We Are the People

Декабрь. Пусан. Только начинается утро. Не спавшие всю ночь друзья. Слишком рано для того чтобы приехать на море. Слишком. Но сейчас становится всё равно, когда Ёнджун выходит из украденной ночью легковушки его папы. Затем кидает рюкзак на холодный песок, следом и куртку. За ним все повторяют, делают также. Бомгю притормаживается, когда видит как старший сразу же прыгает в море. Кусок его дыхания застревает где-то между лёгкими и горлом. Как будто он один ещё не понял, что происходит. — Давай! — кричит кто-то сзади, кажется, Кай. Голос срывается, в нём дрожит волнение или холод. Или всё сразу. Тэхён уже босиком, бежит, не оглядываясь. Субин идёт последним, молча, руки в карманах. А на лице улыбка. Бомгю всё ещё стоит. Только сейчас задумался — если они каждое лето ехали на море, то почему они сейчас тут, в декабре? Снимает кеды, носки. Не думая идёт. Первые секунды в воде — ад, затем тело немеет, и кажется, можно даже остаться. Все уже в воде. Визжат, смеются, кричат, машут руками. Ёнджун уже по грудь в воде, откидывает голову назад и смеётся. Настолько громко, что чайки вспугнуто срываются с волнореза. Кай и Тэхён плескаются рядом, как дети, гоняются друг за другом, с визгом смеются. Их руки красные, словно обожжённые. Субин — в стороне. Стоит по колено, склонив голову. Вода кружится вокруг него, как будто живая. Бомгю дрожит, не может понять: от холода или от чего то более сокровенного. Он окунается. На секунду. Мир исчезает. Под водой нет звуков. Только боль в груди и глухой гул в ушах. Он выныривает с криком — все смеются. Кто-то бросается на него, кто-то обнимает. Смех, кашель, визги. Хюнин задирает Субину капюшон, и тот впервые улыбается. Кто-то чихает. Кто-то клянётся, что простудится и умрёт. Кричат наперебой, друг друга не слышат совсем. Так живут. Впервые за долгое время — по-настоящему. Мороз жалит кожу, но внутри — жарко. Сердце, кажется, бьётся в каждой клетке тела. Именно в этот момент Бомгю думает: «Вот оно. Вот так должно быть».

Уже лето.

Невыносимо жарко. Слишком поздно, чтобы быть на море. Слишком странно, быть тут впервые одному. Бомгю поднимает голову с песка, смотрит на оранжевую полосу где то вдалеке. Слеза сразу же скатилась с щеки, намочив и без того мокрый песок. Море перед ним — всё то же. Но ни криков, ни смеха. Только чайки, которых никто не пугает. Он уже час смотрит на море. Словно надеется, что оно вернёт их всех назад. Но никто не выходит. Он не двигается. Просто смотрит вперёд, пока не замечает плоский, серый камень — точно такой, какие они бросали когда то по лужам, соревнуясь, у кого больше прыжков. Он поднимает его, сжимает. Пальцы помнят форму. Он зажмуривается и резко бросает. Камень летит. Один отскок. Второй. Потом тонет. И будто издалека, но внутри него. Голоса. Детские, такие знакомые. Такие, как были когда то в осеннем Сеуле, в хмуром районе. Там, где всегда пахло бетоном и свежевыкрашенными стенами. Бомгю держал телефон в руке, будто это спасательный круг. Стоял у стены школьного двора, всё слишком шумно, слишком незнакомо. Он делает вид, что проверяет время, но на экране — старая фотография: трое мальчишек на фоне гор в Тэгу. Один из них — он сам. Ему одиннадцать. Всё незнакомо. Даже воздух. — Эй! — кто-то кричит. Бомгю поднимает голову. Парень в серой толстовке и с ярко-красными кроссовками подходит быстро, как будто спешит. — Ты приезжий, да? Не видел тебя тут — спрашивает, не дожидаясь ответа. — Пойдём! Нам как раз не хватает одного. Бомгю моргает. — Куда?.. — Футбик! — улыбается тот. — Два на два. Ты со мной будешь. Он не дожидается согласия, хватает Бомгю за рукав и тянет за собой. У того даже не хватает времени отказаться. Ему тепло от руки и страшно — но не неприятно. На поле уже кто-то свистит. — Субин! — кричит мальчик. — Вот, нашёл! Субин стоит в центре, со свистком на шее, как будто это настоящий турнир. Он смотрит на Бомгю, кивает коротко. — Надеюсь, ты не боишься проигрывать. Мы тут серьёзно играем. — Я… попробую. — Зовут-то как? — оборачивается тот, кто привёл. — Бомгю. — А я Ёнджун. Пошли, партнёр. И Бомгю пошёл. А затем и не заметил, как полтора года прошло. Весна. Лужи. Те же четверо мальчиков рядом с Бомгю. Бомгю уже тринадцать. И он до сих пор не понимает, как эти разношёрстные парни в возрасте от 12 до 14 лет могут быть так дружны. Кай — первый кто бежит по кромке воды на тротуаре, намеренно брызгая всех. Смеётся так громко, что на их компанию оборачиваются прохожие. Но ребята только сильнее улыбаются. Тэхён где то рядом с ним, идёт следом, но не спешит. Носом уткнулся в капюшон, руки в карманах. Смешок. Субин — впереди. Он как-то без слов задаёт ритм — куда свернуть, где остановиться, когда перебежать дорогу. И все невольно слушаются. А Ёнджун рядом с Бомгю. Его кроссовки в грязи, щёки красные от весеннего ветра, голос громкий, живой. Шутил, рассказывал смешные и неловкие истории, копировал своих друзей и все смеялись. Он задирает голову к небу, щурится. Потом вдруг говорит: — А ты когда-нибудь думал, что мы будем делать, когда вырастем? Бомгю моргает. — Ну… нет. Ещё рано вроде. — А мне кажется — не рано. Уже всё как будто быстро идёт. Лето — и нет его. Осень — и зима. Потом раз — весна, и снова лето. Он не говорит это грустно. Скорее — задумчиво, все ещё ярко и живо. — Мы будем всё так же гулять? — спрашивает Бомгю. — Через пять лет. Ёнджун смотрит вперёд на своих друзей. Улыбается. — Конечно! Бомгю улыбается в ответ. Тихо, про себя. И в такие моменты кажется, будто всё будет вот так — всегда. Кай первым срывается с места, сбивает ногой весеннюю лужу, и вода летит фонтаном. Он визжит от восторга, будто уже лето, будто не промок до колен. — Кто последний — тот мокрый носок! — кричит он и несётся вперёд. Тэхен фыркает, но потом вдруг резко бежит за ним. Его наушники болтаются на шее, ветровка развевается, волосы падают на глаза. Он не улыбается, но видно — ему хорошо. Субин остаётся спокойным, как всегда. Он идёт своей походкой — чуть медленной, уверенной. Подбирает с земли палку и, на ходу, чертит ею по бордюру, как будто рисует какую-то линию, которую должен перейти только он. Ёнджун на ходу задирает капюшон на голову Бомгю, тот спотыкается и почти падает. — Эй! — смеётся Бомгю, выпрямляясь. — Нечего витать в облаках, партнёр. Смотри, весна пришла. — Она пришла давно, ты просто не заметил. И они бегут вперёд — за остальными, по лужам, по улице, где воздух пахнет мокрым асфальтом и цветущими деревьями из соседнего двора. Смеются, кричат, спорят, кто быстрее, кто сильнее, кто сегодня выиграет в карты. У кого в рюкзаке больше сладостей. Кто украдёт последний зефир у Субина. Проходят мимо ларьков с напитками. Задерживаются у автомата с газировкой, толкаются в очереди за жвачкой, делятся наугад — кому попадётся клубничная, кому мятная. Мир — как будто застывший в этом дне. Всё настоящее: шнурки, развязанные и болтающиеся по асфальту, влажные подолы курток, чьи-то мокрые следы, смех, что растворяется в воздухе. Они только становятся подростками. И