Покорный пёс в оковах ледяного сердца

Роскошная просторная комната с дорогой мебелью, большим винным шкафом, наполненным качественным алкоголем, тёмными стенами, что украшены парой живописных картин в узорчатых рамах, и паркетный пол из тёмнего дуба, устеленный пушистым бордовым ковром, передавали всё богатство и шик владельца дома. Панорамные окна плотно зашторены, единственные источники света — лампа в углу, несколько парафиновых свеч цвета сапфира, от которых веет сладковатый запах, приглушённый оранжевый свет массивной люстры с блестящими камушками и дотлевающий, тихо потрескивающий камин. Такая атмосфера придаёт уюта, лёгкой эротики и прекрасно подходит для сегодняшнего интересного вечера. Босая ступня аккуратно ступает на мягкий махровый ковёр, как на облако, затем — вторая, делая медленный шаг. Тихой и нежной походкой, словно первый снег, он доходит до бархатного дивана, становясь напротив сидящего в кресле юноши. Стройное симпатичное тело скрыто за длинным тёмно-синим, некогда купленным специально для него, халатом с пушком на подоле и широких рукавах и завязанным так, что белоснежная грудь соблазняюще оголена, как в кокетливом платье с глубоким декольте. На талии красуется пояс в виде большого банта, а с плеч свисают длинные светлые, словно созревшая пшеница или жёлтая цветущая примула, волосы. Блондин делает несколько лёгких шагов вперёд, наклоняется к лицу товарища, опершись одной рукой на подлокотник, а другой — хватает того за подбородок, самодовольно улыбаясь. Шанс немного мешкается, смущается от такой уверенности и бесцеремонности, все ещё не привыкнув к их своеобразным играм, и Айтраппеду это нравится: стеснение, конфуз, послушность, румяные щёки, завороженный иль жалостливый взгляд — всё это даже больше заводит, ведь совсем не подобает твёрдому и непоколебимому образу друга. – Сегодня ты будешь лишь безвольным наблюдателем, помни, – звучит строгий тон. В ответ еле заметно кивают. – Умница, – чужие губы непроизвольно расползаются в лёгкой улыбке. Как же легко навести радости такой мелочью. – Я знаю, что ты можешь быть хорошим мальчиком, даже когда трудно устоять перед самым вкусным лакомством, – ласкают слух сладкие слова, пробуждая внутри желание доказать сказанное, оправдать свою стойкость. – Конечно, я не подведу тебя, – отвечает Шанс с ухмылкой. Он будет стараться, не разочарует. Айтраппед боком садится на чужие колени, чуть ёрзает и лукаво улыбается, будто собираясь совершить какую-то пакость. Тонкими пальцами он берётся за душку чёрных плотно тонированных очков, бережно стягивая их, и теперь игроман ощущает себя не так уж и комфортно, крайне уязвимо. И Айтраппеду это тоже нравится, ведь развеивает самоуверенный, смелый вид. Жёлтые глазки сразу смущённо убегают в сторону, вызвав со стороны игривый смешок — такая реакция всегда забавляет. «Ледяной» юноша нежно скользит рукой по щеке и останавливается на затылке, наматывая на кончик пальца белёсую прядку волос. Он бросает кроткий взгляд на тонковатые губы, двигается ближе и быстро приливает к ним. Целует настойчиво, сминает, облизывает, не давая даже намёка на передышку, и давит на затылок, не позволяя, чтоб от него отпрянули. Шанс чуть вздрагивает от неожиданности, но быстро входит во вкус, проскальзывая языком во внутрь, играясь с чужим, как в плавном танце. Зарывает пальцы в мягкие волосы, сжимает, пока щёки сильнее краснеют.

Вдруг внутри что-то загорается, пылает в груди приятным чувством, разрастаясь по всему телу, пока чужое эгоистичное сердце в действительности, несмотря на страстные действия, остаётся ледяным и безразличным, скрываясь под маской интереса и кокетсва.

