Яд прошлого

Палящее мексиканское солнце высоко светило на голубом небе, выжигая последние остатки влаги из воздуха и камня. Короткие резкие тени от высоких иссохших кактусов добавляли безжизненности в этой пустыне по обе стороны дороги в Нуэво-Параисо. Стрекот цикад сливался в один бесконечный вой. Где-то высоко в небе с пронзительным криком кружил ястреб-канюк, высматривая добычу в этой мёртвой пустоши. Запах пыли и гниющих кактусов раздражал сильнее, чем скрип колес арендованного дилижанса. По бокам от кареты слышался мерный стук копыт скачущих гнедых лошадей ее личных охранников. Не высокий накрахмаленный воротник-стойка дорожного платья от пота душил шею.В отчаянной попытке найти хоть немного спасительного прохладного воздуха, она нервно обмахивалась белым кружевным веером. Вероятно стоило в это путешествие в Мексику взять с собой более практичное для этого климата платье. Пальцы левой руки, сжимавшие веер, слегка дрожали — мелкая, неконтролируемая дрожь, которую она подавляла, впиваясь ногтями правой руки в бархат ридикюля на коленях. Она могла бы отправить кого-то за ним из своей охраны в Мексику, но прекрасно знала, что при личной встрече будет больше шансов, что её поездка увенчается успехом. Хотя может быть зря она все это затеяла. Предвыборные сказки Генри Лемье выкорчевать последние остатки банд эпохи Дикого Запада звучали для обычных избирателей сладкой музыкой. Для неё, наследницы империи Корнуоллов, в этом была возможность — под предлогом закона всегда приходили коррупция и новые связи. Судьба этих бандитов ее не волновала. Как и двенадцать лет назад. Хотя тогда она пыталась стать своей среди них. Ей стало все равно с того дня, когда презрительный смех в ответ на её неуклюжую попытку помочь заставил кровь прилить к лицу, а уверенность — дать трещину. Потом она дала себе слово, что не позволит никому больше с собой так обращаться. Пока она не поняла, что под раздачу снова неизбежно попадёт Хавьер. И тогда её единственной целью стало спасти его от петли или пули шерифа. Хотя большинство людей обычно не интересуют методы, когда важен лишь результат. Все то, что так презирал тот Хавьер, которого она раньше знала. Все то, что теперь отчасти олицетворяла и она сама. Почувствовав, как карета с противным скрипом колес наконец остановилась, она глубоко вздохнула, неприятно поморщившись. В нос ударил смрадный запах стоячей воды в редких лужах, в которых лежали помои, навоз и гниющие плоды каких-то фруктов. Поднятая под остановившимися колёсами кареты густая сладковато-горькая дорожная пыль, въедливая, как ржавчина, медленно оседала за окном кареты. Прикрывая рот и нос ладонью, затянутой в лёгкую хлопковую перчатку оливкового цвета, она машинально достала из кармана дорожного платья белый хлопковый платок. Пальцы интуитивно сжали монограмму на платке — тот же вензель, что и на контрактах, лишивших шахтёров крова… Она с презрением усмехнулась, бесспорно отец гордился бы ей. Поправив левой ладонью съехавшую на бок небольшую шляпку оливкового цвета с серым пером, она почувствовала, как сердце застучало в груди сильнее. Сколько лет она представляла себе эту встречу? Сколько раз она думала, захочет ли Хавьер увидеть её такой, какой она теперь стала? Сможет ли он услышать её, хотя бы сейчас? С тихим щелчком один из охранников открыл дверь. — Мисс Корнуолл, прошу, — учтиво проговорил охранник и подал ладонь, затянутую в чёрную кожаную ездовую перчатку с небольшими трещинами. Она сделала шаг к подножке… и замерла. Пальцы сами нащупали в складках юбки маленький флакон в бархатном чехле. Всего глоток. Чтобы убрать дрожь в коленях, перебить тошноту от вони. Нет. Он учует. Она сжала флакон так, что стекло впилось в ладонь, и вышла на слепящее солнце. Продолжая прижимать платок к носу, она несколько раз выдохнула, чувствуя, как сердце возвращается к нормальному ритму. В конце концов она не боялась выступать перед целым советом директоров и успешно отстаивать свою точку зрения в вопросах единоличного управления компании. Не боялась выступать перед толпой недалёких аристократов, так похожих на её отца. После смерти Левитта Корнуолла, унаследовала всю его нефтяную империю и смогла не только сделать компанию конкурентноспособной в условиях индустриализации, но и сделать все, чтобы потеря одного из основных заводов не нанесла много убытков. Она не боялась поставить их на место тогда, не побоится и сейчас спустя годы пообщаться с тем, кто когда-то смог подарить ей надежду. — Мисс Корнуолл…       — Иду, Эмиль, — хрипло сказала она, не желая его задерживать и подавая правую ладонь.              — Мисс Корнуолл, тут лужа. Ступайте левей, -кивком предупредил охранник, указывая пальцем на грязную лужу, заполненную зловонной черно-коричневой жижей.              Она задержала дыхание, и убрала левую ладонь с платком от носа, чтобы придержать неудобные юбки дорожного платья и выйти наконец с душной кареты. Чтобы не запачкать платье, она, послушав Эмиля, отошла чуть подальше от открытой двери кареты.               