кажется, впереди — ещё вечность. Потом прошел ещё год. Они стали взрослее, но всё равно остались теми, кем были. Лето, закат. Пятнадцатилетний Ёнджун ведёт по очереди свои друзей на крышу своего дома, затем поднимается и сам. — Осторожно, не зацепись, — старший посмеивается, помогая Тэхену взобраться. — Тут что, кто-то живёт? — хмурится Кай, глядя на старое кресло в углу и пустую банку от газировки. — Это моё место. Иногда сижу тут. — Один? — уточняет Бомгю. — Ага. Когда дома скучно. Садятся кто как: кто-то прямо на бетон, кто-то на куртку. Над ними — розовое, ленивое небо. Под ними — шумный город. — У кого чипсы? — спрашивает Тэхен. — Я взял, — говорит Субин и кидает пачку ближе к центру. Минуты идут. Никто не спешит говорить, но и молчание не давит. — Прикиньте, — вдруг говорит Кай, — если бы мы были не друзьями. Просто мимо друг друга прошли. — Ну, ты бы точно прошёл, — фыркает Ёнджун. — Вечно где-то в облаках. — А ты бы достал кого-нибудь на первом же знакомстве, — добавляет Тэхён. — А я бы всё равно всех нашёл, — вдруг говорит Бомгю. — Не знаю как, но нашёл бы. Никто не шутит. Молчат, но уже с другими лицами. Солнце уходит за дома, а в воздухе висит что-то важное, хоть и не сказанное вслух. Потом спустились как то. И всем было так хорошо тем маем Через пару дней они снова встретились. Субин случайно заметил Тэхёна — тот ехал по двору на старом, скрипучем велосипеде, c леденцом во рту и лицом, устремлённым вперёд, как будто бы гнался за чем-то важным. Субин окликнул, и Тэхён нехотя затормозил. Потом — со вздохом — согласился катить велик к его дому: «Ладно, бери свой, только быстро». К вечеру они собрали всех — не сразу, с остановками, с “сейчас поем и приду”, с “да я ищу кеды, найду и выйду”. Но в итоге собрались. И никто никуда не спешил. Время стало тянуться сладко и медленно, как газировка, пролитая на асфальт. Катались до ночи. В мае темнеет позже, и ночь ощутили не сразу. Резали колёсами вечерние лужи, соревновались, кто дольше сможет ехать без рук, выкрикивали странные прозвища друг другу. Ёнджун гнал быстрее всех, как будто что-то пытался догнать — или от чего-то уехать. Хюнин рассказывал анекдоты, которые никто не понимал, но все всё равно смеялись. Тэхён всё время ехал сбоку от Субина и, как бы случайно, заезжал в него колесом. Субин ворчал, но не злился. А Бомгю ехал немного позади. Смотрел на всех — и будто бы пытался запомнить. Как в глазах видна свобода и счастье. Как развеваются волосы. Как кто-то поёт вслух, совсем не в такт. Как вечер накрывает город с головой, как начинают зажигаться редкие окна в домах. Им было по четырнадцать. И это был пик их дружбы. Пока — небо. Велосипеды. Пятеро. И всё, кажется, навсегда хорошо.

***

И наверное, Бомгю может сказать, что это лучшее лето. Даже если прошло меньше половины лета. Даже если июль и слишком душно. Зато он счастлив. В этом июле они успели всей пятеркой искупаться в реке с заброшенного пирса, запрещенного для купания. И Субин потом серьёзно читал правила поведения у воды, а потом сам поскользнулся и упал. И Ёнджун принёс всем по мороженому, растаявшему за три минуты. А Кай поймал бабочку, посадил на руку и сказал: «Запомните момент. Вот этот». Бомгю действительно запомнил. Но не бабочку. Он запомнил, как Ёнджун откинулся на спину, закинув руки за голову. Как морщил нос от солнца. Как скинул кепку, и волосы у него встали торчком. И Бомгю тогда подумал — «вот бы уметь рисовать». Почему-то именно в тот момент. Он думал, что это просто радость. Просто лето. Просто дружба. Наверное, так и должно быть. Когда солнце пошло на закат, они медленно начали расходиться. Кто-то сказал, что нужно домой — якобы ужин, якобы завтра рано вставать. Хотя все знали: никто не спешит. Они шли по району вразнобой, кидали камушки, пинали бутылку. Один за другим исчезали в подъездах — «пока», «до завтра», «пишите, если что». Бомгю с Ёнджуном остались вдвоём. Шли молча. Дома уже маячили впереди, но оба, кажется, нарочно сбавили шаг. Ёнджун пнул камень, тот сразу же укатился слишком далеко, чтобы пнуть ещё раз. — Тебе нравится это лето? — Ага. Очень, — ответил Бомгю. — А тебе? — Не знаю, — усмехнулся тот. — Иногда кажется, что слишком быстро всё идёт. Как будто… не успеваю понять, что вот оно — хорошее. Понимаешь? Бомгю кивнул. — Понимаю. Они прошли ещё немного. Ёнджун дотронулся до забора — ладонью, как бы невзначай. — Знаешь, если бы можно было выбирать, где застрять навсегда… я бы, наверное, выбрал вот сейчас. Он не смотрел на Бомгю, говорил будто себе. — Ну, или почти сейчас. Чуть раньше, когда мы у реки были. Когда ты в воду упал. Бомгю фыркнул, вспомнив. — Это Субин был. — Да? Хм. Ну, тогда ладно, — усмехнулся Ёнджун. Они дошли до поворота. Молчали немного, стояли под жёлтым фонарём, как под прожектором. — Спокойной, — сказал Ёнджун, и, отходя, всё же глянул через плечо. — Завтра пойдём куда-нибудь. Вдвоём? Бомгю кивнул. Он не сказал «да», не сказал «хочу» — просто кивнул. Этого хватило. Потом он остался один, и долго ещё стоял, глядя на пустую улицу. В груди что-то тянуло — тихо, будто он чуть-чуть скучал. Хотя вот только стояли рядом. И они встретились. На следующий день, ближе к вечеру. Без особых слов, без планов. Просто — пришёл один к другому, и всё стало понятно. Гуляли долго, не спеша. Не столько шли куда-то, сколько были. Прошли мимо старой стройки, где раньше все лазали по ржавым балкам. Там уже всё огородили, заколотили фанерой, но запах сырого дерева остался. Бомгю сказал, что теперь это выглядит как тюремный дворик. Ёнджун засмеялся: — А ты, похоже, кино насмотрелся. — Прямо в душу заглянул, — с ухмылкой ответил Бомгю. Потом зашли в магазин — купили по газировке и по какой-то ерунде, вроде чипсов и мармелада. Ёнджун выбрал те, что Бомгю терпеть не мог, но тот всё равно ел. — Ты как будто в магазин собирался, а не гулять. — А это и есть мой способ звать гулять. Через еду. Они пошли вдоль домов, где на балконах висели чужие простыни, трепыхаясь от ветра, будто знамёна. — Сегодня не так жарко, — сказал Бомгю. — Угу. Лето наконец вспомнило, что оно должно быть приятным, — усмехнулся Ёнджун. Они дошли до старой бетонной ограды, за которой был пустырь, где когда-то стояли качели. Присели прямо на край, ноги свесили вниз. — У меня теперь почти нет домашних, — сказал вдруг Ёнджун. — Могу гулять хоть всю ночь. Прикинь. — Завидую. У меня ещё мама спрашивает, где я. Как будто я исчезнуть могу. — Ну… — Ёнджун откусил батончик и посмотрел на него. — А если исчезнешь — скажи хотя бы, ладно? — Угу, напишу на асфальте мелом. “Ушёл. Приду, когда солнце станет квадратным”. — Это поэтично. Хотя и странно. Тебе бы книжки писать. — Ага. Только кому они нужны. — Мне были бы, — бросил он, и потом быстро перевёл тему. Рассказывал о забавных моментах, пока Бомгю отсутствовал или о том, чего он не замечал. хотя был рядом. Во дворе эхом отдавался их звонкий смех, заполняя воздух радостью и их улыбками. То лето было поистине самым лучшим для всех их, и Бомгю только в октябре начал понимать, как