Сердце Феникса

Ночь была теплой и густой, лишь едва заметный ветерок холодил влажную от пота кожу. Т/и обдумывала свою дальнейшую, не завидную участь, и мысли эти были такими же темными и липкими, как смола. Она не заметила, как воздух позади нее сгустился и замер. Ремен возник из самой тени, бесшумно. Он не просто подошел — он материализовался в полушаге от нее, и его руки обвили ее талию, притянув бережно к себе резко. Спиной она ощутила живую теплоту кожи, его дыхание, ровное и медленное, коснулось ее виска. Т/и зажмурилась, позволив голове откинуться ему на грудь. На мгновение ей захотелось одного — раствориться. Утонуть в этом вынужденном покое, чтобы весь мир, со своими войнами, магией и жестокостью, остался где-то далеко, за стенами этого хрупкого убежища. Но реальность, жестокая и неумолимая, уже стучалась в дверь. Мир не умолкал. Где-то вдалеке доносился приглушенный гул мегаполиса, а в темноте не умолкая трещали цикады. — Помнишь… — ее голос сорвался в шепот. Он прорезал плотную завесу ночных звуков и тут же был поглощен стрекотом. — Тогда, на кухне, ты спросил, чего я хочу?.. Оказывается, перед смертью на ум приходит много желаний. И все они — до глупости простые. — Губы ее дрогнули в кривой, ироничной усмешке. Ремен молчал. Он прижался щекой к ее виску, вдыхая запах волос, и слушал. Ловил каждый сломанный звук, каждую паузу, наполненную дрожью. Он хотел запомнить ее именно такой: не сломленной, но истончившейся до предела. Он знал — она никогда не жаловалась. Даже когда мир рушился ей на плечи, она лишь стискивала зубы и шла вперед, одна. Более того, даже не встреться он ей тогда, в том грязном переулке, даже не возьми ее с собой по своей царской, эгоистичной прихоти — она бы выкарабкалась. Выжила. И хоть он и желал направить ее силу в русло своих целей, сейчас, в эту секунду, ему было нужно лишь одно — чувствовать биение ее сердца так близко. Лишь прикосновение к этому смертному, такому хрупкому телу, лишь встреча с ее упрямым, горячим золотым взглядом заставляли чудовище внутри него отползать в глубины, притихать. Ремен никогда, ни за что не признался бы в этом вслух. Гордыня не позволяла. Но он сотрет в пыль любого, кто посмеет отнять у него это чувство. Он сделает все, чтобы она оставалась рядом. — И чего же ты хочешь? — его вопрос прозвучал не в пустоту, а прямо в ее кожу, низко и глухо. — Хочу уехать, — выдохнула она, глядя на бесконечные огни города. — Туда, где никого не будет. Где только тишина. Чтобы наконец дышать, а не выживать. Ощутить свободу. — Все будет, — сказал он, и это прозвучало не как пустое утешение. — Разберемся с делами. И уедем. Т/и резко вдохнула, содрогнувшись всем телом. Она вытерла щеку тыльной стороной ладони, смахивая предательскую слезинку, и повернулась к нему внутри его объятий. Ее лицо преобразилось: печаль как рукой сняло, осталась лишь легкая усталость в уголках глаз и тонкая, решительная улыбка на губах. — Как обстановка на передовой? — голос ее очистился, в нем зазвенела сталь. Настроение Ремена переломилось мгновенно, как клинок, вынутый из ножен. Ласка испарилась. — Киришима дал своих проклятий, но этого мало. Противник силен, и маги все лезут. — его интонация стала режущей, в ней зазвучало знакомое, нетерпеливое презрение. — Ну тогда пора заканчивать с этим. — Она высвободилась из его объятий, но не отступила. Вместо этого ее рука уверенно скользнула под его руку, пальцы вцепились в складку рукава. — Пошли. Ремен медленно отвел взгляд от городских огней к ее лицу. Его алые глаза сузились, изучая. — Ты уверена? — в его вопросе таился последний шанс отступить. — Да. Он хмыкнул — коротко, почти одобрительно. Не выпуская ее руки из-под своей, он шагнул вперед, увлекая девушку за собой.

