Грешники

      Они грешники. Каждый из них. Кому, как ни Алисе, знать об этом.       У Графа глаза горят алчным блеском. У Мухи плечи бугрятся от гнева. Гордыня сквозит в каждом движении Алекса. Чингиз на их фоне почти святой, но и он облизывает губы, попробовавшие уныние на вкус.       Похоть, зависть и гордыня — их внутренние звери, и Алисе кажется, что у каждого внутри свой зоопарк, причем у главаря и правой руки в зверинце только хищники.       Тигры, львы, гиены и волки ходят вокруг неё, принюхиваясь и чувствуя притаившегося внутри кролика. Матвей всё время рядом, но внутри он не крупнее собаки, даже Граф со своей крысой-алчностью с лёгкостью его переломит.       Они с Матвеем явно лишние в этом рассаднике чумы, но уже давно живут, закрывая глаза на любые грехи. Да и живет один Матвей, Алиса приходит часто, но не на ночь, и уж точно не навсегда. Наверное, только это и спасает её, и на этом корабле разврата она одна более или менее чиста перед богом. Хотя шайка даже не знает, как к ней относиться. Временами над её святостью насмехаются, иногда её неразвращенностью любуются, а местами пробуют столкнуть на опасную дорожку. Львам и тиграм не очень нравится наличие живого кролика в клетке, их больше устроило бы просто мясо, но, пока они сыты, лопоухий грызун может безбоязненно скакать и дергать черной кнопкой носа.       Жизнь на корабле кипит только ради неё. Она внимательно наблюдает за тем, как тренируется Муха и бинтует руки перед тренировкой Граф. С интересом читает найденную на полках книгу, погрузившись в сюжет настолько, что не замечает, как прислоняется спиной к Алексу, отстранённо заглядывающего в книжку поверх её головы. Учится кататься на коньках вместе с Чингизом, с каждым витком вокруг корабля стоя на коньках всё уверенней.       Она притягивает неприятности так же легко, как внимание мужчин.       Растягивается на льду так же просто, как рассылает приглашения на бал в имении Вяземских. И улыбается совсем как святая в церкви. Слишком невинна для них.       Алекс наблюдает за ней, и в глазах его львиных светится гордыня. Дрожащее пламя свечи расширяет зрачки, дыхание у него нервное, хрипящее после очередной пробежки по Неве, а руки слишком тонкие для выходца из рабочих классов. Алекс курит по-женски, через мундштук, но вполне гармонично смотрится на фоне вечного кабацкого веселья. С Алисой они ненадолго уходят в странные, непонятные для остальных споры о политике, экономике и государственном устройстве. Спорят настолько увлечённо, что Алекс в пятый раз предлагает ей свою трубку, не теряя в глубине надежды, что она согласится и он сможет ощутить вкус её помады на мундштуке. Но Алиса всё также смотрит, и не проявляет никакого интереса к табаку, так и не давая ему исполнить своё маленькое желание.       Муха присматривает за ней, потому что ощущает себя кем-то вроде старшего брата. Его гнев нервно стучит хвостом по клетке рёбер, но с ней он старается вести себя сдержанней и не допускать перегибов. Хотя она и сама следит за его эмоциями. И хотя бы только поэтому её можно утопить в сугробе поблизости от фрегата. Как бы она не верещала и не брыкалась на его шутливые нападения.       Для Графа она пустышка, его больше интересует то хорошенькое ожерелье у неё на шее, чем все её платья, а в рассказах он внимательно слушает лишь истории о светских раутах и балах, зачастую уточняя количество гостей, дамские туалеты и убранство помещений. Не зная его крысиной трусости, Алиса решила бы, что он намерен ограбить императорский дворец. Но она знает, и, смеясь, уходит с Чингизом на очередной урок катания на коньках, не подозревая о том, что он ещё долго вертит меж пальцев её оставленные колечки и золотую цепочку с кулоном, раскладывая их в ряд в своём личном порядке, любуясь переливами камней и мысленно застёгивая крохотные замочки на Алисиной шее.       Чингиз играет на дьявольской флейте и полуприкрытыми глазами наблюдает за Алисой, сидящей в кресле напротив. Костёр преломляет её, сглаживает контуры, размывает границы света и тени, и Алиса кажется ему огненным демоном, что пришёл по их души. Алиса покачивается в кресле в такт мелодии, и прижимает ноги ближе к груди, поплотнее закутываясь в плед. Граф приносит ей глинтвейн и укоризненно косится на Чингиза — почему не уследил? Чингиз прикрывает глаза и вычёркивает друга из мыслей так же, как забывает, что Алисе нельзя кататься на середине реки, где она открыта всем ветрам в своём лёгком полушубке.       