скучает по тому беззаботному времени. Но и в том октябре осталась та самая беззаботная часть. Иначе почему прямо сейчас четверо парней ждут в маленьком, тесном туалете Тэхёна. Прогуливать уроки тоже надо уметь. Тэхён, как всегда, опаздывал — не потому что не хотел, а потому что забыл в каком именно они туалете и ему пришлось обойти почти каждый. Наконец он нашёл. — Ну ты и тормоз, — Субин сразу хлопнул его по плечу. — Я вас везде искал! — возмущённо зашептал Тэхён, отдышавшись. — В четвёртом был, в первом был, даже в учительский чуть не зашёл. — Надо было просто помнить, что мы всегда в этом, — лениво произнёс Кай, опираясь на стену. — Тут окно большое. Можно дышать. — И можно вылезти, если что, — добавил Ёнджун. Он всё ещё сидел на подоконнике, раскачивая ногой. — Ну что, пойдём? — План есть? — спросил Бомгю. Знал, что план есть, но нужно же узнать подробности, да ведь? — Конечно. Гениальный, как всегда, — Тэхён самодовольно поправил капюшон. — Мы выходим, как будто идём к медсестре. А потом — через боковую лестницу, вниз, и на задний двор. Там дырка в заборе. Всё просто. — Ты каждый раз говоришь “всё просто”, и каждый раз мы чуть не попадаемся, — пробормотал Субин. — Но ведь не попадаемся, — улыбнулся Ёнджун. И они пошли. Тихо, цепочкой, затаив дыхание и пытаясь не смеяться. Кто-то всё равно хихикал. Бомгю чувствовал, как сердце колотится — не от страха, а от какого-то глупого восторга. В октябре воздух был уже холодный, но на щеках было жарко. Они вышли за школьный двор. Где-то вдалеке всё ещё звучал звонок, слышно было, как учительница кого-то отчитывает за неприбранные учебники. А у них было своё утро — не по расписанию. Бомгю выдохнул и посмотрел на остальных. Все были здесь. Пока что. Дошли до маленькой закусочной за перекрёстком — туда, где всегда пахло маслом, где за прилавком сидела сонная женщина в фартуке, не задавала вопросов и продавала лапшу в пластиковых стаканах. — Пять, как обычно? — спросила она устало. — Угу, — кивнул Субин и сразу протянул деньги. — А ложки брать будете или опять пальцами? Все засмеялись. Они вышли и устроились на скамейке у старой автобусной остановки. Там почти не ездили автобусы, а лавочка была облупленной и кривой — но именно там когда-то Кай первым предложил “прогуливать как взрослые”. Ёнджун ел молча. Он сидел чуть поодаль, уткнувшись взглядом в вниз. На коленях у него лежала тетрадка, исписанная мелким почерком. — Опять учишь? — спросил Бомгю, зачерпывая лапшу. Ёнджун чуть заметно пожал плечами: — Просто читаю. Завтра контрольная по истории. — Мы же всё равно списывать будем, — вставил Кай. — Ну, вы — да. А я не могу, — усмехнулся он. — Меня и так в том году чуть не отчислили. — Отчислили? За что? — удивился Тэхён. — Ну, не отчислили, а хотели. За прогулы, за поведение. — Ты же нормальный. Просто… ну… у тебя настроение бывает. — Вот и пытаюсь теперь стать полностью “нормальным”, — хмыкнул Ёнджун и закрыл тетрадку. — Но с вами это трудно. Они опять рассмеялись. Смех катился по асфальту, растворяясь в прохладном осеннем воздухе. Казалось, он был слышен на весь пустой район. Бомгю смотрел на них всех — на этих ребят, с которыми он вырос, смеялся, падал в воду, царапал колени и делил жвачку. И вдруг ему стало тревожно. Как будто этот день — один из последних таких. Как будто следующий уже будет другим. Он не сказал никому. Просто снова зачерпнул лапшу и спросил: — А потом куда пойдём? — На крышу, — тут же ответил Тэхён. — Там сегодня свет красиво должен падать. Ёнджун поднял глаза и вдруг сказал тихо: — А потом домой. Мне ещё читать. А затем уже как то прошёл и ноябрь с декабрём. Промелькнули ветреные дни, рюкзаки, пахнущие мокрой тканью, и холодные пальцы, торопливо перебирающие кнопки телефона. Уроки стали длиннее, вечера — короче, а город — будто тише. Они всё ещё были вместе. Всё ещё собирались. Всё ещё смеялись. Но и учёба у Ёнджуна уже не казалась временным увлечением — он правда стал стараться. Иногда не приходил на встречи. Иногда уходил раньше. Но все знали — летом всё будет так же хорошо, даже лучше. Он всё ещё был. Всё ещё смотрел так же — чуть сбоку, чуть снизу, будто приглядывал. Бомгю замечал это, но ничего не говорил. Ему было достаточно, что Ёнджун хотя бы смеётся, когда они рядом. Да и всё казалось в порядке. Пока — в порядке. Снег выпал прямо в ночь перед праздником, будто специально под их планы. Не пушистый, как в открытках, — тяжёлый, мокрый, липнущий к капюшонам и щекам. Но всё равно — снег. Они договорились встретиться у Субина дома. У него был самый просторный балкон, старые гирлянды, которые мигали слишком быстро, и мама, что всегда приносила им по тарелке мандаринов и не задавала вопросов. Бомгю пришёл первым. Потом Хюнин, неся в пакете пластиковый торт с надписью «Счастья в новом году». Тэхён опоздал, и уже в дверях громко объявил, что подарил себе новый шарф и теперь чувствует себя счастливым. Ёнджун пришёл последним, в тишине, немного уставший, с глазами, полными какой-то своей зимы. — Ну что, — Субин включил гирлянду, и в комнате стало чуть-чуть праздничнее. — Считаем до двенадцати? Они не смотрели на часы, просто начали кричать: «десять! девять!» — и так до нуля, слишком громко, чтобы услышать реальный бой курантов. — С Новым! — кто-то кинул конфету в Бомгю. Кай обнял всех сразу. Тэхён закричал, что любит их, дураков. Кай зачем-то целовал подушку и говорил, что это на счастье. Ёнджун просто смотрел. А потом тоже обнял Бомгю — чуть дольше, чем остальных. Бомгю запомнил это. Тепло через свитер. Пальцы на спине. Молча. И снова — как будто ничего не было. Потом они вышли на улицу. Бродили по снежному району, бросались рыхлым снегом, говорили глупости. И были счастливы. Почти по-настоящему. Через час снова пришли туда, откуда встретились. Поздно ночью, когда кто-то притих за телефоном, кто-то задремал на полу, а кто-то ещё кушал — Бомгю и Ёнджун вышли на балкон. Там пахло холодом, старой пластмассой от гирлянды и чем-то еле уловимым — старым летом, возможно. Бомгю достал из кармана мандарин и начал медленно чистить. — Не хочется, чтобы всё менялось, — сказал он вдруг. Ёнджун стоял, опершись на перила, смотрел на снежный двор, где мерцали редкие фонари. — А оно всё равно будет, — тихо ответил он. — Захочешь удержать — не удержишь. Только сильнее потянет. — Знаю… Просто, пока все смеются, хочется верить, что так будет всегда. Ёнджун кивнул, не отводя взгляда. — Наверное, в этом и фокус. Смеяться, даже когда знаешь, что не всегда. Они замолчали. Где-то позади хлопнула дверь, кто-то вскрикнул от смеха, а с неба медленно падали снежинки — крупные, тяжёлые, как будто их тянуло к земле. Бомгю вдруг сказал: — Слушай, а если бы можно было загадать одно-единственное желание на весь год… — Я бы загадал, чтобы мы все не потерялись, — перебил его Ёнджун, и голос у него дрогнул едва заметно. — Даже если встретимся потом совсем другими. Бомгю хотел что-то сказать в ответ — но не стал. Просто протянул ему половинку мандарина. И этого хватило. Но потом всё как будто начало меняться.