Две тощие лошади, шкура которых лоснилась от пота и пыли, тяжело дышали, опустив головы. Их ноздри раздувались в тщетной попытке вдохнуть что-то кроме раскалённого воздуха. Второй охранник, обошёл дилижанс и настороженно осматривал пустынные улицы. Его ладонь рука лежала на рукояти кольта, слегка поблескивающей серебром в лучах палящего солнца.              Снова приложив белый платок к носу, мисс Корнуолл наконец глубоко выдохнула. Грудная клетка, затянутая в корсет, немного заболела от вынужденной задержки дыхания. Только на удивление мисс Корнуолл даже через платок ощущала доносившийся слабом ветром от соседних домов гниющего дерева, плесени в тенистых углах.              От стоявшего рядом здания с выцветшей вывеской «Салун» и двустворчатой потрескавшейся дверью доносимся кислый запах забродившего дешёвого алкоголя и мочи от стен.              Была какая-то странная злая ирония в том, что она, наследница Левитта Корнуолла в дорогом дорожном платье находилась в этом загнивающем городе и уже уходящей эпохи Дикого Запада из-за таких расчётливых владельцев индустриальных компаний. Таких как она.              И казалось, что жизнь окончательно покидала этого город, как и уходящая эпоха. Только редкие тощие куры копошились в пыли и пара стариков, с безразличным выражением лиц, в грязных одеждах, сидели на скамейке перед салуном. Глядя на пробитую пулями дверь церкви, она с горечью подумала, что 'новый порядок', который она отчаянно защищала в совете директоров, часто лишь менял вывеску на том же самом насилии.              Воздух звенел не только от зноя, но и от гнетущей тишины, прерываемой лишь шелестом перекати-поля да скрипом покосившегося фонарного столба на давно забытой площади.              Слева от салуна стояла полуразвалившаяся хижина с потрескавшимися стенами. Единственное что указывало на то, что в этой хижине кто-то жил — приоткрытое окно из которого от ветра слабо покачивалась белая занавеска с жёлтыми разводами и серый дым, едва видневшийся от единственной трубы. Рядом с домом сушились серые грязные тряпки, с многочисленными заплатами, отдалённо напоминавшие застиранные в прошлом белые рубашки. Около порога дома, и на ступеньках небольшой лестницы, ведущей к входной двери лежали пустые стеклянные бутылки из-под алкоголя.              Вид этого места пронзил ее, до глубины души. Здесь? В этой развалюхе, пахнущей отчаянием и забвением? Неужели тут теперь живёт тот гордый и щеголеватый Хавьер Эскуэлла?              — Эмиль, он точно здесь? — недоверчиво уточнила мисс Корнуолл, отвращение подкатило к горлу комом тошноты, от факта, что когда-то столько опасный и гордый Хавьер Эскуэлла мог опуститься до такого.              Даже так её голос прозвучал неестественно громко и резко, нарушая гнетущую тишину умирающего города.              — Да, мэм, — лаконично ответил охранник, щуря голубые глаза от солнца, отчего на его лбу проступили многочисленные морщинки.              Мисс Корнуолл инстинктивно глубоко вздохнула и сжала в ладони белый платок с вышитой золотистой нитью личной монограммой.Во рту внезапно пересохло, язык стал ватным, будто обожженный полынью — фантомный привкус, знакомый до тошноты. Она судорожно сглотнула.              Возможно есть вещи, которые нужно просто принять.       Возможно это действительно другой Хавьер. Тот Хавьер никогда бы не стал работать на такого как Августин Альенде.       Но чтобы что-то принять, нужно лично убедиться.              — Мэм.              Уверенно кивнув своим мыслям, она положила платок во внутренний карман дорожного платья и ощутила гладкий запечатанный бумажный конверт с чётким оттиском фамильной печати Корнуолла. Она не раз убеждалась, что иметь небольшой козырь в рукаве никогда не помешает.              — Мэм, — настойчиво повторил Эмиль, наблюдая за её взглядом делая небольшой шаг в её сторону. — Может я пойду с вами? Место… неспокойное.       Только мисс Корнуолл продолжала смотреть на висящую заплатанную тряпку, которая, скорее всего, когда-то была белоснежной рубашкой. Она прекрасно помнила с каким лоском даже в условиях лагеря всегда старался одеваться Хавьер.              Она поджала губы и слабо помотала головой в отрицательном жесте. Возможно потом она об этом пожалеет.              Ошибки прошлого уже не исправить, но очень хотелось верить, что у неё получится поговорить с Хавьером и, самое главное, быть услышанной.              Хотя бы сейчас.              Она снова посмотрела на приоткрытую покосившуюся, как и все здание деревянную, иссохшую от жары дверь. Хавьер, каким он был — непобежденный, верящий в свои, пусть и извращённые идеалы под влиянием Датча, полный гордой ярости — никогда не стал бы откровенничать перед ней, если бы рядом стоял вооружённый чужак.              — Нет, Эмиль, — уверенно проговорила мисс Корнуолл, зачем-то смахивая невидимые пылинки с дорожного платья, — Я сама. Стой тут.              