Он жалеет, но Алиса не считает никого виноватым, только хихикает, когда Алекс перегибается через кресло, чтобы заглянуть в книгу и случайно цепляет её висок светлой трёхдневной щетиной. Она хочет было вернуться домой, но Алекс уверенно обрывает её, не пуская в таком виде на улицу и заставляя поспать здесь, чтобы не оправдываться перед отцом за очередную простуду. Муха с лёгкостью разгоняет эту шайку-лейку и за руку тащит её в капитанскую каюту, где уже нагрел кровать, и сидит около неё всё время, пока она не засыпает.       Пока она спит, в каюту изредка заглядывает Алекс, трогает лоб, хмурится, с удовлетворённым кивком убеждается, что температура не повышена. Усмехается на вопрос Графа, что будет, если её начнут искать, отвечает, что не будут, и устраивается на полу у постели, листая Фрейда и прислушиваясь: нет ли хрипов в дыхании спящей?       Конечно же, Алиса не заболевает, но Граф теперь не экономит на вине, Чингиз по знакомству добывает пузатую банку с засахаренной малиной, а Алекс тонко и со вкусом подбирает ей тёплый шерстяной шарф. И куда-то уходят гордость, зависть, жадность и гнев, когда Алиса смешно чихает, а со всех частей корабля до неё долетают крики "Будь здорова!"       Хотя глупо думать, что у Графа на неё не встаёт, а Алекс просто так просит Марго играть роль скромницы в постели.       Львы и тигры долго выжидают, прежде чем напасть.       Они снова на коньках, и пока остальные на ярмарке, Чингиз легко выкручивает кульбиты вокруг Алисы. Подначивает, говорит: "Попробуй!", изгибается в очередном движении, завораживая и приводя в восторг. Алиса смеётся и с лёгкостью отталкивается от борта фрегата, ловко выполняя трюк, дрогнув лишь в последний момент, пошатнувшись после прыжка и теряя равновесие, прикасается рукой в белой перчатке к корабельному боку. Чингиз останавливается рядом, высекая коньками ледяные крошки, на солнце блестящие, подобно бриллиантам. — Вот же чёрт! — ругается Алиса, рассматривая надорванную перчатку. — Зацепилась. — Мелочи, — ободряюще улыбается Чингиз и стягивает перчатку — нет ли крови?       На мгновение её ладонь оказывается в его руке, он осматривает её на наличие заноз и любовно оглаживает подушечки пальцев. Алиса смущается и норовит руку вытянуть, когда Чингиз вдруг прижимает её к борту и накрывает губы своими.       Она пытается быстро оттолкнуть его, но Чингиз проворный, прижимает к холодному дереву обе ладони, плавясь от прикосновения к нежной и гладкой коже.       Отстраняется только когда Алиса медленно сползает вниз. Он следит за ней с внутренним волнением, обычно несвойственным ему, и присаживается на корточки, положив руки ей на колени и заглядывая в глаза. — Алиса?       У неё глаза затуманены, и как будто она не здесь, но Чингиз берёт её за руку и она просыпается, поднимает на него голубые озёра глаз. — Поцелуй меня снова. И Чингиз сгребает её в свою медвежью хватку.

***

      Временами Алексу наскучивает, и он не выходит за пределы корабля даже ради кабака Марго. Разве что вечером выбирается на палубу и бродит по ней до посинения. И плевать, что нужно срывать куш, пока идёт ярмарка.       Алекс снова дома, он бездельно валяется на кровати в полудрёме, иногда проверяя, не сполз ли "Капитал", открытый на отмеченном карандашом месте, с груди. Но ровно до тех пор, пока внизу не хлопает крышка люка и Алиса, принося с собой свежесть морозного утра, не появляется в проёме. — А чего не со всеми? Я видела Графа на Грибоедовском. — Не хочу, — Алекс опускает поднятую для виду книгу на лицо, пряча улыбку. — Но можно же просто пойти погулять, — Алиса осторожно присаживается на краешек кровати, держа в руках шубу, всё-таки надеясь вывести его на улицу. — C'est ce sait? — вдруг глухо произносят из-под книги. — Что? — Ты не знаешь французский? — от удивления Алекс приподнимается на локтях и книга сползает на подушку. — Ну, меня с детства учили английскому... Мисс Джексон из Лондона.       Алекс резко садится на кровати, внезапно оказываясь перед самым носом Алисы. — Погоди-ка, — он вскакивает, и Алиса только удивлённо наблюдает за тем, как он шныряет по всей комнате. — Вот!       Он выпрыгивает из очередного угла с пыльной книгой в руках. — Что это? — Алиса с интересом разглядывает почти новенький учебник. — Тексты для чтения на французском языке! — в какой-то момент Алекс опоминается.       Он смущённо и досадливо поджимает губы: — Я могу поучить тебя. Если хочешь. — Если я попробую, хуже ведь не будет? — Алиса улыбается и скидывает шубу в кресло, стягивая с плеч и тёплую шаль.       