***

Весна. Май. Экзамены. Кай и Тэхён сидели на школьной лавочке во дворе — уже привычное место их послеурочных встреч. Они знали, что Субин и Бомгю наверняка найдут их здесь, как и всегда. Вокруг шумело всё, кто-то торопился в класс, кто-то уже собирался домой. Но им было некуда спешить. Кай смотрел на Тэхёна украдкой, будто пытался поймать правильные слова, но молчал. Тэхён заметил этот взгляд и улыбнулся — чуть робко, чуть по-другому, чем обычно. — Ты думаешь, они скоро выйдут? — спросил Кай, кидая взгляд к школьному выходу. — Не знаю. Обычно Ёнджун самый медленный, — усмехнулся Тэхён. — А почему? — Учёба. Он старается. Не хочет, чтобы потом нас всех подвёл. Пока они говорили, за углом школы показались Субин и Бомгю. Субин нёс в руках рюкзак, а Бомгю щурился от солнца и потирал затылок — явно устал после уроков. Они сразу же заметили приятелей и подошли к ним. Минут через несколько к ним присоединился и Ёнджун — с книгой под рукой, слегка рассеянный, но рад видеть друзей. — Вот и все, — сказал он, садясь рядом с Каем. — Готовы к лету? — Скорее бы, — улыбнулся Бомгю. — Уже устал от этих экзаменов. Субин бросил взгляд на Ёнджуна и, немного по-дружески подтрунивая, сказал: — Ты у нас теперь серьёзный такой. Учёба важнее всего? Ёнджун пожал плечами и тихо ответил: — Пока да. Но лето — это совсем другое дело. — Не терпится, — вздохнул Бомгю. — Хочется просто забыть про всё и гулять. Их смех и разговоры плавно растаяли в теплом майском воздухе, обещая новые истории и приключения.

***

И лето их не подвело. Оно наступило быстро, словно ворвавшись вместе с ярким солнцем и вечерами, полными света. После долгих экзаменов они вновь оказались вместе — свободные, без забот и планов. Вечером пятеро друзей собрались у реки, где прошлым летом впервые почувствовали настоящую свободу. Кто-то принес гитару, кто-то надувал мяч. Ветер играл в их волосах, а вода лениво билась о камни. Ёнджун смотрел на них, и в его глазах снова загоралась та непритязательная радость, что была давно забыта среди учебников и лекций. Но ему уже шестнадцать, и он знает, что скоро снова осень, одиннадцатый класс и ещё одна пора экзаменов. Но сейчас это неважно. — Давайте сегодня без телефонов, — предложил Субин, улыбаясь и передавая гитару по кругу. — Да, ведь это — наше главное лето, — поддержал Хюнин Кай, ловко отбивая ритм на ладони. В этот момент Бомгю поймал себя на том, что смотрит не на всех сразу, а на Ёнджуна. В его сердце начало тихо пульсировать что-то новое — немного смущённое и совсем незнакомое. Но он отвернулся, стараясь не замечать это. Вечер медленно опускался на город, и друзья, как и год назад, были вместе — свободные, молодые, готовые впустить в свою жизнь любые перемены. Лето было тёплым и длинным, словно растягивалось специально для них — пятерых, уже не совсем детей, но ещё и не совсем взрослых. Они всё так же собирались вместе, смеялись, спорили, дурачились, но в их глазах теперь читалась новая лёгкая серьёзность — словно они только что начали замечать, что мир вокруг немного больше и сложнее, чем казалось раньше. На улице стало прохладнее, но это не мешало им гулять допоздна. Они шли по знакомым улицам, разговаривали о планах на будущее, делились маленькими тревогами и мечтами, которые уже переставали быть детскими. — Помните, как в прошлом году на этом же месте мы боялись осени? — Субин усмехнулся. Бросил взгляд на меняющийся цвет листьев. — Кажется, теперь у каждого свои причины волноваться, — тихо ответил Ёнджун. Но несмотря на это, они всё ещё были вместе. Всё ещё пятеро. Всё ещё друзья. В воздухе висела тёплая нотка ностальгии — как будто они старались в последний раз удержать ту беззаботность, что ускользала с каждым днём. Но они всё ещё те и дружба всё ещё та. Летние совместные походы, гулянки, разговоры. Всё также сбегали далеко в Пусан к морю, как и все прошлые лета. Также улыбались и любили. Но каждые их разговоры становились короче. И уже все понимали — это лето — точка невозврата. А в августе Бомгю впервые почувствовал ревность. Или что то похожее на неё. Они сидели на крыше, ветер чуть колыхал волосы, а город под ними казался огромным. — Знаете, — начал Ёнджун, глядя в сторону мерцающих огней, — говорят, что с появлением девушек всё меняется. — Ага, — подхватил Субин, — раньше думал, что это просто слухи. А теперь… как будто взрослеть начинают не только с экзаменами. — Я пока не понимаю, зачем нам это всё, — хмыкнул Тэхён, — но кажется, что скоро всё равно придётся. — Ну, не переживайте, — усмехнулся Кай, — девчонки — это как новая глава. Страшно и интересно одновременно. Бомгю отвёл взгляд, пытаясь поймать собственные мысли. Вокруг всё казалось таким же — тот же ветер, те же огни. Но в груди что-то сжалось и тепло стало тяжелее. Он вспомнил, как видел, как Ёнджун смеялся рядом с кем-то — с девочкой из их класса. Просто смеялся, но почему-то это задело Бомгю сильнее, чем следовало. А может, он просто боится, что с появлением девушки у кого то из них, поменяет их дружбу? Но пока ничего этого нет и они вместе. Вот, что главное. Лето медленно уходило, уступая место осени. Листья пожелтели, и прохладный ветер напоминал, что всё меняется — как и они. В воздухе повисло что-то новое — чуть больше тишины в разговорах, чуть больше расстояния между взглядами. Ёнджун всё чаще погружался в учебники, а остальные всё реже собирались всей пятёркой. И где-то там, среди новых ритмов осени, каждый из них понимал — им уже не вернуть ту лёгкость, что была в июле прошлого года. А потом, когда они впервые за три недели встретились все вместе Ёнджун резко признался в том, что позвал девушку на свидание. Ту самую девочку из класса, которую Бомгю заметил рядом с Ёнджуном. Они собрались в старом дворовом парке, на одной из тех самых лавочек, где всегда было место для разговоров обо всём. Осенний ветер шуршал опавшими листьями, и лёгкая прохлада как будто подчёркивала важность момента. Ёнджун посмотрел на друзей, потом глубоко вздохнул: — Ребята, я… я позвал одну девочку на свидание. Наступила тишина. Бомгю лишь слегка поднял бровь, Субин улыбнулся так, будто давно этого ждал, а Тэхён и Кай обменялись взглядами. — Это та из моего класса, — продолжил Ёнджун, стараясь не выглядеть слишком серьёзным. — Мы просто… часто разговариваем, и я решил рискнуть. — Ну, наконец-то, — пробормотал Субин, хмыкнув. — А то мы тут думали, что ты вечный ботаник. — Ха-ха, — улыбнулся Ёнджун, — может, и ботаник, но теперь ещё и парень. Бомгю долго молчал, сердце билось быстрее, будто он пытался понять, что именно вызвало этот странный холодок внутри. Он бросил что-то вроде: — Ну... это хорошо. Но слова прозвучали как будто сквозь туман — сам он едва их услышал. Почти всю прогулку он оставался тихим, изредка отвечая на вопросы, но мысли плотно кружились вокруг одного — а как теперь будет между ними? В голове будто мелькали картинки: Ёнджун смеётся с той девочкой, а он стоит в стороне. Казалось, что что-то меняется, и это «что-то» нельзя вернуть назад. Но даже в этом смятении внутри жил тихий огонёк — надежда, что, несмотря на перемены, они всё равно останутся вместе. Но всё становилось лишь хуже. Бомгю старался не обращать на это внимание, старался поддерживать друга, улыбаться ему, но ночами ему становилось тяжелее. В такие моменты инстинктивно он брал телефон и хотел написать Ёнджуну, но как только понимал, что тот на очередном свидании с, по моему, Чэвон, становилось всё ещё более больнее. Хотелось плакать, кричать и бить кулаками стены, но он просто лежал и успокаивал себя мыслью о том, что они будут видеться также как и раньше, и разговоры будут такими, какими