Лунный Обет: Хлад и Полынь

На третье утро «Серебряный Грааль» встретил рассвет у Крапчатых рифов. Море в этом месте, по старым поверьям, «шептало ледяные исповеди». Каждый риф якобы был когда-то клятвой морского духа, обратившейся камнем. Драккар резал тонкий слой снежуры на поверхности, как нож манную кашу. Паруса наливались ровным ветром, а ледяной киль пел фальцетом, скользя по спокойной воде. Команда проснулась от оглушительного угуканья. Руна, в обличье совы, сидела на реях и имитировала будильник звуковыми трелями в такелаж. Голубчик, вывалившись из гамака, заорал: — Вот же дьявол, а не птица! Я думал, за мной смерть пришла! — Не смерть, а заряд бодрости, — пропела шаманка, принимая человеческий облик прямо в воздухе. — За туманом начинается Пояс Шёпотов, кровь надо бы встряхнуть. Эмилия вышла на палубу, демонстрируя идеально заплетенную косу и выражение лица «я несу эстетику в массы»: — Заряд бодрости без кружки тёплого мёда, это преступление. Все в камбуз! Завтрак готовила Агата. В котелке булькали остатки «рыбного сон-отвара»: звёздный кольск, лук-чернушка, три веточки полыни и капля янтарного сиропа. Аромат стоял морозно-сладкий, и даже море словно потянуло носом, качнув корпус судна. — Рыба не потрошёная? — буркнул капитан Грак, опуская пробный черпак. — Потрошёная. Но плавники оставлены для удачи, — спокойно ответила травница. Северин, стоявший у штурвала с лоцманской картой в руках, усмехнулся: — Удачи в нашем случае много не бывает. Ветер с полуночных льдов тут же решил подтвердить этот тезис, резко ударив в борт. Парус вздохнул скрипом корпуса, тросы запели низко, басами. Лаврентий пролил чернила прямо на хронику. — А вот и первый ветренный шут, — пробормотал Грак. — Проверяет, кто на борту самый слабый. Слабых на борту не нашлось. Разве что Бек, которому струна лютни прищемила палец, тихо выругался. К полудню, когда солнце поднялось над дугой из серебра и багрянца, с северо-запада подступил туман. Он был, не обычным, ледяным. Тонкие кристаллы зависли в воздухе и тихо звенели, как тысячи невидимых колокольчиков. Голубчик, по распоряжению капитана, записал в бортовой журнал: «Туман — как свадьба льда и зеркал. Посмотришь внутрь, увидишь себя с хвостом вместо ног». Матросы шикали: язык моря нельзя описывать словами до самого Пояса Шёпотов, обидится. Агата подсказала: — Вложи полынный лист между страниц. Туман любит горечь и не тронет твою запись. Юнга послушался. И правда: туман на странице схватывался инеем и отваливался пылью, не разъедая чернила. В полдень капитан спустил с мачты длинную металлическую трубку, «звездочёт». Прибор, напоминающий подзорную трубу, только смотреть следовало не в небо, а вниз, на отражение в воде. Любопытный Северин, как штурман-ученик, получил первый урок. — Видишь пятно багрянца? — буркнул Грак, щурясь в объектив. — Это не тень от облака, а дневное отражение Луны. Если багряного больше, чем серебряного, ревность растёт. Готовь запас холода. Северин поднёс трубку к глазам Агаты. Та взглянула. В открытой глади действительно пульсировал тёмно-рыжий овал, будто чьё-то око моргало из-под воды. — Словно сердце посылает сигналы, — прошептала она. — Далеко… а бьётся. — Хорошо, что наш осколок в ларце у фор-мачты, — тихо сказал князь. — Он сдерживает перекос. Пока ещё. После дневного урока Эмилия пришла к выводу, что неофициальный «штурман» заслужил передышку. — Князь, а не желаете ли разгрузить мышцы прогулкой к вороньему гнезду? Проверить тамошние узлы… от скуки и ледяных мыслей, — протянула она царским тоном, облокотившись на фальшборт. — У меня титул льдового князя, а не кошачьего, — буркнул Северин, но полез. Руна тут же расправила совиные крылья и взвилась следом. — Ледяной принц штурмует высоты… вперёд, к новым балладам! Бек быстро подстроился и выдал аккомпанемент. Лёгкий перебор в стиле «прыг-скок». Скорпион в лютне