмары. Северин наклонился к Агате и шепнул: — Дети рисуют страшные луны, но продолжают смеяться. Ради этого стоит бороться. Она улыбнулась, провела пальцем по шву его перчатки. Венец откликнулся тихим, как сон, прикосновением. Зал поражал. Пятнадцать янтарных колонн, внутри которых замурованы кошки-савры, длиннохвостые, с глазами-линзами, похожие на механических барсов из легенд про Лешвей. Ходили слухи, если все хвосты взмахнут одновременно, цена на сырую соль падает на целый гридень. В полукруге сидели шесть фигур в серых плащах и масках-моноклях. В центре стола — возвышался синий фонарь, означающий: «говорит совет». — Приветствуем освободителей, — заговорил старший. — Но прошу, без патетики. Нам нужна холодная смета. Княжна планирует растопить Багряную Луну полностью. Проект «сифон-камень» страховка: перекачивать жар, чтобы мир не взорвался изнутри. — Но без осколка он не запустится, — подхватил второй. — А из-за вас его нет. Агата мимолётно коснулась пальцами пустого футляра. Осколок остался в банях, в самом сердце парной, среди соли и веток. Но связь с ним отозвалась в венце, как тонкий звон в глубине ушей. — Осколок сердца не руда и не топливо, — сказала она. — Он дышит. Луну нельзя доить, как корову. Истощишь — замрёт не только она. Вся Рось станет мёртвой заледенелой маской. — Не мели ерунды! Луны — это ресурс, — отрезал третий советник. — Серебряная отвечает за логику, Багряная — за страсть. Кто управляет жаром, тот управляет душами. Северин шагнул вперёд. Маска-холодок засеребрилась при свете ламп. — Народ уже управляет собой, — сказал он негромко, но отчётливо. — Вы слышали их песни. Лучше вложить деньги в музыку, чем в цепи. Бек медленно открыл футляр, легко проведя пальцем по струне. Скорпион, будто одобряя, пискнул высокой ноткой, впервые за долгое время «словив» правду и не требуя лжи. Звук покатился под купол, и «кошки-савры» в тон завибрировали, словно дыхание Лун овеяло зал. Советники переглянулись. Старший поднял ладонь: — Мы не на стороне княжны. Мы за равновесие. Если Серебряная погаснет от голода по Сердцу, а Багряная перегреется от избытка, треснет не небо, треснет народ. Нам нужна третья сила — якорь для ревности двух лун. Руна встрепенулась, перо дрогнуло: — Вы говорите о Чёрной Луне? Кто-то уже строит к ней карту? Совет промолчал. Старший, едва шевельнул перчаткой. Жест, указывающий на табуированную тему. — У нас нет гарантированного решения, — сказал Северин. — Но мы готовы говорить по-настоящему. Если Лига откажется от финансирования колонн княжны. Повисла тишина. Хвосты «кошек-савр» дрогнули, каждая на свой лад. Наконец, старший советник кивнул: — Выдвинете три условия. Мы вынесем их на тайный круг… завтра в полночь. — Выбери ты, — прошептала Агата, касаясь его локтя, венец дрогнул, но не сдавил. Северин посмотрел на травницу. В её глазах полыхал огонь полыни и снег Лешве́я. Равный, упорный, живой. Стужич поднял руку и, не снимая маски, произнёс: Первое. Прозрачность. Все траты янтарной смолы в открытом народном листке. Второе. Песенная свобода. Ни единой печати на голос без открытого суда и доказанного вреда. Третье. Хранить осколок только в храме двух лун, под охраной троих: ровенян, морозцев и ворожбитов. Советники переглянулись. Один шепнул: «Дерзко». Другой: «Долгоиграюще». Старший произнёс: — Ответ получите ночью. Но если соврёте нам… — Тогда «кошки» начнут мяукать на морозе, — усмехнулся Бек. — А спрос будет с вас, не с кошачьих хвостов.