– Прелестно, – горячо шепчет Айтраппед, отстранившись. Грудь тяжело вздымахется, набирая в лёгкие недостающего кислорода. Чужая ладонь неуверенно, как будто боясь, что отругают, ложится на неё, оглаживает, ныряя под бархатную лазурную ткань. – Оу? – рука замирает. Шанс приподнимает голову вверх, вопросительно глядя на приятеля, как бы спрашивая дозволения. – Ох, хорошо. Пока я разрешу тебе прикасаться ко мне, так уж и быть, – с наигранным недовольством следует ответ. И обычно он брезгует прикосновений, но сегодня сделает исключение. Айт немного меняет позу: садится лицом к лицу, прямо, кладёт обе руки на плечи напротив. – Сделай то, что я люблю больше всего. Шанс шалостливо улыбается и продолжает свой план: примыкает к шее, опаляя тонкую холодную кожу своим дыханием. В нос сразу отдаёт пьянящая морозная свежесть элитного парфюма с нотками цитруса, что никак нельзя отказаться вдохнуть глубже этот дивный, столь подходящий запах. Далее следует лёгкий поцелуй, затем ещё один, второй, третий, но более мокрый, ощутимый. Большой и указательный пальцы несильно сжимают твёрдый сосок, чуть теребят, выбивая с чужих уст жаркий вздох. Игроман спускается к груди, вновь продолжая влажно целовать, отчего тело слегка выгибается навстречу. Тёплые губы касаются второй розоватой бусинки, и он мигом приливает к ней, ласкает языком, посасывает, словно это какой-то пресладкий леденец. Зубы слегка касаются чувствительной кожи, но не кусают — просто дразнят. Пальцы же не забывают про ещё один сосок: круговые движения вокруг ореолов, вызывающие мурашки, щипки, стискивание. Уж очень велико желание угодить. – Ах-м! – Айтраппед хватает его за волосы, выгибаясь, чуть закидывая голову назад, но не отталкивает, а, наоборот, прижимает сильнее. Вновь раздаётся протяжный стон, после и вовсе едва слышимое жалобное хныканье — сама драгоценность, высший успех, ведь редко такое можно услышать от него. – Ты слишком отлично справляешься... Молодец, продолжай, – чуть дрожащим голосом говорит одурманенный. И тот продолжает. От каждого нового движения происходит очередной резкий, не особо заметный вздрог. Тепло клубится внизу живота только хлеще, щекочет, дыхание становится всё менее ровным, а голова будто кружится, становясь ощутимо тяжелее. Вдруг чужая рука отпрянула от груди и решила пойти ниже, к покалывающему паху. Пальчики нерешительно косаются кончика вставшего члена сквозь ткань халата и как будто возвращают Айтраппеда в реальность, вытащив из блаженного царства. – Не заигрывайся, – резко звучит холодный строгий голос. Кисть обхватывают, отводя проказливую руку в сторону. Шанс виновато уводит взгляд в сторону, расстроившись. – Ты выполнил достаточно работы, – он осторожно встаёт с колен, ощущая лёгкую ватность в ногах, и возвращает тёмные очки на прежнее место. – Стоит приступить к более увлекательной части. Айтраппед стоит перед ним как очаровательная картина какого-то сверхумелого мастера, чарующая своим великолепием: половина халата сползла, задерживаясь на сгибе локтей, щекотливо понеживая пёрышками спину, и обнажила предплечье, вторая — вот-вот тоже упадёт, но он всё равно помогает ей рукой, медленно стягивая, полностью оголяя не шибко широкие плечи, плоскую, гладкую миловидную грудь с набухшими оранжево-розоватыми сосками, выразительные ключицы с чёткими выступами, будто высеченные резцом, подтянутые дельты, создающие плавный переход, и чуть проступающие рёбра — не резкими углами, а мягкими тенями, будто нарисованные акварелью. Пальцы касаются широкого пояса и начинают его не спеша рязвязывать, так и растягивая момент. Казиношник с трепетом затаивает дыхание, постыдно не в силах отвести взгляд. Наконец синий покров расступается, как театральный занавес, руки опускаются, и ткань окончательно соскальзывает — теперь она лишь мутный ореол у его длинных ног. Руки тонковатые, пальцы аристократичные, и кожа на их костяшках слегка натянута, а на запястьях проступают голубоватые вены, будто реки на старинной выцветшей карте. Чёткая линия живота, худые тазовые кости, выступающие, как скульптурные дуги, придают ещё больше живописности и эстетичности. Всё в этом юноше прекрасно, совершенно, безупречно. Он делает сначала полуоборот вправо, а затем — влево, демонстрируя на показ точные изгибы красивого тела, и, робко улыбаясь, наблюдает из-под ресниц за реакцией. Тусклый свет и подрагивающие маленькие языки пламени от свечей рисуют на фарфоровой коже незатейливые полосы: здесь — золото, здесь — синева тени между стройных бёдер. Шанс, красный, как варёный рак, сглатывает густую слюну, восхищённо наблюдая. Уши горят как ошпаренные, а мозг твердит: «Ты не должен так жадно на него смотреть. Смотри в пол, в сторону!» — но тело не желает повиноваться. Айтраппед укладывается спиной на прохладную бархатную поверхность, кладя голову на пышную большую подушку. Светлые пряди растилаются на ней, словно жидкое золото, лопатки прижимаются к облачному ложе, нежясь. Он грациозно тянет правую ногу, благородно вытягивая пальчики, как балерина, а левую — сгибает в колене, тонко выгибая спину, и кладёт ладонь на грудь, а другую — на бедро, скользя к внутренней стороне. Касается бледной кожи чуть шершавыми подушечками, двигаясь к пупку, рефлекторно втягивая живот. Поджав губу, тот нетерпеливо тянет пальчики к возбуждённому органу, но останавливается. Не стоит торопиться. В интересах продлить это представление как можно дольше. – Шанс, – повернув голову, мягко окликает юноша, отчего тот вздрагивает, будто придя в себя. – подай