Они сидят напротив друг друга, передавая по очереди потрёпанный учебник. — Давай, повтори... — Не получается. — Да нет, слушай ещё раз. Nouse... — Подожди, ты неправильно делаешь, — Алекс прикладывает большой палец к ямке под подбородком, ставя звук, и впервые слово "maitre" произносится правильно. — Вот видишь, — усмехается Алекс и отпускает её. — Теперь пробуй сама.       После он смеётся и поправляет её. — Нет, смотри, нужно говорить в нос, как будто простыла. Давай, это такой... картавый звук, не произноси его прям, как по-русски... Вот, смотри.       И Алекс вдруг заливается звонкой трелью, щебечет легко, как птичка. — И что это значит? — Алиса улыбается, подаваясь вперёд в надежде увидеть ответ в книге. — Я сказал, что скоро ни один узурпатор-капиталист не сможет нам помешать, — доброжелательно обнажает зубы Алекс, и его крепкие зубы вдруг напоминают Алисе зарисовки из книги по биологии.       Улыбка сползает с её лица. — Это убийство ради убийства. — Заметь, я такого не говорил, — скалится Алекс, наклоняясь ближе. — Это ты сказала. — Но я живу в поместье моего деда. Он владел тысячей крепостных душ! Ты бы и меня... под узурпаторов? — Ну что ты! — Алекс растягивает губы ещё шире и кладёт руку ей на колено. — Даже если и так, я бы держал тебя здесь и берёг ото всех. Веришь мне?       Алиса хочет встать и бежать с этого корабля как можно дальше, но Алекс опрокидывает её на кровать, рукой поднимаясь вверх по бедру. — Ты же мне доверяешь? — шепчет Алекс, ловко расшнуровывая платье, пока Алиса не может пошевелиться и разорвать зрительный контакт.       В конце концов, он действительно ей нравится. — Знаешь, то, что ты выше меня классово... — Алекс стягивает с себя жилетку и вдруг как бы задумывается. — Подкупает. Меня очень сложно заинтересовать.       Алекс держит её в объятиях слишком тесно, не отпускает, не даёт вдохнуть, и Алисе кажется, что он действительно влюблён, слишком горячо прикасаются его губы к шее. Она дрожит, по-детски стремится прикрыть наготу, но он издаёт такой покорённо-восхищённый вздох, что делать что-либо без его разрешения кажется преступлением. — Ты божественна, — он любуется ею, как шедевром, и Алиса всерьёз начинает опасаться, что его влажные глаза лишь предшественник помешательства, но Алекс целует её, слегка кусая за нижнюю губу, и она забывает обо всём.       Остаются его губы, щёлкнувшая пряжка ремня и глаза напротив.       Он не позволяет ей коснуться себя, пальцы только чиркают по впалому животу и узкой полоске волос, дальше Алекс уже крепко держит её за руки.       Слишком гордый, он не отпускает её до конца, позволяя только кричать и шептать его имя. Лишь позже, уткнувшись лбом куда-то ей в шею, он позволяет себе ослабить хватку, и Алиса сразу же забирается ему в волосы на затылке, огладив гибкую влажную спину и шепча что-то глупое. — Бог не знал, кого назвал Евой, — выдыхает Алекс ей в волосы, Алиса слышит и кто знает, какие мысли вертятся у неё в голове, пока она расслабленно поворачивает голову и находит его макушку своей щекой.       Теперь на её стороне стоит принц голубых кровей среди воров.

***

      Банда часто таскает Алису в кабак, где вино льётся рекой и полуголые танцовщицы сводят с ума всего за пару монет. Специально для неё заказывается столик в тени, чтобы никто не увидел девушку в дорогой шубке среди общего сброда. Они берегут Алису, хоть она никогда и не просит о помощи.       Все поддаются общему веселью, пока Алиса с Матвеем воркуют в углу, поглядывая на сцену и перешёптываясь, не замечая, что Алекс сажает Марго себе на колени слишком демонстративно, а Чингиз целует тоненькую блондинку, не отводя от парочки глаз. Как и то, что Муха даже не смотрит на работниц, даром что обычно первым исчезает из поля зрения. Старпом дырявого фрегата в одиночку приканчивает бутылку портвейна, не сводя с Матвея пристального взгляда. Он выжидает. — Подожди, я сейчас вернусь, — тихо выдыхает Матвей на ухо девушке и исчезает в толпе. — Алиса, — раздаётся над головой так внезапно, что она вскрикивает и голос её тонет в всеобщем гомоне. — Пойдём быстрее, — Муха тянет ее за руку, вытаскивая из-за стола. — Но куда? — выкрикивает Алиса уже на лестнице, поднимаясь на второй этаж, где немногим посвободнее первого.       Он тянет ее за рукав бесцеремонно, она боится, что одежда не выдержит таких рывков и порвётся, но уже на втором этаже Муха перехватывает её ладошку и затаскивает за собой в одну из открытых дверей. Стоит ей переступить порог, она морщится — конечно, понятно, для чего сюда приходят мужчины, но женщины, которые так низко опустились... Мысли о таком нравственном падении заставляют брезгливо отвести взгляд от кровати в центре комнаты. Дверь запирается с неприятным скрипом, точно несмазанная рессора в их карете. Алиса наблюдает, склонив голову набок. — Что происходит? — Т-с-с, — шипит Муха и пробует закрыть ей рот ладонью. — Видимо, кто-то сдал, что ты здесь бываешь. Я видел фараонов у входа. Точно никому не говорила, куда идёшь? Гувернантке, горничной? — Никому я даже словом не обмолвилась! — она было возмущается, но шипение заставляет её перейти на гневный шёпот. — Почему ты решил, что это я виновата?       