***

Возвращаясь по мосту из янтарного стекла, все услышали сухой, режущий свист. С крыши в перила воткнулась тяжёлая арбалетная болт-стрела. В древесине дрожал наконечник из лунного льда, синевато поблескивающий. Явно целились в Северина, но ветер сместил прицел, и убийца задел лишь струну лютни, выбив ту из рук барда. Лютня жалобно взвыла, скорпион внутри в бешенстве зашипел. Бек повис на перилах, ухватив ремень инструмента обеими руками. Руна метнулась вверх. Совиная тень рассыпала перья: в клубах поднявшегося снега она увидела на крыше фигуру в белом колпаке. Чинарь мёртвых дел княжны, тот, что лишился языка за балладное кощунство. Сова взвилась, выпущенные когти сверкнули, но стрелок исчез в дымоходе, будто растаяв. Северин поймал Бека за ворот, затащив обратно на мост. Агата опустилась рядом, коснулась повреждённой струны. — Скорпион в ярости, — прошипел Бек. — Выдержит, — сказала Агата. — Но нам нужен голос для завтрашнего договора. Инейка вцепился зубами в заусеницу на струне, втянув холод наконечника. Лёд мгновенно покрылся инеем, металл стал хрупким, струна прогнулась, послушно вставая на место. Скорпион замер, словно насытившийся зверь. — Молодец, мой маленький генерал, — тихо похвалил князь. Хорёк чихнул облачком морозного пара. — Охота за вами, князь, всё ещё продолжается! — выдохнула Эмилия, расстёгивая воротник. — Я считаю, пора сменить логово и запах. К вечеру, держась в стороне от рынков, они добрались до трактира «Пять кружек» на заброшенном причале. С потолка потрёпанного временем заведения капала вода, но толстая, добродушная хозяйка-сирена по имени Полина клялась, что её пиво перекроет любую плесень, голод и даже тоску по дому. Сели тесно: кружки захлопали по столу, поднялся пар. Северин и Агата едва коснулись пальцами, как венец отозвался: не громко, но гулко. Руна грызла копчёный сыр и хихикала, вспоминая, как «кошка-савра» махнула хвостом, а совет побелел, словно варёное яйцо. Бек тестировал новую струну; скорпион довольно мурлыкал. Лаврентий писал в углу: «День, когда янтарь треснул второй раз, но никто ещё об этом не знает». Снаружи река качала льдины. Порой, казалось, течение подпевает, тихо урча под нос. Агата смотрела на воду и терзалась вопросами: а если ревность лун действительно заразна? Если они, споря, сеют пепел в людские сердца? Травница подумала о Лешве́е, где даже мрак расцветает полынью. О бабушке, у которой всё было просто: не бойся зимы, если в сердце не сжёг весну. О себе, ещё давешней: девчонке с узелком трав и страхом перед правдой. И вдруг поняла: венец не делает её сильнее или слабее. Он просто констатирует, когда ты уже решился быть собой. — У тебя всегда был такой запах? Как будто полынь не уходит даже с дыханием. — спросил Северин, когда сквозняк поймал её волосы. Агата усмехнулась, но взгляд оставался где-то в прошлом. — Я с ней и жила, — шепнула. — У нас в слободе никто не называет её травой. Зовут — горькая мать. — Почему? — Потому что спасает. Потому что горчит. Потому что, если заварить ею воду, всё остальное кажется сладким. Она помолчала. — Мою мать унесла горячка. Мне тогда было десять. А бабка Устина велела: «Не реви. Завари полынь. Горе — это тоже лихорадка, выжги его». Северин ничего не ответил. Просто взял её ладонь и сжал. — С тех пор я и заваривала. Полынь, бессмертник, сон-траву… пока сама не научилась слышать, что от меня хочет земля. Между ними привычно возник Инейка, тёплый, пушистый, настойчиво настоящий. От этого импульс прикосновения стал ещё эмоциональней. Иногда великие истории вмещаются в один хвост, один вдох, один взгляд.