Недовольно поджав губы, Эмиль переглянулся со своим напарником Стивом, стоящим чуть поодаль, и отрицательно помотал головой. Серебристая цепочка от часов, спрятанных в кармане бордового жилета Стива блестела от палящего солнца.              Сделав первый шаг, мисс Корнуолл почувствовала как ноги       предательски ослабевали с каждым приближением к тому, что теперь было домом Хавьера. Как бы сильно она не хотела показать Эмилю, что уверена в том, что делает, в голове проносились логичные мысли. Она все же решила прийти одна домой к бывшему бандиту и, а сейчас, личному убийце. Тому кто убивает несогласных с политикой полковника Де Санте. Лёгкий холодок дежавю пробежал по спине.              То ли от страха, то ли от волнения сердце снова сильно забилось в груди и мисс Корнуолл не заметила, как каблуком задела одну из лежавших стеклянных бутылок на пороге хижины. Она замерла, когда стекло с противным скрежетавшим звуком покатилось по лестнице и с громким звуком разбилось о стоящую рядом бочку с зацвётшей водой.              Сердце сжалось в ледяной комок, а за дверью послышался едва слышимый звук снятия револьвера с предохранителя. Было что-то странное в том, что она не боялась управлять нефтяной компанией в жёстких условиях бизнеса. Но сейчас она боялась. За свою жизнь. Боялась, что Хавьер выстрелит прежде, чем она успеет хоть что-то сказать. И боялась что он её не услышит. Как тогда.              Ощутив, как в не смотря на жару от волнения ладони в перчатках замёрзли, мисс Корнуолл медленно поступала костяшками пальцев по иссохшей деревянной двери.              Ожидаемо никто не ответил.              Глубоко вдохнув в тщетной попытке успокоиться, она положила ладонь на дерево приоткрытой двери даже через хлопковую перчатку ощущая трещины древесины.              Чувствуя на себе внимательный тяжёлый взгляд Стива, готового кинуться на помощь в любую минуту, она знала, что если её личный охранник вмешается, то абсолютно весь разговор с Хавьером может пойти не так, как она рассчитывала. А значит нельзя показать Стиву и другим то, что ей сейчас действительно страшно.              Ощущая растущий ком в горле она уверенно приподняла голову и толкнула дверь, отворившуюся с противным режущим скрипом и сделала шаг вперёд.              Из глубины хижины донёсся хриплый, обрывающийся голос, полный ледяной усталости и обещания.              — ¿Otro fantasma del pasado? Acércate…       Сейчас он её убьёт.        Мысль пронзила холодным остриём. Нужно было позвать с собой Эмиля.              Силуэт Хавьера был скрыт полутьмой, и от проходящего в хижину света солнца за её фигурой, направленный револьвер выделялся своим слабым блеском.              — Хавьер… Это я, — хрипло сказала она, ощущая как холодный спазм сжал горло.              Повисшая тишина казалась вечностью, и мисс Корнуолл почувствовала дрожь в ногах. Она знала, что если сделает неосторожное движение, Хавьер рефлекторно нажмёт на курок.              От сквозняка дверь с мерзким скрипом сама закрылась.               Теперь мысли о побеге не имели смысла. Она инстинктивно сжала ладони в перчатках в шёлк платья, ощутив под тканью жёсткий угол конверта — её жалкий и последний козырь.       — Элеонора Корнуолл. Наследница нефтяной компании и лицемерия снизошла запачкать свои туфли в моем свинарнике.              Тишина после его слов висела тяжелее витавшей в воздухе пыли. Свет из окна с белой грязной занавеской падал косо, выхватывая из полутьмы лишь часть фигуры, сидящей в углу за столом.              Тот призрак Хавьера, каким она помнила сквозь года — щеголеватый, с горящими глазами — растворился в этом тенистом углу. На его месте была лишь тень. Лицо, когда-то выразительное и насмешливое, осунулось, кожа имела землистый оттенок, подчёркнутый небритыми щетиной с редкой проседью и глубокими тенями под запавшими глазами. В этих глазах не было прежнего огня — лишь ледяная, иссушающая усталость и настороженность хищника, загнанного в угол. И сейчас Хавьер смотрел на Элеонору с нескрываемым презрением и ненавистью. Его одежда — когда-то тщательно подобранная — теперь была грязной и неряшливой. На серой рубашке виднелись неаккуратные заплаты, на воротнике расползлось пятно пота, брюки покрывал слой оранжевой пыли, на сапогах пестрела давно засохшая грязь.              Но правая ладонь, крепко сжимавшая револьвер, направленный прямо на неё, отчего-то слегка дрожала. На запястье, поверх грязи и пота, блеснул на мгновение старый, потёртый ремешок знакомых ей часов — жалкий осколок прошлого.              Запах, ударивший ее при входе, стал еще гуще в неподвижном воздухе комнаты. Прокисший виски, вонь немытого тела, едкий дым дешевого табака и под всем этим — стойкий, химически-терпкий дух лекарств. Эта комната была капканом бедности и отчаяния, в котором Элеонора чувствовала себя чужой, в то время, как Хавьер был негостеприимным хозяином.               