Вместе они садятся к двери, прислушиваясь к происходящему внизу. Приложив ухо, Алиса слышит лишь смех и пьяную ругань, да визгливый дуэт на сцене. По лестнице не стучат сапоги, не слышно ударов дубинкой, никто не кричит от испуга или внезапной боли. Нет ни скрипа отодвигаемых скамей, ни взволнованных или приказывающих оставаться на местах воплей, ничего, что выдавало бы приход полиции. Обычное пьяное веселье. Откуда-то сбоку слышны стоны — у Алисы щёки заливает от осознания, что там сейчас происходит.       Муха тоже прислушивается к звукам за дверью. Он жестом просит её молчать. Его слух острее, он напряжённо шевелит губами, то ли повторяя услышанное, то ли продумывая план действий. Рука его покоится на Алисином плече, тяжёлая, точно лапа, так и давит к полу, сидеть тихо, как мышь.       Так в молчании вязко и липко тянутся патокой минуты. Алиса уже было хочет встать, но Муха не отпускает. Наоборот, он и сам опускается вровень с ней, берёт за руку, успокаивающе сжимает её, но все также держит ухо востро, только теперь смотрит на девушку не сверху вниз. — Если что, пойдём по крышам, я знаю тропы по всему городу, — шепчет он, разглядывая Алису, будто оценивая, далеко ли она убежит в таком виде. — Тогда нужно открыть окно? — чтобы не шуметь, Алиса приближается, щекочет дыханием ушную раковину и нежную кожу за ухом. — Иди левее середины и не скрипи у кровати, — дверь закрывается на один крючок, но столько продержится этот замок против удара ногой или плечом с той стороны?       Муха полностью опирается на дверь спиной, не выпуская Алису из поля зрения. Осторожно она двигается к кровати, чтобы открыть чердачное окно ровно над нею. Стоны сбоку прекращаются гортанным протяжным криком, и Алиса отшатывается в противоположную сторону, но, переборов омерзение, возвращается к стене и добирается до постели.       Чтобы дотянуться до окна, ей приходится встать на носочки, но даже так отсюда до задвижки не достать. Алиса глубоко вздыхает и осторожно ставит на покрывало сначала одно колено, а затем и второе. Стоит ей приоткрыть окно, как в лицо ей влетает порыв морозного ветра, угощая горстью снежинок заместо мороженого, и она с удовольствием вдыхает холодный воздух после душного и застоялого кабацкого.       Доски позади скрипят, и когда Алиса оборачивается, она тут же оказывается подмята большим и горячим телом. — Пусти! Пусти! — бьёт она кулаками в широкую грудь, пока чужие губы жадно прикасаются к ее шее. — Я закричу! — Я соврал, — перехватывает её руки Муха, и румянец его похож на лихорадочный. — Жандармов не будет.       Она сопротивляется отчаянно, она царапается и кусается, она похожа на маленького зверька, загнанного в угол. И хотя её удары ничего не стоят, Мухе все равно приятно. Это как прийти первым в большом забеге — когда есть, с кем бороться, вкус победы слаще.       Сопротивление — та же страсть, но неподдельная, без фальши. Алиса была бы хорошей актрисой, такая живая, такая...       Стоит ему задрать подол платья, как она протестующее пищит и ногами старается лягнуть его в живот. Гнев накатывает горячими волнами, он растёт в грудной клетке и стучит хвостом по прутьям. — Угомонись! — не выдерживает, оскаливает клыки и выпускает когти.       Он зависает над ней, уже полураздетый и возбуждённый, и Алиса действительно затыкается. И влепляет пощёчину. Наотмашь. Отрезвляюще.       Этот кролик ощерил зубки. — Ах ты дрянь!       Пелена застилает глаза, точно красная тряпка, и Муха бьёт в ответ. Ударяет по щеке так, что голова её мотается в сторону, и краска тут же заливает всё лицо. Она прячется от него в ладонях, закрывает ими личико, и не пытается больше противиться, только всхлипывает.       И Муха, стоящий между её бёдер, замирает. Нет. Нет, всё должно быть не так! Его ярость рычит и рвется наружу, ему хочется загрызть её, искусать, чтобы она кричала и брыкалась, чтобы пыталась вырваться, броситься под защиту своего мальчика, чтобы плакала и с трудом натягивала разорванное платье на разукрашенные гроздью синяков плечи. Чтобы отдавалась страстно и стонала, заглушая другие звуки. Он хотел сделать это так, чтобы после было не жаль умереть. Вылить злобу и ненависть, излиться в неё, опорочить такую нежную, такую детскую, оранжерейную невинность своей дикостью. Прикасаться к этому произведению искусства грубо, брать без ненужных прелюдий, как и положено с самого начала времён. Она не белошвейка, она не толерантка, она не танцовщица в дешевом салоне. Она — Алиса, девочка из высшего общества. И она спуталась явно не с теми людьми, о которых говорят "приличные люди". Люди ли они вообще?       