затаился, вслушиваясь. Ветер на реях нашёптывал свои темы: мягкий, вязкий, почти убаюкивающий. Северин держался уверенно, но в одном месте канат предательски заскрипел, в волокне затаилась трещина. — Там «волчий зуб»! — свистнула зоркая Руна сверху. — Острый осколок, воткнулся ночью! Князь сорвал ледяной амулет с браслет-охладителя и приложил к трещине. Иней прошёл по волокнам, склеив их намертво. — Ветка ледяного рода лучше всякого клея, — усмехнулась Руна. — А лучший герметик, ваша совиная трель, — парировал Северин. Снизу раздались аплодисменты. Эмилия, прикрывая усмешку веером-шпиком, отметила про себя: спектакль удался. Дисциплинирует и поднимает боевой дух. На камбузе Агата кипятила чайник-самовар, куда бросала собственный набор успокаивающих трав: морской укроп, хвойную соль, тлён-полынь. Настой выходил мутно-голубым, пахнущий слезами сосулек и дымом от костра на ветру. — Лекарство от «голоса моря», — поясняла она Эмилии, которая зорко следила, чтобы содержимое не вздумало сбежать через края. — Когда туман шепчет чужими голосами, глотаешь и слышишь только свой. — А как насчёт десерта? — прищурился Бек, вытягивая шею к котлу. Агата без лишних слов сунула ему в рот ложечку желе из звёздной рыбы. Барда передёрнуло. Он выдал тонкий визг, как перегретый чайник, чем рассмешил пол-команды. — Смотри-ка. Лекарство действует, — усмехнулась Руна. — Чужие мысли улетели, осталась только радость пятилетнего барда. Даже капитан Грак, подливая настой юнге, буркнул с философской ноткой: — Урок будущим морским волкам: слушай себя, пока шёпот не стал ревом. Ближе к закату туман поредел, высветив горизонт. Там возвышался «зеркальный айсберг» — глыба льда с многогранной, отполированной, будто самой луной, поверхностью. У борта судна клокотала тёмная пена. Признак глубины, где холод сталкивается с тёплыми течениями и создаёт нестабильность. Глазастый Инейка вдруг заскулил. Капитан прищурился. — Да это же айсберг-обманщик. Он полый внутри. Если накроет волной, лопнет, как скорлупа, и заглотит корабль. На миг небо вспыхнуло багровым отблеском, словно Багряница прислала весточку: «Берегись». Граг мгновенно раздал команды: паруса перекинули, «Грааль» лёг в дрейф. Но тут с подветренной стороны ударил резкий порыв, еще один «ветренный шут», только вдвое сильнее. Румпель заклинило. — Лёд в оси! — крикнул лоцман. Айсберг… Отшлифованный как зеркало, ослепил всех вспышкой. На одной из граней вдруг проступил тёмный круг. Клякса Чёрной Луны, как печать без имени. Агата не колебалась: всыпала полынный порошок в факел-светляки. Те вспыхнули изумрудом, резко обозначив границу между кораблём и льдиной. Руна на мачте засвистела, подавая для всех сигнал тревоги. Капитан со всей силы дёрнул румпель. Металл звякнул, но не поддался. Тогда Северин стянул перчатку и приложил к нему ладонь. Вены инея на коже засияли багрянцем, холод хрустнул и лёд на румпеле треснул, сдвигая механизм. Но, корабль всё ещё скользил по инерции прямо в раскрытую «пасть» айсберга. Бек, не раздумывая, ударил по лютне самым мощным аккордом из баллады «Сердце в два вздоха». Скорпион под декой взревел, расправив хвост. Одна из струн вспыхнула серебряным светом. От звука вода вокруг корабля содрогнулась. Казалось, ледяной мотив обхватил море, успокаивая его темперамент. Айсберг-обманщик в ответ завибрировал. Его зеркальные грани звенели высоким тоном, трещина сомкнулась с хрустом, будто гигантская раковина захлопнулась от испуга. — Ещё раз! — крикнула Эмилия, стукнув тростью по фалу, словно дирижёрской палочкой по пюпитру. Следующие ноты вырвались из лютни. На этот раз балладу подхватил не только бард, но и матросы, каждый в своей тональности. Поднятая гребнем волна вокруг корабля вдруг отступила, словно склонившись перед силой музыки. Айсберг повернулся тыльной гранью к ветру и медленно отплыл, будто извиняясь за вторжение. Когда