Пустые стеклянные бутылки валялись повсюду — у койки, под столом с отбитым углом, возле пустого ведра. На столе — жестяная кружка, огарок свечи в луже воска, потрепанная колода карт и грязная потрепанная тетрадь.              Новая тетрадь в его руках. Легкий румянец смущения: 'Para tus versos, princesa. Así no los perderás… como aquella vez.' Он помнил! Он заметил!               И тут она увидела его. На краю стола, придавленное жестяной кружкой, лежало письмо. Грубая бумага, пожелтевшая и покрытая слоем пыли и пепла, была небрежно скомкана. Без конверта, без марки. Сквозь слой грязи проступал знакомый нервный почерк, но… на испанском. Верх листа был разорван, но первые слова, даже в полумраке комнаты читались отчётливо:              «Querida Hermana… perdoname, pero no puedo…»              Сердце Элеоноры сжалось, как от удара. Мексика. Дом. Сестра.              — Пришла вспомнить, как играла в благодетельницу у костра?              Едкими колючими фразами Хавьер снова заставлял вспомнить что-то давно забытое.              Сколько раз она слышала его разговоры у костра, полные тоски и надежды, в лагере Датча? Возвращение домой было его навязчивой идеей, светом в конце туннеля.              А теперь он здесь, в самом сердце той земли, к которой так рвался, и… писал сестре, что не может вернуться? И даже не отправил? Письмо лежало как свидетельство — заброшенное, забытое, ненужное. Оно было страшнее любого оружия. Это был надгробный камень на могиле того гордого, яростного человека, который верил, что может сбежать от прошлого и найти дом.              — Как ты меня нашла? Следом прискачут и Пинкертоны?              Прозвучало как приказ. Он не давал забыть, что это его дом и он тут хозяин.              Хотя что-то от прежнего Хавьера в нем было. Как и раньше он относился к ней с предубеждением.              — Я пришла одна. Через Билла… Старые связи, — сухо ответила Элеонора, продолжая осматривать комнату на сколько позволял полумрак.              На стене висело знакомое пончо, покрытое слоем пыли, рядом с ним — пустая кобура. В углу, противоположном койке, стоял потрескавшийся сундук, на нем — смятая, когда-то белая рубашка, превратившаяся в серую тряпку с пятнами, похожими на кровь или ржавчину. Точно такая же, от которой она отстирывала кровь Хавьера после перестрелки, пытаясь заслужить место у костра.              Никаких следов гордости, никакого прежнего лоска. Только выживание и гниение.              Тот Хавьер, который жил в ее памяти, был окончательно мертв. Осталась лишь эта тень в полутьме, с револьвером и океаном ледяной ненависти. Беспомощность и предчувствие ожидаемого краха своей затеи охватили ее. Что она могла предложить этому призраку?              Он не двигался. Револьвер по-прежнему оставался направленным на центр ее груди. Его взгляд, казалось, прожигал шелк ее дорогого платья, видя не её, а лишь призрак Корнуоллов, символ всего, что он ненавидел и что его сломало.              Элеонора попыталась сглотнуть ком в горле, но голос все равно вышел сдавленным, напряженным.              — Хавьер, я…              — Заткнись, — его безжизненный голос был как скрип ржавой двери. — Зачем? Зачем ты пришла, Элеонора? Чтобы посмотреть, как низко пал твой старый знакомый? Чтобы насладиться зрелищем? — В его вопросе не было любопытства, только измождённая ярость и горькое предвкушение очередного удара.              Хавьер продолжал с нескрываемой ненавистью смотреть на Элеонору. Она глубоко вздохнула, и золотая брошь на платье с белым бриллиантом слабо блеснула в полумраке.              Она сделала шаг вперёд, инстинктивно подняв ладони в умиротворяющем жесте, но остановилась, увидев, как его палец напрягся на спуске.              — Нет! Я… — хрипло пробормотала она, сжимая холодные ладони в перчатках.- Я приехала предупредить. Помочь.              Слово «помочь» горько отозвалось эхом того дня, когда её первая попытка помыть посуду в лагере обернулась насмешками.               — Ты в опасности, Хавьер. Большой опасности.              Холодная усмешка тронула его губы.              — Опасность? От кого? От таких как ты?              — От… закона… — прерывисто сказала она. Под дулом пистолета мысли путались, но сейчас Элеонора увидела в словах Хавьера возможность.- Генри Лемье… его предвыборная кампания… Пинкертоны… Они уже в пути. Тебя ищут. И Билла. Я знаю это! — её речь стала сбивчивой от нехватки воздуха.              Повисшая звенящая тишина давила на Элеонору так, словно она ожидала приговора от Хавьера.              Он медленно покачал головой, револьвер по-прежнему не дрогнул.              — Ваш 'новый порядок' пахнет так же, как этот салун, Корнуолл. Только дорогими духами припудрен.              Глухой хрипловатый голос Хавьера резанул сильнее ножа, снова вызывая забытые тёплые воспоминания. Когда-то таким голосом он говорил с ней у костра.              Элеонора нервно сглотнула, ощущая как от туго затянутого корсета стало труднее дышать. Он видел её насквозь.