Алиса молчит. Молчит и давит его своей тишиной, точно букашку ногтем. Она вздрагивает всем телом, когда он припадает к её шее. — Как же ты меня бесишь, маленькая, — он впивается в её ключицы, жёстко дёрнув воротник платья в стороны, прижигая ожогом поцелуи, оставляя красные метки.       Они сойдут нескоро, она ещё какое-то время будет его маленькой, его принцессой, крошкой, крольчонком. Он лежит сверху, придавив её к кровати, и гнев его тоже укладывается и даёт себя погладить. Шерсть у него толстая, зимняя, тёплая, и если зарыться в неё пальцами, то станет мягко и не страшно. Алиса всё еще молча лежит под ним. Муха взял бы своё, он бы утолил свой голод любой женщиной в тот же миг, как закрыл дверь комнаты, но не этой. Алиса слишком близко к его сердцу, чтобы не размякнуть перед ней. — Ангелочек ты. Сил тебя любить не хватает. Не могу. Не хочу, чтоб ты вот так молчала.       Он лежит, наслаждаясь запахом её тела, выдыхает в шею и волосы, он бы так хотел всё это сгрести, собрать и вложить в себя, унести, спрятать глубоко, чтобы никто больше не нашёл. Он и сгребает, Алиса молчит, лишь съёживается вся под его руками, становится ещё меньше, чем была. Эта простая реакция разбивает его.       Он сползает на пол. — Ну дурак я! Дурак! Алиска, прости ты, я тебя больше жизни!.. Никого так не любил, не злись, не плачь! Да ударь лучше, я сам щёки подставлю. Ну же, вот я, бей!       Он сажает Алису на край кровати и отнимает тонкие руки от лица. Он заглядывает в глаза побитой собакой, от былого вида и следа нет, он сейчас жалок и слаб перед ней. Он берёт её ладошку и самолично бьет по щеке, пару ударов она находится в прострации, но на третьем глаза её расширяются и она одёргивает ладонь. Муха в колени её головой падает, он плачет, чего не делал лет десять? двадцать? никогда?       Алиса правда ангел. А может, просто дурочка. Она целует его в макушку, гладит по волосам, пока он не успокоится. Она сползает на пол, обнимает его, со стороны они выглядят нелепо, как из долгих и тягомотных романов Достоевского. Как раскаявшийся убийца и добросердечная проститутка. Как совершенно неподходяще подошедшие друг другу люди. — Алиса, не молчи ты на меня. Не молчи, — руки его ложатся на полуобнажённые плечи, а глаза находят наливающийся синевой засос.       Он вцепляется в волосы, тихо воя. Тут уже Алисе приходится ловить его руки и держать, не давая навредить. Она словно заново попала в жёлтый дом — Муха создаёт впечатление глубоко больного человека при всей своей силе и агрессивных выпадах. Он вдруг вскакивает и хватает оставленное на крючке пальто, кидает ей в руки белую шубку. — Я знаю, что нам надо. Точно тебе говорю. Оденься, я покажу тебе.       Недоверчиво она застёгивает пуговички и надевает перчатки, а Муха уже лезет в окно, исчезает ненадолго, потом заглядывает обратно и тянет руки к Алисе: — Давай сюда, ну же!       И они действительно уходят из кабака по карнизам, как он и обещал, только не от полицейских и даже не от друзей. Алиса осторожно переступает по шатким мосткам, и где-то её аккуратно переносит Муха, пронося над пропастью этажей между зданий. Они уходят от себя прежних или от былых отношений недодрузей-недородственников? А была ли разница и был ли в этом всём смысл? — Иди ко мне. Ложись.       Их конечная точка — одна из крыш, ничем не примечательная для Алисы. Муха вдруг ложится на голую черепицу и съезжает вниз, она только ахнуть успевает перед тем, как замечает чуть ниже выступающие вертикально доски, ограничивающие скат. Муха упирается ногами ровно в этот скат и заводит руки за голову, а голову запрокидывает к ней.       Неуверенно, но она решается и осторожно съезжает к нему. — Я же сказал, что поймаю, — Муха улыбается по-детски счастливо. — Держу тебя.       Она пробует расположиться поудобнее на холодном и скользком откосе, но её отвлекает протянутая рука. — Вот, смотри туда.       Она хочет было попроситься уйти с крыши, но замирает, проследив глазами за направлением руки. — Вон Исаакий, — тычет пальцем Муха, — а вон Адмиралтейство. А вон... — Музей Фаберже, — заканчивает она за него.       