всё стихло, команда осела прямо на палубу, выдохнув разом. Лаврентий от волнения не заметил, что уронил чернильницу. Капли разбежались по доскам, сложившись в узор, похожий на пульсирующее сердце. Грак снял шапку, отфыркался сквозь усы, но без злости: — Это был настоящий «шторм-глотка». Без вашей песенки, кормили бы рыбок. Агата уже разливала для всех новый настой, «покаянный чай»: полынь, мёд из кадки «революционеров» и звёздная чешуя. Пили быстро, почти одновременно. Слёзы от горечи содержимого катились по щекам, но в груди разливалось тепло, как от костра в морозную стужу. Северин, протянув кружку Агате, сказал тихо: — Мы победили эхо ревности в зеркале. Но тень того света уже не спрятать. — И чем ближе мы к Шёлковым берегам, — кивнула она, — тем громче будет «звучать» её безмолвие. Мне кажется, нужно сочинить мелодию, которая глушит ревность. Бек уже взмахнул лютней: — Считайте, что уже делаю! Припев составлю из ваших имён, а бэк-вокалом морозные чихи Инейки. Хорёк чихнул в подтверждение. На этот раз не льдом, а сладким мёдом, потому что только что вынул нос из кружки Северина. Поздним вечером, когда Багряница медленно уходила за горизонт, капитан Грак вынес на палубу «рыбий астролябий», диск из кости с инкрустацией из раковин-созвездий. — Для прокладывания пути, — пояснил он. — Когда компас шалит, звезда-рыба точно знает, где дом. Свободная от вахты команда улеглась прямо на палубу, глядя вверх. Раковины на астролябии вспыхивали, отражая лунный свет. Линии, как нити, складывались в карту. От «Грааля» до берегов ревности, по расчетам капитана, оставалось пять ночей пути. Агата и Северин сидели в стороне. Венец звенел негромко, словно вспоминая старую песню. — Знаешь, мой отец говорил: «Пока смотришь в небо помни, у него есть и морская сторона». Сегодня я её увидел, — сказал Северин. — И я, — шепнула она. — Но, кажется, мы эту сторону немножко приручили. Инейка свернулся между ними клубочком и беспокойно фыркал себе под розовый нос. Зверёк чувствовал, как в глубине океана осторожно, почти неслышно, дышит третья тень и ждёт, когда её назовут.

***

Ночь после инцидента с зеркальным айсбергом казалась обманчиво-спокойной. Вахтенные дремали, уткнувшись в поручни, а в кубрике мирно сопели бывалые матросы. Только на кормовой лавке Лаврентий шелестел гусиным пером по страницам: «…и тогда серебряная струна, налившись светом, разрезала пустоту, и айсберг-зеркало сомкнулся на собственном отражении». Ближе к утренней вахте Грак велел прибавить ходу. Драккар шёл спокойно и жаждал «вкусить» ещё пару миль до рассвета. Туман отступал полосами, открывая западный край неба. Багряница таяла за горизонтом, но серебряная дуга всё ещё подсвечивала воду ледяными отблесками. Северин, дремавший в гамаке, внезапно вскочил, будто обожжённый. Ему приснился тёмный круг, выныривающий снизу, будто кто-то жуткий смотрел на князя прям из-под киля. Венец обжег внутренности жарким огнём. Агата проснулась одновременно, просыпав горсть трав из мешочка. — Видела? — прошептал он. — Да. Видела круг! — травница сжала его ладонь. Шрам-узор на коже пульсировал серебром. — И в круге том была трещина. Из неё струился свет. Они переглянулись, не нуждаясь в словах. Даже ревность Чёрной Луны имеет слабое место. Едва солнце выплыло на кромку волн, к борту пристал миниатюрный плотик из просмолённой коры. На нём свернутый в трубку свежий выпуск «Голоса Янтарной Правды» и увесистый янтарный пресс-камушек. Руна разорвала шнурок резким движением. Заголовок вреза́лся в глаза, как плевок в лицо: «КНЯЖНА БЕЗ ГОЛОСА: КТО ПОЙМЁТ ПЕСНЮ ТРЕТЬЕЙ ЛУНЫ?» Под заголовком — стихотворение, в столбик, с подписью: А. К.

Это не ярость, не страх, не ледяного тумана пресс,

Это ревность, что пьёт из разбитого стакана небес.

Кто сумеет допеть, кто ей имя проклятой найдёт —

Тот рассвет всем народам вернёт, а небо не распадёт.