и были до этого. Правда он понял. что обманывал себя такими мыслями, снова слушая о том, как Ёнджун хвастается своей новой девушкой. — Ребят, вы бы знали какая она милая, — Он говорил одно и тоже, но все относились с пониманием. Кроме Бомгю, который уже терпеть не мог такие разговоры. — Я вчера всю ночь не спал, потому что мы общались с ней по звонку, — Улыбка так и сияла на нём. Если бы старший так говорил о других вещах, то Бомгю бы тоже улыбался и искренне радовался за друга. Сейчас он не находит себе места, и выдавить улыбку вообще не получается. Таким темпом прошло больше месяца. И за это время виделись они все вместе раза два. Правда, Старший либо говорил о своей девушке, либо погружался в телефон, иногда улыбаясь. Но эти улыбки казались чужими, адресованными кому-то, кто не входил в их круг. Разговоры о новой девушке стали занимать место, где раньше были общие планы и шутки. Субин, который раньше был лидером для компании, теперь часто смотрел в сторону, будто пытаясь найти что-то, что ускользнуло. Иногда Ёнджун оправдывался, говорил, что совсем не забыл о ребятах, просто сейчас такие времена. Но все уже давно всё поняли. Но даже Субин перестал относится так тепло к нему. Начал больше уделять внимание другим парням. Тэхён тоже большую часть времени был занят. И как потом оказалось, у него появились новые друзья по интересам, которые увлекались спортом и музыкой. Это стало ему важнее и интереснее, и точно не его друзья детства. Субин, Кай и Бомгю были единственные, кто всё ещё посещал их места. Но втроём было совсем по другому. Не по родному. Они часто вспоминали втроём моменты из прошлого и Бомгю абсолютно каждый раз хотелось разрыдаться. Но как бы ему не было больно от поведения Ёнджуна и Тэхёна, больше было жаль их младшего. Кай был слишком близок с Тэхёном и наверняка, ему совсем несладко. Время шло, и за весь октябрь они виделись ещё меньше. Один раз. Казалось, всё стало хуже, чем можно было себе представить. В тот день они сидели на старой, пошарпанной скамейке в парке. Деревья вокруг уже сбросили листья, и ветер тихо шелестел в голых ветвях, словно подчеркивая их молчание. Субин пытался скрыть обиду за привычной маской спокойствия, но в голосе проскальзывала горечь: — Ты совсем отстранился, Ёнджун. Такое ощущение, будто тебе всё равно, что мы здесь, что мы — твои друзья. Холоден до невозможности. Это... неправильно. Ёнджун медленно поднял глаза. Взгляд его был усталым, словно он носил внутри груз, от которого невозможно было освободиться. — Мне тоже нужно личное пространство, — ответил он, почти не глядя в их сторону, — И вообще, хватит так цепляться за прошлое. Сказав это, он снова погрузился в телефон, печатая что-то молча, словно прятался за экраном от всего, что было здесь и сейчас. Вокруг них холодал октябрьский вечер, и казалось, что вместе с ним угасает и то, что когда-то связывало пятерых парней. После слов Ёнджуна наступила тишина. Субин смотрел на ребят, потом на опавшие листья. В душе у него разрывалась боль — как будто дружба, которую он хранил, ускользала навсегда. Он хотел что-то сказать, но слова не находились. Ёнджун же словно замкнулся в себе, избегая взгляда друга, боясь открыть раны, которые давно болят. На лице Кая читалась тревога — слишком явная и нестерпимая, словно он паниковал за будущее их дружбы, пытаясь удержать то, что уже медленно рассыпалось в руках. Даже Тэхён, который давно отдалился от их компании, мельком встретился взглядом с остальными, в его глазах вспыхивала вина за то, что он, казалось бы, тоже стал частью этого разрушения. Субин сжал губы, впервые в жизни ощущая не просто разочарование, а настоящий, жгучий гнев — гнев, направленный не на врага, а на тех, кого называл друзьями. Бомгю же сидел неподвижно, словно утонув в собственной подавленности. Слезы жгли глаза, и сердце сжималось от тоски, хотелось просто разорваться, убежать, но он оставался на месте — молчаливый и тяжело дышащий, будто боясь нарушить хрупкое молчание, в котором повисла их разбитая дружба. Прошёл ещё один тоскливый, в одиночестве ноябрь. С Ёнджуном они не виделись вовсе — лишь мельком замечали его вдали, рядом с девушкой, или в школе, где он тонул в бесконечных учебниках и густо исписанных тетрадях. Иногда они лишь небрежно махали друг другу рукой, словно давно знакомые прохожие, что когда-то были семьёй. После того вечера Тэхён старался проводить больше времени с друзьями, ходил по школе всегда вместе с ними, пытаясь удержать то, что ещё не рассыпалось окончательно.

***

3 декабря. 4:00 утра. Ёнджун впервые за три с половиной месяца поссорился с Чэвон. Он не знал, что именно вызвало эту ссору — то ли накопившаяся усталость, то ли скрытая тоска, которую он уже давно не мог спрятать. Но вот он сидит на скрипящей лавочке, на той самой, где они пятеро раньше проводили целые вечера — со смехом, спорами и жаркими разговорами о будущем. Холодный воздух щипал лицо, пальцы онемели от мороза, но внутри горело что-то другое. Неожиданное и дерзкое. Резко сорвавшись с места, он бегом направился домой. Ключи от машины отца давно уже не казались чем-то недоступным. Всё случилось будто автоматически: щелчок замка, дрожащие руки, рывок, и мотор загудел в ночи. Сначала он поехал к Каю. Потому что помнил, что он никогда не спит в такое время. Тот и правда не спал — сидел на подоконнике, жевал кислые конфеты, глядел на небо. — Ты совсем с ума сошёл? — спросил Кай, запрыгивая в машину, но глаза у него уже блестели — от предчувствия. — Мы едем, — коротко бросил Ёнджун. — Всех соберу. Как раньше. Следующим был Субин. Он не сразу понял, что происходит — вышел в шортах, в куртке, не застёгнутой до конца, с прищуром на лице. — Серьёзно?.. Зачем? — Просто сядь в машину, — устало выдохнул Ёнджун. — Пожалуйста. Субин сел. Дальше был Бомгю. Он выглядел сонным и разбитым, но, когда открыл дверь машины и увидел всех, замер. Ёнджун впервые за долгое время посмотрел ему в глаза — по-настоящему. — Едем, — сказал он. — Поехали, Гю. И когда, наконец, в старую легковушку сел последний — Тэхён, зевая и пряча руки в рукава толстовки, — Ёнджун включил музыку на полную громкость. Что-то из старого плейлиста — те песни, под которые они когда-то убегали от мира. Машина тронулась, скрипнув на повороте. Они ехали по пустому ночному городу, освещённому лишь уличными фонарями и неоном круглосуточных магазинов. Каждый в машине молчал в первые минуты, слушая, как музыка забирает их обратно в лето, где всё было просто. Все без слов поняли куда едет Ёнджун. Дорога слишком знакома. — Ты ведь помнишь, что у тебя нет водительских прав? — хмыкнул Субин, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то тёплое. — Я помню, — тихо улыбнулся Ёнджун. — Но я больше не хочу ждать, пока что-то вернётся. Хочу хотя бы попытаться. Бомгю сидел молча. Он смотрел в боковое окно, а его отражение в стекле казалось незнакомым. Но в груди что-то дрогнуло, когда он услышал эту фразу. И он тоже понял: всё может быть уже не так, как раньше — но сейчас, в этот момент, в этой машине, они вместе. Кай высунул руку в окно, ловя холодный ветер: — Ну, здравствуй, бессонная юность. Около 5:10 утра. На обочине вспыхнули яркие огни круглосуточного магазинчика — одинокого, почти нереального в темноте дороги. Неоновая вывеска чуть мерцала, и внутри, за стеклом, дежурный продавец скучающе листал журнал. Возле двери лениво покачивался автомат с напитками. Ёнджун резко свернул к магазину, и машина с глухим скрипом остановилась. — Что, заправка душевности? — усмехнулся Кай, уже вылезая, подтягиваясь. — Если мы собираемся мерзнуть на пляже, я хотя бы хочу горячий рамен, — пробормотал