Никогда до этого она не видела Петербург с такой стороны. Исаакиевский собор величественно и одиноко стоит, укутавшись в снежное одеяло и наблюдая за ними в ответ.       Муха кладёт руку ей на талию, пододвигая ближе к себе. "Так безопаснее и теплее," — думает Алиса, разглядывая ночной город. И не так страшно, когда смотришь на Петербург не в одиночку. — Тебе нравится? — вид, хочет добавить он, но оставляет вопрос вертеться на ветру ещё одной снежинкой. — Когда смотришь отсюда, непонятно, падают ли маленькие звёзды, или это всё небо в снежинках.       Алиса ничего не говорит, вместо этого переплетает свои пальцы с чужими и запоминает каждый миг зимнего вечера.       И тогда Муха затыкается, он молча разглядывает её, чувствуя, как под щекой тает снежок и проступает черепица. Снежинки оседают на её волосах и остаются нетающим венком, одаривая зимней короной. Коронуя. Возводя на престол королевы зимы. Декабрьская нимфа приручает его гнев, и он готов ластиться к её рукам, покорно примущий и похвалу, и наказание. Лишь бы только расправились с ним её рукой. — Я люблю тебя, как снежинки любят зиму.       Муха нависает над ней, загораживая поток снежных крупиц. Он точно колеблется, но потом резко наклоняется, впиваясь в губы поцелуем грубоватым и чувственным, как он сам. В этот раз Алиса уже не пугается. Зверь внутри него довольно урчит и бьёт хвостом. А она лишь стаскивает тоненькую перчатку, чтобы прикоснуться к его щеке не в грубом, вовсе наоборот, трогательно-нежном жесте. И он накрывает маленькую ладошку своей рукой, прижимая ещё теснее.       Матвей долго ищет её среди посетителей кабака, прежде чем понимает, что это бесполезно. Свирепый тигр втягивает когти и сворачивается вокруг Алисы полосатой грелкой.

***

      Это глупая история, даже банальная. Ничего необычного в том, что девушки боятся крыс. Граф тот ещё пасюк, но Алиса с детства дружит с грызунами и не боится его. Она решает добраться до старого судового журнала корабля, и узнав, что тот выкинули за ненадобностью куда-то вниз, только ворчит и отважно ступает на ступеньки трюма.       Любопытная по природе, она с фонарём над головой разгоняет густую тьму. Чего только не таит трюм заброшенного корабля! Она находит картины в массивных деревянных рамах, кубки из рогов каких-то животных, с досадой видит изящную статую с отколотой рукой, наступает и тут же отпрыгивает от шелестнувшей прижатыми страницами книги. Книги ей жалко, она сострадательно наклоняется над распростертыми обложками, "Жюль Верн", "Даниэль Дефо", "Эдгар Аллан По" — читаются потускневшие буквы. Алиса находит и труды Монтескье и Дидро, работы Вольтера и сборник сонетов Шекспира. Она с жалостью поднимает их с пола, собирает на ящики стопками, подальше от грязи. Журнала здесь нет, но он рядом, Алиса уверена. Какой-то колченогий стол беспомощно лежит кверху брюхом, наполовину прикрытый посеревшей тканью.       Из-под парусины торчит раскрытая и переломленная в корешке книга, "...вой...нал" — читается на видимом участке, и Алиса уверена, что там не "Война и мир". Что-то мелькает на периферии зрения и она прищуривает глаза, решая приподнять край материи. Не успевает даже дотянуться — огромная крыса бросается из-под тента и только голый хвост блестит, исчезая за картинной рамой.       Алиса в миг оказывается на горе ящиков, сваленных у входа, не осознавая того, что верещит во всё горло.       Граф заваливается в трюм с ножом, подумавший было, что ему послышалось. Он смешон в повязанном на бёдрах переднике и с полотенцем на плече, но Алиса просит о помощи чуть не плача. Он снимает её с пирамиды ящиков и выводит наверх, а Алиса испуганно жмётся к нему и переспрашивает, не поднимутся ли крысы за ними в жилую часть. Впрочем, стоит ей услышать заверения, что крысы не пойдут выше, она тут же просит его спуститься обратно — забрать журнал с перевёрнутого стола под парусиной.       Граф отводит её на камбуз и уходит в глубины корабля на поиски — и чего ей приспичило? — затёртого выцветшего журнала. Он действительно находит журнал и приносит наверх, но запрещает Алисе даже прикасаться к нему и обещает сжечь. Неизвестно, как долго по нему бегали эти разносчики чумы, а страницы так погрызены, что она всё равно не прочтёт и половины. Алиса протестует и настаивает на том, что хочет прочитать записи капитана, даже хватается за обложку, но Граф на это лишь побледневшими руками вырывает записи у неё из рук и бросает в топку, а сам тащит Алису к проруби.       