— Ветер с берега приносит ровно то, о чём ночью мы шепчем, — заметил Бек. — По-моему, «А. К.» когда-то работал в карнавальном отделе судебной канцелярии. Лаврентий нахмурился: — Стих сырой, но суть точна. Пока тень безымянна — она сильна. Но если мы дадим ей имя первыми, то начнём управлять легендой. Северин молча свернул газету и спрятал за пазуху. — Имя первым даёт преимущество. Так пусть оно будет за нами. В полдень капитан застал команду за тренировкой кормового всплеска. При подъёме соляного шторма Чёрной Луны нужно будет включать кормовой эжектор, чтобы сбить волну и сохранить баланс. Командовал упражнением Грузовик, жилистый матрос с голосом бурана и душой пушистого кролика, который прятался за грубым лицом, порытым оспинами. Он рявкнул: «Левый бензель вверх!» — и почти вытянул фал в одиночку. Северин подтянулся следом. Руна свистнула короткую партию и ветер лег, как по нотам. Паруса сложились гармошкой, а судно рванулось вперёд. Агата закинула пучок сухой полыни в эжекторный бункер. Горечь отпугивала соляных пиявок и слизистых паразитов, что норовили прицепиться к клапанам. Через минуту механизм рявкнул, всплеск прошёл идеально, ни один бак не дрогнул, ни одна прокладка не взвизгнула. — Волнам ревности стоит задуматься, — фыркнул Бек. — Мы только спелись, а уже качает, как в шутке про «три поцелуя до шторма». Экипаж захохотал. Эмилия всех похвалила, но тут же добавила с видом сценической наставницы. — Когда грянет реальный шторм, главное сохранить лицо. Публика чувствует фальшь героизма лучше всякой магии. Грак хмыкнул, обведя взглядом команду: — Эти морды штормом не испугаешь. Каждому второму по буре пришлось на брачную память. Остальных ветер обучил не хуже академии. Во второй половине дня капитан предложил травнице провести большой полынный эксперимент. — Если нас занесёт в ревнивый шторм, без полынной защиты не выстоим. Твоя смесь для светляков сработала на отлично, предлагаю проверить, как она поведёт себя на полном ветре. Может, усилим и дадим каждому по флакону? Агата развернула на палубе походную лабораторию. Импровизированный «штопор» — железный конус на треноге. Внутри настой из трёх видов полыни и хвойной соли. Сверху тонкая ледяная игла с крошкой лунного осколка. — Полынь даёт горечь, осколок стабилизирует холод, — объясняла она, смешивая настой. — Когда впрыснем в пар, ледяные кристаллы мгновенно остудят соляное облако, а горечь рассеет его ревнивый резонанс. — Химия и лирика, — хмыкнул Лаврентий, записывая в хронику. — Через год кто-нибудь смешает это в баре и назовёт новый коктейль в твою честь. Руна, склонившись к котлу, добавила: — Предлагаю сноску: подавать исключительно охлаждённым. За час до заката Бек устроил репетицию «песни-треноги», трёхголосного акта. Он взял партию баритона, Северин хрипловатого тенора, Агата светлого альта. Всё шло слаженно, но на третьем такте в лютне взбунтовался дух скорпиона. Он выпрямил хвост и с грохотом ударил по декам. Струна лопнула. — Ложь! — сипло прошипело насекомое. — Где ложь?! — возмутился Бек. — Я пою только проверенное сердцем! Руна склонилась, прислушалась: — Он ловит чужую вибрацию. Ревность Луны продирается сквозь толщу воды, меняет звучание. Пока тень безымянна, даже честная песня звучит фальшиво. Северин кивнул: — Получается кривой камертон. Значит, нужен третий элемент — ритм льда. Он провёл кинжалом по куску бордового каната, вырезав тонкий, как стекло, шнур. Натянули его вместо струны. Песня зазвучала глубже, звонче. Скорпион замер, как будто снова обретал веру во вкус. — Добавили холод, получили правду, — заключил Бек. — Полё-ни-ка. — Полё-ни-ка? — скептически прищурилась Эмилия. — Название песни. Полынь, Лёд и Ника. Богиня победы, если кто забыл. Грак заржал, тряхнув плечами: — Подниму тост за Полё-ни-ку, когда переживём шторм. Или за упокой, когда он переживёт нас. Впечатленный происходящим, Голубчик притащил ведро морской воды для «лаборатории травницы». Агата, нахмурившись, опустила