свечу, – звучит приказ. Он протягивает восковое изделие, тянущее за собой сочный кисловато-сладкий аромат, как-то растеряно, боясь столкнуться с озорными кристально-голубыми глазами. Капля воска в ожидании неосторожно падает ему на запястье, обжигая, но не до такой степени, чтобы одёрнуться, и внутри рождается интрига, любопытство. Айт аккуратно перехватывает синию разгоревшуюся свечь и вертит из стороны в сторону, любознательно рассматривая. На лице красуется улыбка, взгляд мельком поглядывает на партнёра: на шее уже развязанный галстук, сжатая ладонь лежит на колене, губы поджаты, а через брюки виднеется отчётливый предательский бугор, что не может не вызвать самодовольный смешок и некое злорадство. Блондин возвращает своё внимание к себе и поднимает свечу высоко над телом, под углом, наблюдая, как воск медленно ползёт по её боку, затаив дыхание. Первая, не особо горячая капля падает меж грудей и плавно сползает вниз, подпекая, из-за чего припухлые губки сжимаются. Он опускает свечку куда ниже, и теперь не успевающий достаточно остыть, ещё более разгорячённый воск обжигает чувственную кожу, словно укус, стекая по впалому вздрагивающему животу. Ещё накалённая капля — очередная дурманящая доза дофамина и приятная боль в сопровождении медового стона. Снизу расцветает новый поток нестерпимого напряжения, а пах теперь точно хнычет. Ладонь бессознательно охватывает подрагивающий, ноющий член, резво двигаясь большим пальцем вдоль основания, словно стараясь заглушить болючий ожог удовольствием. Скопившийся предэкулият плавно размазывают по пунцовой головке, и на внутреннее бедро обильно падает жидкий воск, заставляя инстинктивно свести ноги друг к другу, блаженно постанывая. Шанс с интересом наблюдает, стыдливо отмечая, как у самого в штанах становится всё теснее и теснее, как сильно пульсирует и скулит вставший орган, умоляя о внимании, и то, как сводит живот от страстного давления. Он сжимает зубы и прикрывает веки, пытаясь отвлечься от столь соблазнительного экспоната. – Айтраппед, можно я... – не успел тот договорить, как его прерывают цоканьем. – Тц... Нельзя, – звучит негромко в ответ, но даже так слышна суровость. – Я же сказал: сегодня ты безвольный зритель. Не смей прикасаться к себе, а тем более — ко мне. Терпи, – цедит Айтраппед, негодуя тем, что его отвлекли. Белобрысый огорчается, прикусывая губу, но слова того — закон. – Будь умницей, Шанс, – конечно он будет. Свечу возвращают на место, ибо мараться чересчур сильно совсем неохотно, несмотря на страсть к этому увлечению. Айт, тихо выдохнув, капает на ладонь вкуснопахнущий лубрикант и вновь обхватывает твёрдую, пульсирующую плоть. Рука двигается медленно, ощущая каждую выступающую венку; раздаётся сдавленный стон. Темп постепенно нарастает и становится увереннее, ритмичнее. Он прикусывает нижнюю губу и впивается ногтями в ткань дивана от потока знакомых, но каждый раз новых чувств. Ноги переодически содрагаются, веки полуприкрыты, а светлые реснички дрожат. Шанс смущённо наблюдает, словно просматривая какой-то непристойный фильм для взрослых, и сжимает ноги, но это только приносит болезненное удовольствие, отчего раздаётся еле слышимый скулёж. Он смотрит на свой пах: член явно набухший, до боли твёрдый, пульсирующий, а швы брюк будто впиваются в него. Шанс позорно изнемогает от мучительного возбуждения, будучи неспособным ослушаться, подпитывая эгоистичное самолюбие приятеля. Как унизительно. И Айтраппед это видит, чувствует, и на лице расползается самодовольная ухмылка. Он ужасно обожает этот жалкий, грязный вид, то, что его «друг» ведёт с ним как покорная псина, и это не может не заводить лишь больше. Обожает, что он может играться с ним как заблагорассудится. Но юноша подводит своё шоу к концу. Темп грубый, всё быстрее и быстрее. Бёдра толкаются навстречу рывкам от жажды большего. В горле сухо, с подбородка стекает густоватая нить слюнки, звучат нежные стоны. Но вдруг вот оно — та самая грань, где всё внутри сжимается в один раскалённый узел. Мышцы напрягаются до дрожи, и наступает чувство дикой долгожданной эйфории. Последний рывок, и губы размыкаются в хриплом протяжном стоне. Он выгибается в спине, как кошка, запрокидывая голову назад. Горячая вязкая сперма брызжет на живот, стекая густоватыми остатками по большому пальцу, в висках пульсирует, а перед глазами пелена. Грудь тяжко вздымается, живот неровно дёргается. Вскоре тело обмякает, и по нему проходится приятная усталость. Мужчина пару минут обессиленно лежит, жарко дыша и приходя в себя: одна рука лежит на лбу, прикрывая его тыльной стороной, вторая — покоится на бедре. Шанс томно вздыхает, постыдно чувствуя, как у самого в штанах стало влажно и липко от такого разврата. И другой, повернув голову, хихикает, лицезрея мокрое пятно. Как же жалко. – Ты что, кончил даже так? – ехидно говорит Айтраппед, встав с дивана. Он чуть пошатывается на ватных ногах, но сохраняет уверенный вид, подходя к креслу. Шанс лишь молчаливо опускает голову, как будто провинившиеся дитя, вызывая у того ухмылку, и чужая ладонь ложится на белую макушку, взъерошивая волосы, словно подбадривая. Довольный Айтраппед не торопясь удаляется в другую комнату, в ванну, уже предвкушая тёплый расслабляющий душ и чистоту. Шанс пока остаётся сидеть в кресле, слушая, как включается вода, шумно бьясь об стенки душа, и её капли как-то успокаивающе заполняют тишину. Он томно выдыхает, словно выпуская из себя напряжение. Сегодня был интересный вечер, не первый и уж точно не последний.