Смешав воду из проруби с кипячёной в нужной пропорции, он долго и бережно отмывает её руки, тщательно намыливая и ополаскивая, и ещё одна кастрюля закипает на печи, если этой случайно не хватит. — Ты же, вроде, книжки читаешь умные, — отчитывает её Граф, проходясь мылом между пальцами, собирает пару золотых колечек в передник и, протерев насухо, откладывает на стол в сухой тряпице, возвращаясь к рукам. — Неужели нигде не написано про чуму в Европе? Или ты такая самоуверенная, что тебя зараза стороной обойдёт? — Я бы читала журнал в перчатках! И ничего бы не произошло! — Алиса возмущается, но руки не одергивает, наблюдает за его действиями, сжавшись на узкой скамейке. — Если что, я бы переворачивала страницы платком или другим листком бумаги. — И кто из нас больше учёный? — топорщит усы в недовольстве Граф. — Так бациллы же живут по полгода на таких вещах! Твоя идея точно не сработала бы. И чего тебе вообще дался этот журнал? — Просто...       Алиса задумывается. Для чего она так отчаянно вцепилась в эту идею с бортовыми записями капитана? Зачем хотела узнать, откуда и куда плыл корабль? Какие грузы он перевозил? Что писал капитан о своих чувствах и о команде? — Просто слышала байку? — усмехается Граф и рассказывает ей морские истории про корабли-призраки, загадочные исчезновения экипажей, русалок, чарующим голосом заманивающих моряков на скалы.       Он не отрывается от готовки, но красочно размахивает руками и изображает то волны, то рыбу-парусник, то мурену, соблазняющую молодых пиратов.       Граф на корабле за кока, и сковородки с ножами то и дело прыгают у него в руках, точно дрессированные, а Алиса видит процесс приготовления нехитрого ужина впервые в жизни. Она заворожена кухонной магией и даже просит дать ей что-нибудь. Граф смеется, но достает нож и деревянную доску, вручает ей несколько морковок и показывает, как нарезать её кубиками.       Выходит не идеально, кубики напоминают трапеции и треугольники, но Алиса по-настоящему рада, что делает что-то руками и приносит пользу, а не просто гостит на корабле.       Покончив с обычными блюдами, Граф вытаскивает с полки старую распухшую поваренную книгу, и Алиса убеждается, что не все книги отправились в трюм. — Что хочешь готовить? — Рождество же, — хмыкает он, доставая с полок муку. — Значит, самое время для крокенбуша.       Алиса с любопытством наблюдает за ним, суёт нос во все миски и так и лезет под руку. — Я не знаю такого блюда, — заглянув в пакет с мукой на вдохе, Алиса вдыхает и муку, и тут же чихает, пока Граф хохочет и пододвигает книгу поближе к ней, чтобы Алиса диктовала, что делать дальше.       Сам он пускается в историю создания этого угощения. — Вообще, это свадебный торт, а не рождественский, — замешивает тесто Граф, поглядывая иногда в книгу. — В Англии у простых людей не было денег на пышные торты, потому на свадьбу пеклись просто сладкие булочки. Их выкладывали горкой, а молодожены должны были поцеловаться над ними, чтобы подтвердить, что будут вместе и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, и в здравии, и в болезни. Позже гости разбирали эти булочки, и тем самым как бы растаскивали неприятности и беды, которые могли вырасти перед новой семьёй.       Он рассказывает ещё многое, Алиса слушает затаив дыхание и только глазами восторженно хлопает. Граф видит это и всё больше раскрепощается. Когда Вяземская находилась в их компании, ему было неловко за свою необразованность. Он завидовал тому, где она бывает и с кем имеет знакомство, что так просто может общаться с людьми, и близко не стоящих её внимания. Как может сын кухарки вот так вести с аристократкой беседу?       Но сейчас с Алисой так легко и просто, что он наслаждается каждой минутой. И испытывает истинное удовольствие, когда выясняется, что Алиса знает не всё. Он делится этой незамысловатой историей про булочки и кондитера, который так возмутился беспорядочной формой блюда, что переработал его в торт. Ему приятно видеть её восхищение и изумление.       Он поливает готовое блюдо карамелью. — Вуаля! Последние штрихи, — он достаёт мешочек с сахарной пудрой, чтобы придать иллюзию снега верхним шарикам, и уже не удерживается сам — чихает.       Алиса хихикает. — У тебя на усах пудра. — А у тебя на губах, — парирует он и чувствует, что голос некстати дрожит.       И наклоняется к ней, неожиданно в том числе для самого себя.       Губы у неё сладкие от пудры и такие мягкие, что ему кажется, будто мягче в его жизни ничего не было. Алиса привстаёт со скамьи, подаваясь навстречу поцелую, и Граф вспоминает недавний рассказ о свадебном торте. Смешно, они и вправду как жених и невеста.       