***

До назначенной полуночи оставалось меньше часа, а «Пять кружек» уже затих. Хозяйка вывесила табличку «Ведутся водоочистные работы», что на языке причала означало: «Любопытных смоем за борт». Внутри подрагивал огонь трёх ламп. Достаточно, чтобы различать лица, но не отображать чувства. Эмилия, расчёсывая перья Руны, бормотала: — Договоры по ночам — или к свадьбе, или заговор. А свадьба без платья, как и заговор без масок, определённо дурная примета. — У нас есть хорёк в качестве талисмана, — отмахнулась шаманка, но по голосу слышалось: беспокоится. Северин проверял футляр с алым осколком: искра теплилась ровно. Залог того, что Багряная Луна не добавит лишнего жара во время разговора. Инейка посапывал на крышке, мягким пузом глуша свет, словно пуховой щиток. Агата закончила готовить настой «правда-горечь». Снадобье, что делает голос прозрачным, но язык чуть шипучим. Дала глоток Беку, на пробу. — Хм… слову больно, но звучно, — отозвался тот. Голос стал чист, без сипа, будто протянут сквозь серебряное сито. Лаврентий, катая в пальцах песочный квадратик послания, пробормотал: — Если советники двуличны, «А. К.» либо предупредит… либо подставит. Пешки на янтарной шахматнице, и то не свои. — Пешки иногда превращаются в королев, — заметил князь. Агата усмехнулась: — Или в хорька-морозника. И тогда спасают всю партию. Инейка дёрнул хвостом: «так-то лучше». Двери Колонного зала отворились с ленцой, будто сам янтарь нехотя впускал гостей, которым ещё не доверяет. По обе стороны портала дежурили стражи Лиги в плащах цвета мокрого песка. Без оружия, но со счётными досками, цифрами заменяя клинки. — Пароль, — произнёс один, едва приподняв веки. — Мяу без соли, — ответила Руна. Шуточный аккорд в дополнительной записке: если страж улыбнётся, значит, свои. Страж хмыкнул. Дверь распахнулась. Агата шагнула первой и тут же ощутила, как внутри сжался венец. От предчувствия, что бывает на краю поля: когда ты знаешь — дальше уже не трава, а нечто непоправимое. Вернуться бы в баню, к картошке с полынным мёдом… но на кону была правда. А правда иногда ломает ногти. Девушка сжала кулак и вошла. Внутри ждало всего двое советников. Те, что накануне чаще других молчали. Стол убрали; между колоннами круг из янтарных плит с выгравированной схемой «сифон-камня»: восемь лучей, сходящихся к центру. В середине пустое гнездо под осколок. — Мы приняли ваши условия, — без прелюдий начал левый советник, вытягивая перчатку для рукопожатия. — Отчёты будут публичными, печати на голоса — только по законному суду, и осколок хранится в храме. Но… — Но? — Бек поднёс лютню ближе к груди; янтарь внутри вспыхнул тусклой искрой. — Княжна выкрала чертежи колонн, — продолжил второй, — и грозится утром начать строить собственную сеть, без вашего «якоря». Если она вставит в сердце генератор жара, взрыв покроет пол-Ро́си. Агата поёжилась: — Взрыв? Тогда Серебряная Луна в ответ даст ледяной шок. Это будет даже не зима, а вечная мертвость, без света и без роста. Северин сжал футляр: — Где она? — На Янтарном мосту, что ведёт к льдовому порту. Там уже первая колонна, — признался левый. — Мы поможем подвести людей, но силой вмешиваться не станем. Ваша правда — ваше оружие. Бек ударил один аккорд. Скорпион зашипел внутри лютни, соглашаясь на бой. Руна встрепенулась, перья вздулись: — Слова, это хорошо, но если она подведёт арбалет-ледобойцев? — Тогда надо, чтобы «кошки-савры» в её колоннах взмахнули хвостами, — вздохнул Лаврентий, больше себе, чем остальным. — При синхронном ударе они сбивают резонанс янтарного камня. Северин кивнул. Решение родило́сь. — Мы достанем сердце, разорвём резонанс и споём песню правды. Народ услышит, куда уходит их пламя и кто крадёт его энергию. Советники передали свиток-мандат: печать позволяла проходить через любой пост Лиги. — После рассвета мы объявим всем договор, — пообещал правый. — Убедите город окончательно, пока ревность лун не нашла третьей тени.