Он видел сквозь дорогой шёлк и уверенный тон — ту самую девчонку, пытавшуюся отмыть кровь с его рубашки, чтобы хоть как-то вписаться в их мир, который её презирал. Он видел лицемерие её 'помощи' тогда и сейчас.        — Ложь, princesa. Слово 'princesa', вырвавшееся с ледяной ненавистью, ударило Элеонору неожиданной болью. Не презрением к кличке, а тем, как оно звучало сейчас.       В ушах резко зазвучали два голоса, наложившись друг на друга. Один был из тёплого прошлого, бархатный чувственный баритон Хавьера у костра, смягченный дымом и тишиной ночи.              — Princesa… попробуй рифму на 'ar'       Личное. Тайное. Сокровенное.              И второй из холодного настоящего: его же голос, но жёсткий и громкий, каким он бросил кличку банде:              — Мало писать стихи и уметь петь, чтобы быть той, кого я назову семьей, princesa. Голос Датча вторящий эхом, щипящий как змея над ухом: — Видишь к чему приводит твое желание перечить мне, Элеонора?              И сразу за ним — оглушительный гул мужского и женского смеха, волна презрения, смывшая её личное созданное годами убежище. Даже штопанная одежда и потрескавшиеся от холодной воды руки не делали её своей для них. Она навсегда осталась ненавистной чужачкой-аристократкой.              С тех пор строчки застыли у неё в горле мёртвым комом. Никогда больше.              Оба голоса смолкли, оставив лишь хриплый шёпот ненависти в душной хижине. Горечь подкатила к горлу — Хавьер убивал не только её надежды на разговор, но и саму память… — Впрочем, как и всегда. Я знаю… — он сделал паузу, и в его карих глазах мелькнуло что-то колючее, понимающее, — Про Марстона. Что Пинкертоны уже наняли своего пса. Чтобы притащить меня и Билла. Живыми… или мёртвыми. Он произнес имя Марстона с ледяным презрением и какой-то странной, личной горечью. — Мне уже донесли…- его взгляд стал ещё тяжелее, — Он проболтался про Билла. Пришлось заткнуть ему глотку. Спасибо за подсказку, princesa. Элеонора судорожно сглотнула, и ещё сильнее сжала ладони. То, как больно впились ногти в кожу она почувствовала даже через ткань перчатки. Значит юноша из агентства Пинкертонов, которому она заплатила за информацию о передвижениях Билла, умер. Хавьер знал, что она придёт. И это делало все её слова о бескорыстной помощи ещё циничнее. Все же сквозь эту тень проглядывало что-то от прежнего Хавьера. Та же непримиримость. Те же принципы и идеалы, ради которых он никогда не поступился бы ничем — особенно когда речь шла о таких, как она.       Пыль медленно витала в луче света из приоткрытой двери, смешиваясь с горечью в воздухе. Элеонора увидела, как его карие глаза, прежде полные ледяной ненависти, метнули искру знакомого, язвительного огня. Уголок губ Хавьера дёрнулся в кривой усмешке.              — Так твоя империя хочет последнее шоу? — голос его был хриплым, но в нем зазвучала прежняя, опасная энергия.              Он чуть приподнял револьвер, патронташ на его исхудавшей груди тускло поблескивал в полумраке.              — Виселицу для старого пса? Я не Марстон. Я буду драться. До последнего патрона. До последнего вздоха.              Неожиданно для самой себя, Элеонора почувствовала теплую, грустную улыбку, тронувшую ее губы. Два рыжих локона, выбившихся из-под оливковой шляпки неприятно щекотали кожу её лица.              Вот он. Отголосок того Хавьера. Это мгновенное узнавание, этот проблеск неубитой ярой гордости, чуть ослабили железные тиски страха у нее в груди. Ей даже показалось — револьвер в его руке чуть дрогнул и опустился на сантиметр. Воздух в хижине, пропитанный вонью нищеты и отчаяния, на секунду показался менее удушающим.              — Я не за этим, — выдохнула Элеонора. Ее голос был все еще хриплым, но уже набиравшим силу и уверенность. — Я могу предложить тебе убежище, Хавьер. На время. Или… навсегда, если захочешь. Работу. Охранником. На моих землях. Вдали от всего этого.              Его тёмные брови резко сошлись.              — Охранником? — Он произнес слово медленно, с нарочитой недоверчивостью. — Цепным псом Корнуоллов, значит?              — Охранником, — с трудом сохраняя ровный тон поправила Элеонора тверже, и уловила едва слышную перемену в его интонации — не полное отвержение, а вопрос. Может это ее возможность?              Наступившая тишина нарушилась мерзким скрипом деревянного стула, на котором сидел Хавьер.              — Тебе нужно уехать. Сейчас. Подальше. В одно из моих поместий. В Англии. — Она сделала шаг вперед, забыв об осторожности, увлеченная логикой спасения, тоном, привычным для ее деловых переговоров. — Я куплю билет. Оформлю документы. Если нужно фальшивые. Здесь, в Мексике, в Штатах… тебе грозит только петля или пуля Пинкертона. Это единственный разумный выход, Хавьер. Единственный шанс.              Ее слова, отточенные в кабинетах совета директоров, звучали как приговор его свободе. Она видела, как его скулы напряглись под щетиной, видела, как пальцы, сжимающие револьвер, побелели в суставах. Глаза, только что мелькнувшие чем-то отдаленно знакомым, снова потемнели от ярости.              — Быть твоим псом на побегушках? — Он засмеялся, коротко и горько. — Получать подачки от Корнуолла? Это ниже всего, чем я когда-либо был, princesa. Ниже даже вора.              — А быть псом Альенде? — Голос Элеоноры невольно повысился, в нем зазвучали привычные командные нотки. Она слышала их сама, понимала, что это лишь усугубит ситуацию, но остановиться уже не могла. Страх и отчаяние толкали ее вперед, к краю. — Убивать по его приказу? Это лучше? Это соответствует твоим принципам? Ты уже стал тем, кого презирал!              Слишком далеко. Мгновение спустя она поняла это, и почувствовала как сердце пропустило удар.              Его лицо исказилось. Револьвер резко дёрнулся вверх, снова нацеливаясь прямо в ее грудь. В потемневших глазах Хавьера плескалась животная ярость.Затхлый воздух сгустился, наполнившись невысказанной угрозой.              Время козырей. Пришло время действовать так, как она умела, как это всегда работало. Логикой силы. Логикой сделки.              Не сводя с него глаз, Элеонора медленно, плавно опустила правую руку к внутреннему карману своего дорожного платья. Пальцами она нащупала гладкую бумагу конверта, и даже через перчатку ощутила подушечками знакомый рельеф фирменной монограммы Корнуоллов — стилизованная буква «К», вдавленная в восковую печать.              Она вынула конверт. Заглушая странное чувство вины, она безмолвно протянула его в сторону Хавьера, через пространство, застывшее между дулом револьвера и ее собственным бешено колотящимся сердцем. Конверт был толстым, увесистым.              Хавьер не двинулся. Его взгляд скользнул с ее лица на белый прямоугольник в ее затянутой в перчатку руке. В его глазах не было ни любопытства, ни жадности. Только ледяное презрение и усталая язвительность.              — Это что, princesa? — спросил он тихо, но каждое слово резало как нож. — Очередные стихи? Или… — он горделиво приподнял подбородок, — плакат с наградой за мою голову от Пинкертонов?              Он никогда не говорил на испанском с другими в лагере при ней. Только с ней. Шепотом. О стихах, о музыке, о доме…       Это был их тайный мир.       Теперь этот мир осквернён.              — Гитары у меня больше нет, чтобы положить твои вирши на музыку. Разве что на стук затвора.               Тепло костра. Его пальцы перебирают струны. Ее голос ловил его импровизацию, сливаясь в мелодию. Его улыбка: Чувствуешь ритм, princesa… Без слов.              С каждой его фразой она чувствовала, как с трудом сдерживает слезы, от нахлынувших сладко-горьких воспоминаний.              Зачем она сюда приехала?       Зачем захотела расковырять эту рану?              Элеонора сжала конверт так, что бумага хрустнула. Она бросила быстрый, осуждающий взгляд на его нищенское жилище — на пустые бутылки, грязные тряпки, прокопчённые стены.              — Тут хватит, — сказала она с нарочитой, каменной спокойностью, — чтобы купить новый дом. Чтобы скрыться. Начать все заново. Где угодно. Это твоя свобода, Хавьер. Возьми её.              Мгновение тишины. Запах лаундаума перебил вонь нищеты, смешавшись с отчаянием.              — Я видела на полу твое письмо сестре, Хавьер. Помнишь, как ты рассказывал, как хотел вернуться домой? Разве твоя семья не стоит этого шанса? Разве она стоит твоих принципов?              Потом его лицо исказилось настоящей яростью. Он резко вскинул револьвер выше. Элеонора инстинктивно отпрянула, уверенная, что сейчас прогремит выстрел. Его глаза пылали.              — Dinero? — выкрикнул он и голос сорвался на крик. Хавьер с силой швырнул письмо со стола и пнул куда-то под кровать, оставляя на нем грязный след от подошвы ботинок. Металлический звук удара кружки о пол утонул в его крике. — ¡Dinero sucio por mi alma! И я больше не поддаюсь на манипуляции! Не смей приплетать мою семью!              — Es tu única opción real! ¿Prefieres la horca? — задетая за живое, выкрикнула Элеонора.              Отчаяние сжало горло ледяным обручем. Просто приказать Эмилю и Стиву скрутить его? Заткнуть ему рот, впихнуть в карету и увезти из этой вонючей трущобы? Мелькнувшая мысль была безумной и… соблазнительной. Так просто. Взять то, что нужно. Как всегда. Но память вонзила нож: гордый щеголь у костра, презрительно отшвырнувший поданную ей кружку кофе как подачку…              Он скорее застрелится, чем позволит превратить себя в ее пленника. Эта тень в углу все еще была Хавьером Эскуэллой. Пусть и едва теплящимся. Или уже нет?              — Opción! — Он едко захохотал, звук был страшен в душной хижине. — Как твои стихи, как и твои слова, princesa! Такие красивые! Такие пустые! Как и ты.              Его искренний взгляд при свете костра: человек, который так чувствует и пишет… не может быть сухарем, princesa. Даже если ты Корнуолл.              Тогда это звучало как спасение.              — И не смей говорить на моем языке! Не оскверняй звуком своего голоса.              