в неё обрывок газеты Лиги. Чернила расплылись багровыми кольцами. Не чёрным, не синим, а как кровь, растворённая в соли. — Море капризничает, — заключила она. — Соляной индекс критический. Если Багряница сегодня дёрнется, врежемся прямо в фронт ревности. Грак скрипнул зубами: — Значит, ночью бросаем «змей-якорь». Без вариантов. Змей-якорь представлял собой длинный матерчатый рукав с гибкими деревянными рёбрами. Его бросали в воду, и он, наполняясь, удерживал нос корабля по ветру, не давая судну соскочить с курса во время шквалов и реверсных порывов. — Но змей должен быть пропитан «медийным клеем», — подсказала Руна. — Остуженный мёд: липкий, плотный. Ревность прилипнет к нему, а корабль уйдёт. Команда ахнула: и до мёда дошли! Агата взяла кадку с «революционным» липцом, довела его до состояния сиропа и добавила щепоть полынного спирта. Смесь булькнула, задымилась. Инейка сунул нос, вымазался в карамели, и стал похож на сладкую ватную версию самого себя. Ночь обрушилась резко. Серебряная Луна поднялась первой, но её свет растворялся в тумане, словно холодный луч в чайнике с паром. Час спустя из-за горизонта выглянула Багряница, дрожащая, как злое сердечко, с красноватой пульсацией на границе облаков. Пелена соляного пара вытянулась сплошной стеной. На мостике Грак обмотал штурвал ледяной плетью, чтобы руль не сорвало во время рывков. Северин стоял рядом, готовый при необходимости усилить морозом стержни оси. С правого борта, донёсся гул. Не китовый, не вихревой, а глухой, как если бы само море зарыдало. Волны разошлись в завихрении, из глубины всплыл чёрный пузырь — шар с радужной плёнкой, внутри которого клокотала тень. — А вот и первая «слеза Тьмы», — выдохнул капитан. — Тень Луны плачет ревностью. Пузырь лопнул. Изнутри вырвался свист. Тонкий, но страшной силы. Он бил по вискам, срывая дыхание, будто кто-то чужой шептал внутри черепов. Матросы инстинктивно зажали уши, скорпион в лютне дёрнулся и забился. Агата метнула первый бомбо-светляк. Зелёный огонь ярко вспыхнул. Внутри него пульсировал полынный заряд, подмешанный в масло. Свист ослаб и затих, словно потеряв резонанс. — Левый борт! — вскрикнула Руна. — Ещё одна! Слева поднималась вторая слеза. Крупнее, мерцающая багряным отблеском. — К змей-якорю! — рявкнул Грак. — Живо! Грузовик слаженно сбросил в воду подготовленный рукав. Тот пошёл ко дну, наполняясь, вытягивая нос драккара по ветру. Корабль натянулся, как струна, но не порвался. Агата швырнула второй светляк, серебряно-багряный, с каплей лунного осколка внутри. Он вспыхнул, и в тот же миг между слезой и бортом словно выросла невидимая стена, запечатав пространство, не давая ревности пробить корпус. Пузырь лопнул. Свист резанул, но удар пошёл в змей-якорь. Липкий мед впитал его до последней капли. Свет Серебряной Луны мигнул чуть ярче и качнулся над мачтой — в предупреждении или в благодарность, никто не понял. Полноценный шторм так и не начался. Волны бродили, ворчали, но в конечном итоге отступили, словно раздумывая: эту посудину просто так не возьмёшь. Когда всё стихло, усталая команда собралась на носу у «глазного ведёрка». Агата молча разливала «послебоевую» настойку. Резкий аромат полыни бил в нос, за ним чуялось кислое дыхание мёда. Каждый глоток будто выпрямлял спину изнутри, напоминая, что они еще живы, и что боль можно согреть. На ладони травницы шрам-узор впервые засветился не серебром, а тёплым янтарным сиянием, как тлеющая искра застывшего пламени. Северин, отхлебнув жидкость, негромко сказал: — Ты видела? Слеза отражала Багряницу, но внутри был… пустой центр. Ни цвета, ни отблеска. Как дыра в небесном светиле. Агата кивнула, не отводя взгляда от затихшего моря, подозрительно стихшего, словно в глубине что-то собирало силы. — Значит, эта пустота и есть её имя? Ревность, не имеющая формы, только жажду? — Нам нужно найти подходящее слово, — прошептал Северин, — которое заполнит её светом. Не подавит и не оттолкнёт. А назовёт.