Алиса хочет было отстраниться, но он берёт её за плечи. Миг — и он уже перед ней, по другую сторону стола. Алиса стоит перед ним, и он только сейчас замечает, что они почти одного роста. Это удобно.       Руки осмелевше прохаживаются по чужой фигуре, за талию притягивают вплотную, и пока одна рука продолжает держать её, вторая поднимается к затылку, чтобы потянуть за волосы и заставить девушку приоткрыть рот. Алиса ахает, и он нагло этим пользуется, углубляя поцелуй.       Она легче, чем он мог представить. Граф прижимает её было к стене, стягивая с тощих плеч шубку, но Алиса так сладко отвечает ему и кладет руки на щеки, что он решается подхватить её, прижать к себе покрепче. Стол находится с лёгкостью, и благо, его длины хватает, чтобы рассадить двадцать человек, они занимают противоположный край от того, где готовили буквально полчаса назад, без риска испачкать одежду в муке и крошках.       Конечно, опыта у него побольше, но как же она нежна! Алиса сбрасывает с его плеч жилетку и расстёгивает пуговки на рубашке, он не теряет ни секунды, сдирая передник одной рукой и опираясь на стол другой. Вот так, для удобства приспустить брюки и... — Боже!       Ооо, как же плотно и нежно обхватила она его своими стенками, как чувственно она пульсирует и сжимается! В этот миг он чуть было не кончил. Граф приникает к ее губам, грубо кусает, тут же зализывает языком, ласкает и наказывает, а Алиса только стонет и притягивает его ближе, стремясь обхватить поджарый торс ногами. За стоны он поощряет её участившимися толчками, и она вцепляется в его плечи, запрокидывая голову и жмурясь. — Крошка, — он весь вздрагивает и снова впивается ей в губы, оставляя семя на внутренней части бедра.       Алиса еле слышно хнычет ему на ухо, и Граф опускает огрубевшие подушечки пальцев на нежный участок. Оглаживает бусину клитора и двумя пальцами входит в её лоно, настаивается на прежний ритм, большим же продолжает играть с чувствительным комочком плоти. Глаза у Алисы на мокром месте и стоит ей жалобно всхлипнуть и посильнее сжать ноги, он чувствует, как её стеночки обхватывают пальцы в финальном приступе удовольствия. Обессиленная, она падает лопатками на жёсткий стол, закрывая лицо ладонями. Граф вытирает пальцы насухо платком и ложится сверху, прижимаясь к её груди.       Когда оргазменная нега спадает, он сажает Алису на край стола и нежно целует влажные веки, баюкает в объятиях и до чёртиков собой гордится. Чувства распирают грудную клетку, и если Алиса стыдится преступленных границ, ему ни капли не жаль ни того, что произошло, ни того, что он чувствует.       Теперь он распробовал её. Теперь Алиса должна всецело принадлежать ему. Граф тот ещё жадина и не хочет делиться. Она — его сладкая карамелька, на губах остаётся привкус её кожи, и он готов вылизать её с ног до головы, но не отпускать, только не отпускать из этой комнаты! Даже наверх, к остальной команде, даже на верхнюю палубу, к солнцу.       Только здесь и только с ним. — Ты на вкус как карамель с крокенбуша, — шепчет он ей на ушко, заставляя Алису покраснеть.       Граф не согласен делиться этой девчонкой ни с кем на свете, даже если ему переломают все пальцы. Его волчьи челюсти даже не клацнут, перегрызая шею тем, кто посмеет к ней прикоснуться. ***       Жадность. Похоть. Гнев. Гордыня.       Avaritia. Luxuria. Ira. Superbia.       Буквы собираются в одну надпись. Одно клеймо, коим Вяземская пометила каждого в их банде.       Не Матвея.       Матвей чистый и непорочный. Он заблудший ягненок в этом притоне для диких животных. Он не грешник. Он — еmitas, ангельская душа. И с ним она действительно сбежала бы во Францию.       Матвей не вписывается в общую картину, он стоит в стороне от остальных, погрязших в своих грехах так глубоко, что уже не выплыть. И он даже не подозревает о том, где бывает Алиса и что делает с каждым из них. С Матвеем она невинно держится за руки и стесняется, когда он впервые тянется поцеловать её. Впрочем, она прекрасно видит те ревнивые взгляды, которые бросают остальные.       Четыре пары рук забирают её от Матвея, четыре пары глаз внимательно следят за её передвижениями по кораблю и городу, четыре мужчины ищут встречи с ней в каждую свободную минуту.       У Алисы самая бдительная охрана, и это не про слуг в отцовском имении. Кое-кто ещё бережёт её от любых невзгод.       Алиса кроликом скачет по палубе замершего фрегата, не чувствуя даже тени опасности. Белый кролик спокойно спит, свернувшись в грешном кругу медвежьих объятий обжоры, львиных лап неисправимого гордеца, змеиных колец алчности и полосатого тигриного гнева. И Алисе Вяземской хорошо.       Белый кролик ничуть не святоша. Она — самый главный грех.