Он плюнул на пол, густой плевок шлепнулся в пыль рядом с ее дорогим, покрытым рыжей грязью безупречно скроенному шелковому подолу.              — Твой папаша был прав, когда запирал тебя как животное в библиотеке! А ты от скуки ковырялась в книгах. Учила мой язык. Убивала время в тюрьме! — Он горько усмехнулся, звук был похож на скрежет камня.              Слово «правильно» ударило Элеонору, как пощёчина.              Щелчок замка библиотеки. Темнота. Запах гари от сожженных отцом испанских стихов в камине. Голос отца: 'Позор! Пишешь на языке отребья! '. Бессильная ярость, слезы.              Где теперь тот самый Хавьер, чьи речи у костра когда-то дышали ненавистью ко всякой тирании?              Контраст был настолько чудовищным, что на миг перехватило дыхание. Значит, не просто падение. Значит, гибель всего, что в нем когда-то бунтовало против такого «порядка». Значит, ее надежда спасти того человека была не просто наивной — она была мертва с самого начала.              Элеонора увидела, как силуэт Хавьера стал расплываться от проступивших слез.       Механически она сделала медленный шаг назад, и спиной упёрлась о грубую древесину тёплой от зноя двери.              Она не могла никуда убежать. Как в детстве из библиотеки.              Он помнил все, что она о себе рассказывала. Помнил и не забыл. И он мастерски использовал это знание, чтобы сделать ещё больнее.       Все это было до боли знакомо: именно так с ней обращался отец.              Несколькими мгновениями раньше, она бы подумала, что это проблеск старого Хавьера.        — Вот откуда твой 'талант' к стихам. Вот откуда твои 'чувства'. От скуки. От заточения. От папиного презрения. Дома. Тайный ящик секретера. Тетрадь. Почему не выбросила тогда? Почему не выбросила до сих пор?       Он сделал шаг вперед, револьвер теперь был в сантиметрах от ее лица. Элеонора почувствовала, кожей холод револьвера. Дыхание Хавьера, пахнущее дешевым виски, обожгло ее кожу.              — Пришла со своими грязными деньгами… Чтобы предложить мне свободу! — прошипел он, его голос срывался на крик от нахлынувшей ярости и боли. — ТЫ? Которая всю жизнь только и делала, что выбиралась из одной клетки, чтобы залезть в другую. — Он дико жестикулировал левой рукой, револьвер в правой трясся, угрожающе покачиваясь перед ее глазами. — DINERO? DINERO PARA SER UN CACHORRO ENCERRADO COMO TÚ?              Конверт выпал из ее ослабленных пальцев.       Хавьер пнул его ногой. К недописанному письму.              Он выдохнул, и последние слова прозвучали как финальный приговор, полный абсолютного презрения и тотального отрицания всего, что она собой олицетворяла.              — VETE A LA MIERDA! ¡LÁRGATE DE AQUÍ!              От пронзительного крика Хавьера Элеонора вздрогнула, как от удара хлыстом, и вжалась ещё сильнее в иссохшую, колючую поверхность деревянной двери. Шершавое дерево впилось в незащищенную кожу шеи, но эта боль была ничтожна по сравнению с ледяным ножом его слов, разорвавших последние иллюзии где-то глубоко внутри. Она опиралась на дверь, чувствуя, как подкашиваются ноги, а взгляд неотрывно и с ужасом был прикован к дулу револьвера. Оно расплывалось перед глазами, теряя четкие очертания в водянистой пелене навернувшихся слез — слез ярости, стыда и невыносимой жалости к нему, к себе, ко всему этому кошмару.              Паника, острая и животная, сжала горло. Ее пальцы в перчатках судорожно заскользили по грубой древесине, ища спасительную ручку. Найти! Уйти! Сейчас же! Наконец, холодный погнутый металл коснулся ладони в перчатке. Она дернула изо всех сил, не думая о скрипе, о том, что покажет спину вооруженному человеку. Дверь с противным скрежетом подалась.              Яркий, слепящий после полумрака хижины солнечный свет ударил в глаза. Элеонора почти вывалилась наружу, спотыкаясь на пороге. Она почти выбежала из хижины, спотыкаясь на пороге. Во рту пересохло, язык липнул к нёбу. Не вода — полынь. Хотя флакон был далеко. Эмиль что-то говорил, но она не слышала, только кивала, судорожно сглатывая этот фантомный привкус спасения.              Палящее солнце, звон цикад, смрад улицы — все это обрушилось на нее с новой силой, оглушив после напряженной тишины хижины. Она стояла, слегка пошатываясь, пытаясь вдохнуть, но воздух казался густым и обжигающим. Горло сжато, сердце колотилось где-то в висках. Боковым зрением она уловила мгновенное напряжение фигур Эмиля и Стива. Они замерли, как статуи, но их позы были готовы к броску. Особенно Эмиль — он сделал резкий, почти неконтролируемый шаг вперёд, его обычно невозмутимое лицо было искажено тревогой и… недоумением. Он никогда не видел мисс Корнуолл такой: бледной как полотно, с трясущимися руками, следами пыли на щеке (где она невольно коснулась лица), с абсолютно потерянным, разбитым выражением в глазах, которые обычно излучали только ледяную уверенность или расчётливую насмешку. Его профессионализм боролся с шоком — рука уже лежала на кольте, взгляд