Тэхён, зевая. — А я хочу мармеладных червяков. Красных, — заявил Субин серьёзно, как будто это был выбор всей его жизни. Они заходят внутрь, и всё будто замирает. Полки до потолка, гудение холодильников, сладкий запах пластиковой еды. Бомгю идёт последним, вглядываясь в знакомые вещи: лапша, энергетики, жвачка с динозаврами — всё как раньше. На секунду он ловит своё отражение в витрине — уставшее, с тенью под глазами, но с тем же самым лицом, которое когда-то светилось в таких же ночах. Он улыбается. Почти. Через пару минут они выходят: кто с чипсами, кто с кофе, кто с рукой, полной дурацких сладостей. Ёнджун кидает пакет с лапшой в багажник: — На пляже разогреем. Будет наш личный ресторан. — Я не ем лапшу с песком, заранее говорю, — хмыкает Тэхён, садясь обратно. — А я съем даже с камнями. Мне всё равно, — отвечает Субин и смеётся так, что даже продавец у стекла удивлённо поднимает бровь. Около 6:00 утра. Они несутся по трассе. Музыка гремит в колонках — так громко, что всё дрожит, даже воздух. Фары выхватывают из темноты дорожные знаки, мокрый асфальт блестит, как зеркало, и над дорогой повисает лёгкий туман. В салоне свет от приборной панели мигает, создавая странную атмосферу, почти волшебную. — Помните, как мы два года назад сбежали ночью и пошли смотреть звёзды? — вдруг говорит Кай, вытягиваясь на заднем сиденье. — И потом Субина укусил комар, и он сказал, что это был знак с небес, — поддакивает Тэхён. — Я, между прочим, серьёзно думал, что у меня будет суперспособность, — бурчит Субин, но улыбается. — Ну ты и был нашим капитаном-комаром, — фыркает Ёнджун. Смех заполняет машину, и даже Бомгю, сидящий у окна, хихкает. Он смотрит в лобовое стекло: горизонт постепенно синеет, ночь уходит. И хоть внутри всё ещё болит, он знает — этот момент останется с ним. Вечный, как детская фотография, сделанная случайно. Они проезжают знакомые указатели. Пусан — всё ближе. И хотя между ними многое всё ещё не проговорено, сейчас это неважно. Сейчас они снова пятеро. Снова едут вместе, глупые, уставшие, со сладким в пакетах и громкой музыкой, что звучит как их собственный саундтрек. 3 декабря. 7:12 утра. Пятерка бегут по камешкам, по хрустящей под ногами промёрзшей гальке. Кто-то смеётся, кто-то ругается, кто-то сбивается с шага, потому что обувь соскальзывает. Ветер в лицо, чувствуется ножами, но они не тормозят. Впереди — море. Серое, безбрежное, тяжёлое, как сама зима. Волны с глухим шумом накатывают на берег, словно в последний раз. Они не оглядываются. Только бегут. Ёнджун — первый. Он срывает с себя куртку, бросает её на песок, как будто сбрасывает с себя три с половиной месяца боли, вины, отстранённости. За ним — Кай, тихий и с лукавой улыбкой, чьё сердце разрывалось всё это время, пытаясь сохранить всех вместе. Тэхён догоняет, спотыкается, смеётся, будто снова лето, и ничего не изменилось. Субин, серьёзный и молчаливый, снимает куртку неторопливо, но идёт уверенно, как будто этот момент — то, ради чего он держался все эти месяцы. Бомгю — последний. Он идёт медленно, как будто сквозь воду уже, даже по земле. Каждый шаг — боль, каждое движение — попытка дышать. Но он всё равно идёт. Потому что они — там. И вот, они в воде. Холод пронзает. Все кричат, визжат, смеются. Тэхён громко кричит: — С ума сошли! Мы что, правда делаем это?! — Уже поздно отступать! — отвечает Кай, плещется и визжит как ребёнок. — Бомгю, ты где?! — оборачивается Ёнджун. А Бомгю рядом. В воде. Он не говорит ничего. Только смотрит на них. На это утро. На это море. На то, что — пусть ненадолго — снова вернулось. Солнце встаёт медленно. Его свет касается их лиц. Пятеро парней, дрожащих от холода, снова вместе. Пока ещё — вместе. А сейчас кожа Бомгю горит от жары, но внутри слишком холодно. Он падает коленями на обжигающий песок и плач становится громче. Зачем он вспоминает то, что уже не вернуть? Кай сидел, поджав ноги, натянув капюшон на голову — всё ещё дрожал, но взгляд был ясным. — Я всегда думал, что зима — это про одиночество. А оказалось, что можно и вот так. Промерзнуть до костей, но не одному. — Ой, не философствуй, — тихо усмехнулся Субин, — ты всегда ноешь зимой. Ты просто хотел повод, чтобы нас вытащить на холод. — Не я вас вытащил, а гениальный Ёнджун, — указал Кай подбородком. — Гениальный, да. Особенно когда нас остановят за кражу автомобиля, — усмехнулся Тэхён, но так по родному. — Замолчи, Тэх, — парировал Ёнджун, откидываясь на спину прямо в мокрый песок. — Стоило же один раз сделать что-то по-настоящему безумное. Молчание повисло на мгновение. Только шум волн и поскрипывание песка, когда кто-то менял позу. — А давайте пообещаем, что даже если всё развалится... мы хотя бы раз в год будем так. К морю, — вдруг сказал Субин. — Даже если никто ни с кем не будет говорить? — спросил Кай. — Даже если, — кивнул он. — А если мы забудем, как это вообще — быть вместе? — голос Бомгю прозвучал неожиданно тихо, почти теряясь в этом утре. Ёнджун повернул голову к нему. Их взгляды пересеклись. — Тогда вот. — Он взял с песка ракушку, небольшую, белую, с трещиной. — Возьми. Бомгю молча протянул руку. — Это на память? — Это якорь. Чтобы не забывал, где берег. Он тогда держал её долго. Даже когда ехали обратно в машине, обхватив ладонями, чтобы не потерялась в дрожащих пальцах. После того утра прошло меньше двух недель. И всё снова начало рушиться. Ёнджун быстро помирился с Чэвон. Он почти сразу снова исчез из компании — исчез так же внезапно, как и появился той ночью. Несколько раз он писал в общий чат, но это были короткие, дежурные сообщения. Никто толком не отвечал. Тэхён вновь перестал приходить на встречи, ссылаясь на тренировки. Субин всё чаще уезжал к родственникам, Кай пропадал дома, видимо, он снова разочаровался в этом мире. В дружбе. Понял, что никогда не будет так, как раньше. Они все, казалось, двигались в разные стороны. После вспышки света на зимнем берегу наступила долгая, мутная тень. Бомгю чувствовал, как время ускользает сквозь пальцы. Как будто что-то важное умирает — но никто, кроме него, не хочет это спасти. Он больше не ходил к лавочке. Не писал первым. Но почти каждую ночь думал об этом: о воде, о солнце, о криках на ветру. О том, что было в них живым. И о том, как легко Ёнджун снова выбрал не их, а её. Субин был тем, кто несмотря на свои дела, успевал и созвониться с друзьями, и поддержать их всех, успокоить. Несмотря на то, что ему тоже невыносимо видеть это. В один из таких звонков зашла тема о Ёнджуне, и Субин не мог не заметить, как меняется лицо Бомгю. — Он снова с ней, да? — голос Субина звучал спокойно, будто просто констатировал факт. Бомгю замер. Ответ не требовался — всё и так было понятно. — Ты изменился, — продолжил Субин чуть тише, мягче. — Даже смеёшься не так. Как будто не до конца. — Это просто… — Бомгю попытался усмехнуться, — просто я устал. Всё нормально. Но в трубке повисла тишина. Субин ждал. — Это же просто друг, — глухо сказал Бомгю, почти прошептал. — Ну правда. Мы просто дружили, и… я просто скучаю. По тому, каким он был. — Бомгю, — перебил Субин, мягко, но твёрдо. — Мне кажется, наш милый Бомгю впервые влюбился. — Что? — Бомгю резко поднял голову, будто его окликнули посреди толпы. — Нет… ты чего. Это не так. Это... не может быть. — Почему не может? — спокойно спросил Субин. — Потому что… — Бомгю замялся. — Потому что это он. Потому что это я. Потому что это всё не про нас. Я же... Я никогда... Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя что-то невидимое — вину, испуг, правду. — Это не то. Это просто... он был рядом. Близко. И сейчас его нет. Я скучаю, как... как по брату, наверное. Или другу. Просто другу. Субин не стал спорить. Некоторое время в трубке было слышно только дыхание. А потом: — Послушай, — начал Субин после небольшой паузы, — я не хочу влезать, если тебе это неприятно, но... мы все замечали. Особенно Тэхён, он как-то в шутку ляпнул, мол, у тебя глаза светятся сердечками, когда Ёнджун рядом. Бомгю тихо хмыкнул, но не стал перебивать. — Тогда мы просто переглянулись и не стали задавать вопросов. Мало ли. Но со временем это стало слишком видно. Как ты на него смотришь, как будто всё вокруг замирает. Субин вздохнул. — Это не плохо, Бомгю. Просто... я не думаю, что ты к нему относишься как к обычному другу. Бомгю чуть нахмурился, но оставался молчаливым. Тогда Субин добавил мягче: — Я знаю, ты, скорее всего, сам до конца не разобрался. Но иногда со стороны заметнее. Он замолк, давая другу пространство переварить. — И я говорю это не чтобы в чём-то уличить, а просто… чтобы ты знал, что это не стыдно. Никак. Всё нормально. Просто… может, тебе пора перестать прятаться даже от себя. Бомгю закрыл глаза. Сердце билось слишком быстро. Он не знал и совсем не понимал, что на это ответить. — Но даже если ты ничего не скажешь ему, — продолжил Субин, — скажи хотя бы себе. — …Можно я пока просто помолчу? — выдохнул Бомгю. Субин кивнул, хоть Бомгю этого не видел. — Конечно. Молчи, сколько нужно. Только не пытайся больше врать себе, ладно? А затем он подбадривающе дал совет младшему. — Но знаешь, тебе стоит рассказать ему о своей симпатии, — Бомгю хотел возразить — открыть рот и сказать, что это глупо, что он не может, что это всё не так серьёзно. Но слова застряли где-то между горлом и сердцем. — Я… — начал он, но сам не знал, что хотел сказать. Вдохнул, выдохнул. — Даже не знаю, как… — И не нужно знать, — перебил Субин мягко. — Просто… подумай об этом. Иногда лучше сказать. Бомгю закрыл глаза. Сердце колотилось слишком громко. Ему казалось, будто Субин только что приоткрыл дверь в мир, которого он так боялся. — Спасибо, — глухо выдохнул он. — Обращайся, Гю. Я всегда рядом, — тихо ответил Субин. На том конце снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Спокойной. Напряжённой, но почти уютной. Такой новой и незнакомой. После звонка Бомгю долго сидел с телефоном в руке. Всё, что сказал Субин, крутилось в голове кольцами, не давая покоя. Он будто всё знал и до разговора — но теперь это стало реальностью, названой вслух. Стало громче. Он встал, медленно подошёл к окну. За ним — тот же город, те же улицы. Только внутри было ощущение, будто что-то сдвинулось. Как будто скоро что-то закончится. Или начнётся. В ту ночь он снова не уснул. На следующий день Бомгю вышел из дома раньше обычного. Прошёлся по району, свернул в переулок, где стояла та самая лавочка. Но не сел. Просто посмотрел. И пошёл дальше. Он стал чаще молчать. Не то чтобы грустнее — просто тише. Словно всё внутри стало слишком хрупким, чтобы трогать. И так прошла почти неделя. А потом Ёнджун снова стал чаще появляться. То голосовое в чат, будто невзначай. То мем. То приглашение на прогулку, где потом выяснялось, что с ним была и Чэвон. И каждый раз это било по какому-то нерву. Тому самому, оголённому, который больше не закрывался. Бомгю начал избегать переписок. Чат с ребятами стал на беззвучном. Не потому, что не любил их — а потому что каждый раз, когда видел имя Ёнджуна, сердце начинало глухо стучать в висках. Они всё ещё виделись — в школе, мимоходом. Но Бомгю теперь реже смотрел ему в глаза. Всё чаще смеялся натянуто. Всё чаще думал, как мало осталось от того, каким был он сам в прошлом лете. С каждым днём внутри становилось теснее. И жарче. Как перед грозой. Как будто всё внутри вот-вот сорвётся. Всё становилось только хуже. С каждым днём казалось, что они отдаляются ещё на шаг. И даже если встречались глазами, между ними всё равно было что-то невыносимо тяжёлое. Неназванное. Иногда Бомгю ловил себя на том, что смотрит на экран телефона по десять минут подряд. В последний раз, когда он написал Ёнджуну, прошло три дня, прежде чем тот ответил. И то — одним словом. Он не винил его. Просто… больно было. Он не знал, кто из них сильнее боится начать разговор. Тем вечером Бомгю оказался сильнее. Ещё не стемнело, потому что май то время, когда всё меняется. Бомгю [18:49]: если тебе ещё важна наша дружба — приходи. прямо сейчас. к лавочке. Он уже был там, но в кофте на молнии оказалось холодно. Двор был пустой. Воздух — тёплый, липкий. Небо — тёмное, но не страшное. Затем "прочитано" без ответа. Он ждал. Сначала стоя. Потом сел. Потом встал снова. Писал. Не отправлял. Смотрел на экран. Перепроверял сеть. Прошло пятнадцать минут. Потом тридцать. Ничего. На глаза навернулись слёзы. Но он их не вытирал. Просто дышал — глубоко, как будто это хоть как-то могло помочь. Когда стало совсем тихо — он встал. Постоял немного. Проходит ещё пять минут. Звонит Субину. — Всё. Я ухожу. Он не придёт, — Он даже не пытается скрыть, что плачет. Но старается быть тише. — Может ещё пару минут? — Насторожено отвечают. Даже Субину становится печально. — Сорок минут прошло. Какие пару минут? — Срывается на крик. Гнев, а потом тихое «не хочу его больше видеть» Бомгю кладёт телефон в карман и смотрит в тёмное небо. В сердце по-прежнему пусто, но где-то рядом — тлеет слабый свет надежды. Ёнджун пришёл спустя полчаса после того, как ушёл Бомгю. Но встретил его только пустой двор.

***

Он обзвонил всех. Кая, Тэхёна, а от Субина услышал только одно. — В смысле он не хочет меня видеть? — громко спрашивает Ёнджун в трубку, стоя посреди улицы. Прохожие странно оборачиваются, и он быстро сбавляет голос. — Ёнджун, скажи честно, ты совсем глупый? — звучит резкий, но обеспокоенный голос Субина. — Ты опоздал на полтора часа. Что ты вообще хотел от него в таком состоянии? — Я собирался прогулять это тупое, школьное совещание. Но меня поймал преподаватель, и мне пришлось идти туда. Я даже не смог сообщить об этом. — Раздражённо отвечает Ёнджун. Пока кулаки сжимаются всё сильнее. — Ёнджун! Сейчас это совсем неважно. Ты всё испортил и Бомгю не хочет тебя видеть. Ёнджун собирался спорить, собирался возражать, но трубку уже повесили. А Бомгю засел дома ещё сильнее. Теперь его новые друзья — дурацкие ток-шоу и пачка чипсов. Только те, которые они никогда не брали вместе. Телефон всё время был на беззвучном. Он знал, что ему писали — что Ёнджун завалил его сообщениями, что кто-то предлагал погулять, а кто-то соглашался. Но читать их было слишком больно. Каждое новое уведомление казалось маленьким ударом, напоминанием о том, что всё рушится. Он закрывал глаза, пытаясь унять этот бесконечный шум в голове — но он только рос. В один из редких тёплых вечеров четверо всё же пошли гулять — без Бомгю. Он отписался в общий чат в своём обычном, отстранённо-вежливом тоне: Бомгю [16:07] ребят, я пас. решил тоже погрузиться в учёбу. удачи вам Никто не поверил. Завтра июнь. Какая учёба? Но никто и не стал настаивать. Они долго бродили по району — не совсем как раньше. Что-то не клеилось. Совсем не смеялись. Да и атмосфера была тяжелой и напряженной. Первые полчаса были пустыми. Они шли по знакомым улицам, зашли за мороженым, говорили об экзаменах, о погоде, о чем угодно, только не о главном. Смех звучал натянуто. Воспоминания не всплывали — потому что каждое из них касалось кого-то, кого сейчас не было рядом. В какой-то момент Кай остановился и сел на бордюр. Остальные последовали его примеру. Все молчали, пока Тэхён вдруг выдохнул: — Я уезжаю. Поступил в Ёнъин. Через две недели уезжаю на подготовку. Кай вздрогнул. Он смотрел в сторону, но теперь резко повернул голову к Тэхёну. — Что? Тэхён не ответил