***

Янтарный мост, похожий на прозрачную змею, соединял старый город с портовым льдо́вищем. Сейчас по мосту двигалась процессия, зловеще торжественная. Впереди ледяная колесница княжны Эйлоны, запряжённая двумя арктическими росомахами. Когти зверей, размером с белых медведей, скрежетали по стеклянному настилу. За ней следовали десять алхимиков в белых манто. Каждый нёс по цепи, к которой были прикреплены сосуды с жидким огнём — «пла́менем зора». Особое алхимическое топливо, созданное из вспененной багрянки и золы ртутной соли. Это вещество, вступая в контакт с янтарём в колоннах, вызывало резонанс, способный запустить или… расплавить их структуру изнутри. — Это же активатор. — прошептал Бек. — Если влить всё в ядро без якоря, взрыв растопит полгорода. В центре мостовой арки уже возвышалась первая энергетическая колонна. Гексагональный монолит, высотой в три человеческих роста. Она была собрана из спаянных янтарных плит, внутри которых мерцала тонкая рябь, знак, что багряный жар уже бурлит под поверхностью. Над вершиной колонны установили куполообразный капсюль с ответвлениями, куда алхимики поочерёдно встраивали цепи с сосудами. Сеть каналов работала как сифон: багряная энергия Лунного Слияния втягивалась в колонну, стабилизировалась (при наличии якоря) и перенаправлялась в системы города. Для освещения, обогрева, магических фабрик. Но без якоря она начинала «клокотать» и могла обернуться хаосом. Эйлона встала на выступ колонны и подняла жезл-индикатор, на конце которого горело крошечное пламя багрянки. — С этого дня пламя Луны принадлежит городу! Идущие за мной получат тепло, магию и власть. А кто нет, пусть стынет в песнях! Толпа на берегу загудела. Овощные торговцы, барды, ремесленники. Кто-то восторженно хлопал, кто-то морщился, вспоминая «немых» певцов и разрушенные баллады. Агата стояла в толпе рядом с Северином. Она смотрела на колонну, и внутри всё гудело. Это гудение было не страха, а памяти. Лешве́й, её слобода, бабка Устина, корень валерианы, сказки о духах трав, которые не терпят чужого жара. «Я тронула пламя. Я получила венец. Я не хочу, чтобы это пламя сожгло тех, кого я люблю. Даже если оно представляет свет. Даже если оно может согреть. Без якоря оно — бешеное». Она провела пальцем по кругу венца у груди, тому самому невидимому узлу, что соединил их при лунах. Венец отозвался едва слышным дрожанием, словно Луна подала знак. Северин вышел вперёд. За ним Руна в совином плаще, Бек с лютней, Лаврентий с пером, Инейка на плече, хмуро щурясь. — Зачем явились? — княжна прищурилась, жезл в её руках горел ещё ярче. — Чтобы вернуть огню голос, — ответил Северин. — А не позволить ему стать криком. Агата достала футляр с искрой, малым осколком Багряной Луны. Тот пел. Его голос был тонким, но живым. И колонна, та, к которой уже подвели пять цепей, отозвалась. Лёгким гудением признавая родство. Бек дал первый аккорд. Взлетевшая Руна распустила над мостом облако полыни. Звук лютни ударил прямо в ядро колонны. Началась реакция, не распад, а настройка. Хвосты «кошек-савр» под куполом в гильдии, механические индикаторы резонанса, дрогнули. Раздался синхронный толчок. Алхимики заметались. — Что происходит?! Почему пламя не впитывается?! Огонь в сосудах вспыхивал, но в сердцевину не затекал. Музыка Бека стабилизировала янтарь. Княжна закричала: — Кривда! Они сбивают настройку! Убрать их! Стражи шагнули вперёд, Инейка распушил хвост, испуская морозный заряд. Мост стремительно покрылся инеем. Стража, поскользнувшись, попадала. Агата быстро подбежала к колонне и вложила осколок в гнездо. Он вошёл точно. Как бородка ключа в сердце