метнулся от хозяйки к зияющему проему хижины, оценивая угрозу. Элеонора инстинктивно, почти резко, подняла руку в его сторону — жест остановки, запрета на вмешательство. Ни шагу дальше. Это был не приказ начальника, а отчаянный порыв загнать обратно этот позор, эту слабость, не дать им увидеть её полный крах. Она не могла вынести их сочувствия или вопросов сейчас. Сделав глубокий, судорожный вдох она резко, почти грубо, провела тыльной стороной перчатки по глазам, смахивая предательские слезы и оставляя на дорогой ткани лёгкий размазанный след туши. Затем её руки автоматически потянулись к юбке — поправить несуществующую складку, смахнуть невидимую пыль с оливкового шелка. Это был жест-защита, попытка вернуть хоть каплю контроля, восстановить границы своего «я», сжатого в комок боли и унижения. Она уверенно подняла голову, заставляя мышцы шеи напрячься, и бросила взгляд на улицу. Солнце действительно стояло чуть выше, отбрасывая более короткие, но такие же беспощадные тени. Ничего не изменилось: та же пыль, те же куры, те же безразличные старики у салуна. Абсурд! Вечность боли — и всего несколько минут реального времени. Собрав остатки воли в кулак, Элеонора расправила плечи (корсет тут же напомнил о себе тупой болью) и пошла к дилижансу. Её шаги были нарочито уверенными, почти марширующими, но слишком резкими, выдававшими внутреннюю дрожь. Каблуки стучали по твёрдой земле, поднимая мелкие клубы пыли. Эмиль и Стив мгновенно пришли в движение. Стив, не спуская глаз с хижины, отошёл к лошадям, готовясь к отъезду. Эмиль же бросился к карете, опередив хозяйку, и распахнул дверцу. Его лицо снова стало профессионально-нейтральным, но в голубых глазах ещё читалась глубокая тревога. Он молча, с привычной учтивостью, подал ей руку в чёрной кожаной перчатке.Его жест был не просто профессиональным — в нем читалось немое сочувствие человека, давно служащего ей и видевшего её только железной. — Мисс Корнуолл, готовы к отъезду? — его голос звучал ровно, но чуть тише обычного. Элеонора машинально положила свою перчатую руку на его. — Да, Эмиль. Едем. — её собственный голос был хриплым, чужим, лишённым привычных интонаций власти. Она сделала шаг к подножке… и замерла. Не глядя на Эмиля, она медленно обернулась. Её взгляд упал на жалкую хижину. На приоткрытую дверь, за которой царила тьма и ненависть. На тряпку-рубашку, сохнущую на верёвке. На разбитые бутылки у порога. В горле снова встал ком. Это все, что осталось? Чувство было невыносимо тяжёлым и окончательным: это была последняя встреча. Не просто прощание, а похороны всего, что связывало их в прошлом — иллюзий, надежд, даже той странной связи, что была у костра. Хавьер Эскуэлла умер здесь задолго до её прихода. Остался только призрак с револьвером. Она больше не приедет. Никогда. Элеонора резко отвернулась и, почти втолкнув себя внутрь, упала на сиденье. Ее рука, будто сама по себе, нырнула в ридикюль. Пальцы нащупали холодное, знакомой формы стекло под бархатом. Она не вытаскивала его, лишь сжала так, что суставы побелели. Эмиль закрыл дверцу. Слышно было, как он отдавал тихие приказы Стиву, как заскрипели колеса, тронувшись с места. Карета качнулась. Только когда рывки дилижанса скрыли хижину из виду, а грохот колес по камням стал постоянным фоном, Элеонора позволила маске упасть. Она судорожно вытащила из ридикюля маленький флакон с ядовито-зеленой жидкостью. Выдернула пробку зубами, не снимая перчаток, и хлебнула прямо из горлышка. Горько-сладкая волна полыни и аниса обожгла горло, смешавшись со слезами на губах. Пустота. Дай пустоту, а не эту боль… Слезы текли беспрерывно… Она снова поднесла флакон к губам. Второй глоток. Третий. Зеленый туман пополз по краям сознания, смывая резкие углы горя, стыда, жалкой хижины и золотой 'К' на платке. Осталась только тяжелая, благословенная пустота… пока карета увозила её… в неясное будущее, где оставалась только пустота и химический привкус полыни на языке. Она судорожно вытащила из кармана белый кружевной платок с вышитой золотой нитью монограммой «К». Сжала его в кулаке, чувствуя, как жёсткие нити впиваются в ладонь даже через перчатку. А потом поднесла к лицу, прижав ко рту, чтобы заглушить рыдания. Слезы текли беспрерывно, горячие и горькие. Они не были громкими — лишь прерывистые всхлипы сотрясали её тело, затянутое в корсет. Она плакала над крахом своей миссии, над унижением, над невыносимой жалостью к Хавьеру, над одиночеством, над тем, как мастерски он разбил все её защитные стены. Слезы впитывались в дорогой шёлк платка, растекаясь тёмными пятнами по безупречной белизне, прямо поверх золотого вензеля Корнуолл. Этот символ власти, богатства, наследия отца — все было залито слезами бессилия и боли. Ирония была горше самого дешёвого виски из салуна. Она сидела, сгорбившись, трясясь от беззвучных рыданий, пока карета увозила её прочь от Нуэво-Параисо, прочь от призрака прошлого, в неясное будущее, где оставалась только пустота и тяжесть непрожитого горя.