***

Камни платформы леденили спину. Последним, что чувствовала Т/и, кроме всепоглощающего страха, был шершавый холод гранита и безжалостный хват железных цепей. Они впивались в запястья и лодыжки, не оставляя ни малейшего шанса отступить назад. Со стороны это было похоже на жертвоприношение. И, по сути, так оно и было. Её жизнь в обмен на новую. Т/и поймала взгляд Ремена. Он стоял в тени, скрестив руки, но в этой позе не было ни спокойствия, ни уверенности. Каждый мускул был напряжён до дрожи. Его пальцы, скрытые от глаз, с такой силой впивались в собственные бицепсы, что под кожей проступали белые пятна. Он не просто наблюдал. Он впитывал каждую деталь, каждый её вздох, каждый испуганный взгляд, будто собирал дрова для собственного внутреннего костра ярости и беспомощности. — Готова? — голос старца разрезал тягостную тишину. Его ладони, сухие и холодные легли на её виски. Она кивнула, ища последнюю опору в лице Ремена. Он встретил её взгляд. В его глазах, обычно таких насмешливых и острых, бушевала буря. Гнев, отчаяние, запретная нежность. И глухая, всепоглощающая решимость — не вмешиваться. Он стиснул зубы так, что выступили скулы, и дал ей почти незаметный, кивок. Он рядом. — Да, — прошептала она, закрывая глаза. Первым пришло тепло. Обманчиво-ласковое, разливающееся по жилам, как стопка крепкого соджу. Миг блаженства перед падением. А потом тепло стало жаром. Жар — нестерпимым огнём, который вспыхнул не снаружи, а внутри, в самой сердцевине её существа. Он пожирал всё на своём пути: легкие, сердце, разум. Т/и попыталась вскрикнуть, но её рот заполнила медно-солёная кровь, хлынувшая и из глаз, и из ушей тонкими, горячими ручейками. Она захлёбывалась, задыхалась в тишине, которую нарушали лишь ужасающие звуки: шипение и потрескивание пожираемой плоти, запах палёной кожи и волос, наполнивший душную ночь. Огонь бушевал стремительно и беспощадно. Через несколько минут от девушки на камне осталась лишь горсть пепла, да пульсирующий, как раскалённый уголь, комок — её сердце, не желавшее умирать. — И что? — голос Ремена сорвался на низкий, хриплый рык. — Что теперь, старик? — Рано, мальчик мой, — прошипел старец. — Её дух сейчас сражается со смертью в ином мире. Как будто в ответ на его слова, угольное сердце взорвалось ослепительной вспышкой. Не просто вспыхнуло — извергнулось пламенем. Огонь, яростный и разумный, принялся лепить новую форму. Он обвивал каждую крупицу пепла, сплетая из огня и пепла кости, мышцы, кожу. Из адского горна рождалась рука, вцепившаяся в край платформы, затем вторая. С гулким, огненным вздохом на камень поднялась новая Т/и. Она воспарила к потолку, и с её спины распахнулись величественные крылья из чистого пламени и света, ослепительные, как солнце. Хижина наполнилась немыслимым жаром и сиянием. И так же внезапно, как вспыхнула, она погасла. Свет схлопнулся, устремившись обратно в её грудь, крылья рассыпались снопом искр. На пол опустилась совершенно обнажённая девушка. Её взгляд был пустым и далёким, устремлённым в невидимые миры. — Т/и… — её имя сорвалось с губ Ремена шёпотом, полным трепета и надежды. Она резко повернула голову. И в её глазах — тех самых, что ещё недавно источали кровь — вспыхнуло осознание. Она сделала шаг ему на встречу, но ноги, ещё не помнящие о силе тяжести, подкосились. Ремен был рядом в одно мгновение. Он поймал её, прижал к себе. Её кожа была горячей, но не обжигала — она излучала жизненную теплоту. Он чувствовал, как тихо выстукивает ритм то самое, угольно-пламенное сердце. Т/и вздрогнула, её тело напряглось на миг, а затем обмякло, приняв его поддержку. Она вдохнула, и это был первый звук её нового дыхания — глубокий, уверенный. — Что я пропустила? — её голос звучал иначе. В нём не было прежней слабости. Он был низким, звучным, твёрдым, как кремень. В нём слышалось эхо только что пережитого пламени. Ремен, не выпуская её из объятий, одной рукой стянул с себя рубашку и накинул на её плечи, укрыв от посторонних взглядов и ночной прохлады. Ткань мгновенно пропиталась теплом её тела. Он встретился с её взглядом — теперь ясным и невероятно живым — и позволил себе крохотную, почти невидимую улыбку в уголке губ. Она справилась. — Ничего особенного, — сказал он, и его голос наконец обрёл твёрдость.