***

– Ты не останешься на ночь? – как-то грустно произносит Шанс, стоя в коридоре. – Уже поздно. – Нет, – коротко и холодно отвечает приятель, не отводя взгляд от зеркала. Теперь он совсем другой: холодный, безразличный, как ледяная глыба. Лицо серьёзное, а голос строгий, ядовитый. – Точно? – с какой-то надежой звучит повторный вопрос. И, кажется, тот никогда не поймёт, что ни за что не услышит положительный ответ. – Ты же знаешь: я вовсе не против, – мягко улыбается он. Айтраппед поворачивает голову в его сторону, хмуро глядя. Как же раздражает эта навязчивость. Как же теперь раздражает он. – Мы с тобой не любовная пара. Шанс молча отводит взгляд в сторону. Внутри словно что-то больно сжимается — непонятное чувство, которое он ощущает каждый раз, когда друг сначала одаривает его лаской и страстью, а после — равнодушием, без раздумий уходя. И, хоть он знает, что между ними ничего нет и быть не должно, но что-то всё равно не даёт покоя. Почему-то эта мимолётная искра в такие вечера цеплялась за него, не желая покидать. Почему-то он надеялся, что в один из дней тот останется, не отдавая в объятия одиночества, ведь у него никого нет, кроме него. Айтраппед еле сдерживается, чтобы не скривиться от этого унылого и противного зрелища. Иногда он надеялся, что этот бестолковый лудоман наконец перестанет строить какие-то ожидания и не будет так надоедать. Но, похоже, этот привязявшийся глупыш никогда не поймёт, что его умело используют лишь ради собственных целей и желаний. Хотя, если признать, то ему отчасти нравится, что кто-то так наивно верит в его непрочную и непродолжительную нежность. Он измученно выдыхает, закончив с пуговками жилетки и галстуком, поправляет ворот рубашки и отходит от зеркала. Айт смотрит на поникшего Шанса бесчувственно, осуждающе. Он и вправду жалок. – В следующий раз не строй иллюзий, это утомляет, – он фыркает и разворачивается, уходя тяжёлыми шагами. – Ты же знаешь, как это заканчивается, – хлопок двери — и никого нет. Шанс стоит, как побитый брошенный пёс, тупо глядя на входную дверь. Он знает, что должен был привыкнуть к этому — к тому, как Айтраппед легко зажигает в нём огонь, а потом оставляет лишь пепел. Но каждый раз, когда тот приходит, он снова нелепо надеется неизвестно на что. Но Айтраппед никогда не останется, потому что его «друг» — лишь развлечение и выгода: секс, деньги, унижения, потеха для собственного эго, пешка к заветному ключу от Банлэнда. Айтраппед — настоящий ледник, искуссный манипулятор, бессердечный человек и на деле не тот, чью роль играет для него. Он приходит, когда ему скучно, когда что-то нужно или когда Шанс внезапно становится полезен. А потом уходит, оставляя за собой тишину, которая звенит в ушах громче любого крика.

Но хуже всего даже не это.

Хуже всего то, что Шанс ждёт его. То, что он не распознаёт в нём этой гадкой двуличности.