сразу. Только пожал плечами. — Я собирался сказать. Просто… не знал, когда. Субин усмехнулся. Холодно. Почти с отвращением: — Конечно. Удобно. Зачем вообще говорить раньше, если можно вот так, — Субин ответил грубо. С усмешкой. Но так, будто совсем смирился с распадом их компании. Тэхён поднял на него взгляд: — Ты бы отреагировал точно так же. В любой день. — А Кай? А мы? — бросил Субин, уже не сдерживая раздражения. — Пока ты ставишь в приоритет вообще какую то чушь, Кай всегда ставил в приоритет тебя. А ты, даже не удосужился вспомнить о вашей летней традиции. Хюнин молчал. На лице сухие эмоции, закрытость, сжатые пальцы на коленях. Но это молчание — уже ответ. Он обернулся к Ёнджуну. Тот смотрел на дорогу, будто вообще был не здесь. — А ты? Из за тебя некогда жизнерадостный Бомгю вообще улыбаться перестал. Ты хоть понимаешь это? Ёнджун моргнул. Медленно, как будто только сейчас заметил, что к нему обратились. — Что? Я не… Я просто опоздал. Я не специально. Голос Субина становится резче. — Потому что ты приходишь, когда тебе удобно. Потому что ты привык, что всё само как-то восстанавливается. А люди — не резиновые. Даже Бомгю. — Субин, я не специально, — тихо говорит Ёнджун. — Я просто… не знал, что он так сильно обидится. Субин смотрит на него, так, как будто бы видит перед собой самого глупого человека на свете. — Вот именно. Ты никогда не знаешь. И пока ты не начнёшь по-настоящему смотреть на то, что с нами происходит — нас не останется. Он встаёт и уходит вперёд, быстро. Не оглядываясь. Тэхён остаётся сидеть. Кай — тоже. Ёнджун медленно встаёт с бордюра. Затем долго смотрит на парней. Глаза бегают от Субина, которого уже почти не видно, до Тэхёна с Каем, которые не в силах даже взглянуть на друг друга. Ёнджун напряжённый. В голове шум. Слова Субина режут больнее, чем он ожидал. И главное — он правда не понимает, что сделал не так. Тогда он понял. Нужно срочно идти к Бомгю. Бомгю сидел на старой качеле во дворе. Той самой, что скрипела ещё весной, когда они впятером смеялись здесь до темноты. Теперь качели качались в одну сторону, медленно, в такт пустым мыслям. В руке — пластиковая бутылка с лимонадом, на коленях — плед. На экране телефона — последние лучи заката, которые он пытался снять, но камера не справлялась. Настоящий закат был лучше. Горел где-то между крышами домов, расплавляя небо в цвет апельсиновой кожуры. Бомгю смотрел на него почти не моргая, как будто этот закат был последним, который он когда-либо увидит в этом городе. Он знал, что должен был паковать вещи. Он знал, что поезд тронется уже завтра вечером. Он даже знал, что никто из них не узнает об этом, пока не станет слишком поздно. И, возможно, это к лучшему. Шаги послышались где-то позади. Медленные, нерешительные. Но узнаваемые. — Ты же говорил, что погрузился в учёбу, — тихо, почти робко произнёс голос. Бомгю не обернулся. Он сильнее втянул голову в плечи, будто надеялся раствориться в вечернем воздухе, стать незаметным. Закат уже почти скрылся за горизонтом, но всё ещё горел где-то вдалеке — точно так же, как и он сам. Почти ушёл, но не до конца. — Кажется, тебе доходчиво объяснили, что я не хочу тебя видеть, — сказал он, едва раскачиваясь на качелях. Глаза поднялись к небу, к пятнам багровых облаков, и его голос вдруг стал мягче, будто он говорил не с кем-то, а с самим собой. Ёнджун молчал, прикусив губу. Медленно, с трудом, приблизился. — Прости... — наконец выдохнул он, словно от боли. — Правда, прости. Я хотел прийти тогда, но просто не смог. Из губ Бомгю вырвался горький, короткий смех — не весёлый, а тот, что прячет в себе всю усталость и разочарование. разглядывает небо. Закат, Облака. — Я влюбился в тебя, Ёнджун-и, — Нежно и до боли искренне произнёс Бомгю, всё ещё не поворачиваясь лицом к когда то близкому другу. — Ну знаешь, ты мне всегда нравился. Всегда и больше всех. Любовь как к брату, понимаешь? Ёнджун по началу не мог поверить. Сердце билось сильнее обычного, каждый стук отдавался в горло, там же и оставались его слова. Но затем Бомгю продолжил. И стало ещё больнее. — Правда, я долго не мог понять свои чувства и, — Он ногой притормозил качель, а после слез неё. — Понял, что это неважно. Повернулся к Ёнджуну, глаза которого блестели от слёз. — Сейчас неважно, — Улыбнулся, достаточно отошёл от качели. Голос стал чуть громче, потому что расстояние между ними было не таким уж и маленьким. — Меня приняли в ту крутую школу. Если ты помнишь конечно, — Усмехнулся. — Так что, ура! А Ёнджун всё ещё молчит, изредка произносит его имя, с таким сожалеющим тоном, от которого плакать хотелось здесь и сейчас в пять раз сильнее. Всем. Наверное даже незнакомцам, которые посматривали в их сторону. Затем Бомгю развернулся не в силах больше смотреть тому в глаза — Через сутки я буду уже там, — Кинул напоследок. Начал уходить куда то вдаль. Плед оставил на той качеле. Он шёл домой. Пришлось обходить весь двор лишь бы не встретиться с ним. Пусан. Первое июня. 14:26. Лето оказалось слишком жарким, слишком болезненным и слишком холодным. Через пять часов поезд с Бомгю тронется далеко в никуда. Но он уехал из Сеула в семь утра и почему то стоит у берега. В руках старая мыльница Хюнин Кая. Тот её потерял и потом она чудесным образом оказалась у Бомгю. Видео на нём зернистые, с плохим качеством и звуком, но это никак не мешает ему смотреть их. Наоборот — как будто эти видео и снимки сделаны настолько давно, что кажется, будто сейчас это слишком невозможно. Будто старые письма, найденные в ящике комода где то на даче у бабушки. Каждое дрожание кадра, каждый смех на фоне, перебивающий ветер, — всё будто бы про то время, когда было легко дышать. Когда никто не думал, что всё может сломаться. Он садится на мокрый песок ближе к воде и включает запись. Летний вечер. Пляж. Чуть позже, чем надо быть на пляже. Они впятером идут по тёплому песку — босиком, в лёгких майках, с мокрыми волосами. Кто-то кинул колонку в рюкзак, и теперь песни звучат не громко, но чётко. Кай танцует, выкидывая руки в небо, будто оно его заберёт. Смеётся, срываясь в крик, и тянет за собой Тэхёна — тот сначала сопротивляется, но потом всё-таки пинает песок и улыбается. Ёнджун идёт рядом с Бомгю. Не касаясь, но близко. Музыка играет, и всё в замедленном движении — свет фонарей, дыхание, даже их шаги. — Запомни это, — вдруг говорит Ёнджун. — Такой вечер больше не повторится. Бомгю не отвечает сразу. Смотрит на него, на небо, на ребят, которые будто танцуют на фоне заката. — А если я не хочу, чтобы он заканчивался? — Значит закрой глаза. Так время идёт медленнее, — улыбается Ёнджун. Тогда Бомгю уже перестал снимать, чтобы запомнить всё своими глазами. И он помнит что было дальше. До всяких мелочей. Музыка доносилась из колонки — та самая, из их летнего плейлиста. Слишком громкая, слишком правильная для этого момента. А потом в небо летит фейерверк. Один. Неровный. Но красивый. Это то самое лето, которые для Бомгю всегда оставалось и останется лучшим. То самое, где ему четырнадцать и всё только начинается. Но уже кажется вечным. Бомгю выключает видео. Долго сидит, не шевелясь. Ветер путает волосы, солнце слепит, но он не двигается. Как будто надеется, что, если просидит ещё чуть-чуть, всё вернётся. Всё перемотается назад. Но не возвращается. Он встаёт, камера — в карман, билет — в кармане шорт. Ещё есть несколько часов, но кажется, что всё уже давно закончилось. И вот, семнадцатилетний Бомгю уже один. Кажется, навсегда. Тем вечером сердце Бомгю разбилось, а Ёнджун потерял самого близкого человека в своей жизни. Когда нибудь они снова встретятся. Смогут вернуть ту дружбу. Остаётся только ждать.