запорного механизма. Венец вспыхнул. Колонна запела на два голоса: Серебряной и Багряной. Княжна взревела и попыталась пробиться к травнице, но Северин заслонил девушку. Кинжал в его руке побелел от холода. — Убирайся, снежный бастард! — Народ уже слушает не тебя, паучиха. Последний аккорд, и колонна окуталась слепящим сиянием. Как будто сама Луна сделала вдох. Колонна сияла. Не взрывалась, не горела — пела. Голос Багряницы и Серебряной Луны сплёлся в чистом дуэте. Воздух над мостом загустел, не жаром, а светом. Толпа замерла. Кто-то запел. Старик в протёртом кафтане, бывшая певица с бинтами на горле, мальчишка с рыбой под мышкой… Один за другим люди подхватывали «Сердце в два вздоха». И каждый новый голос вливался в ритм, стабилизируя колонну, не магией, правдой. Своим искренним выбором. Потоки багрянца растеклись по структурам колонны, впитываясь без насилия, будто сама Луна согласилась. Янтарь перестал быть сосудом для ярости. Он стал сосудом согласия. Княжна Эйлона сжала кулаки так, что пальцы побелели. Её жезл гас. Багряница над головой дрогнула и стала темнее, словно обиженная. — Всё это иллюзия! — выкрикнула княжна. — Колонна обманута! Песня — ложь! Вы предали город! Вы… Но слова тонули в звуке. Инейка, усевшись на перила, зевнул. Изо рта вылетел лёгкий снежок. Руна, вернувшись в человеческий облик, повернулась к Эйлоне и провозгласила: — Паутина рвётся не от мечей, а от света. Твой свет гаснет, княжна. Смотри, никто больше тебя не боится. Эйлона пошатнулась. На мгновение в её глазах мелькнула усталость. Не злость. Не ярость. Опустошение. Потом она вскинула подбородок, как актриса, запоровшая сцену, и, не глядя на колонну, шагнула к перилам. — Думаете, что победили? Думаете, всё пойдёт по вашим песням? — в голосе её дрожал металл. — Чёрная Луна уже просыпается. А я лишь первая из тех, кто принесёт её тень. С этими словами она разбила жезл о камень, и красная искра сорвалась в реку. Сопровождаемая охраной, княжна скрылась в переулках, испаряясь, словно багряное эхо. Мост опустел. Северин повернулся к Агате. Та стояла, прижимая ладони к гладкой колонне. Свет осколка теперь был ровным, напоминая дыхание спящего. Она улыбнулась, и взгляд её был обещанием: «Я останусь рядом. Пока сердце поёт». — Получилось? — прошептала она. — Благодаря тебе, — отозвался он. Венец между ними дрогнул, как вспышка дыхания между признанием и поцелуем. Тепло растеклось до самых кончиков пальцев. Бек провёл пальцем по струне. — Скорпион наелся. Больше не рычит. Просит… картошки. Руна рассмеялась: — А я скучаю по бане. Всё это было вдохновенно, конечно… но моя душа просит пельменей. Когда янтарные руны заполыхали ровно, Северин коснулся кристалла. Тот остыл.Князь аккуратно вынул его из гнезда и спрятал в футляр. Его голос прозвучал негромко, но в воздухе будто обнажился лёд под талым снегом. — Чтобы вернуть право рода Стужичей, мне придётся найти Серебряное Сердце. То, что упало в Каменный Кратер с первой Серебреницы. — Он перевёл полный надежды взгляд на Агату. — Ты согласна? Девушка хмыкнула, приложив ладонь к своей груди. — Венец всё равно тебя не отпустит. И если нужно, чтобы Луна не ревновала к людям — я сварю отвар для самой ревности. — А мне нужна сенсация! — встряла Эмилия, вытаскивая из сумочки блокнот. — Экспедиция за Сердцем Луны, возрождение династии, флирт на фоне кратера… Лаврик от первой страницы до последнего куплета. — И нянька, — с достоинством добавила Руна. — Кто-то ведь должен следить, чтобы травница случайно не сварила эликсир любви в источниках. Инейка лишь выразительно чихнул соглашаясь. [1] Отсыпка — вознаграждение, чаевые.