Контрперенос

Больница. Комната была в светлых тонах. Белая дверь в углу не открывалась уже пару недель. Флок думал про него забыли, но его это не особо волновало. По мебели в этой "клетке" было скудненько. Шкаф с книгами в углу, там же маленький журнальный столик с круглой столешницей и тремя короткими, скошенными наружу ножками. Минималистично. В другом углу комнаты черный кресло-мешок. Напоминает каплю или капюшон с высокой спинкой. Подходит для неформальных зон, игровых комнат и детских. В шкафчике ещё лежала бумага и карандаши, некоторые психотерапевты просят пациентов порисовать, чтобы лучше понять их через рисунки. Одна стена представляет собой простое окно, через которое врачи видят больных, а те врачей. Сделано оно явно из крепкого материала, никому ещё не удавалось пробить его. На самом деле Флок не был агрессивным. Сидел себе, читал книги, иногда поглядывал на врачей за окном. Он не зацикливал на них внимание, если уж новички сильно засмотрятся, то скорчит им рожу и закричит «Бу!», пока те будут убегать в страхе, а он — заливаться от смеха. В это утро Фостер сидел в своем кресле-капле и шутливо играл с карандашом, изображая усы. Заметив движение за окном, он как всегда не придал этому значение. И не придал бы, если бы дверь в его покои не отворилась. В помещение зашёл высокий мужчина, светло-русые волосы хорошо уложены. Он что прихорашивался в такую рань? А сколько сейчас вообще время? Флок заметил, что раньше не интересовался какой срок тут уже проводит. Не желая первым начинать разговор, он выжидательно выгнул бровь и стал зыркать на нарушителя своего покоя. –Здраствуй, я Жан Кирштейн. Как ты себя чувствуешь? Жан спрашивал это с такой улыбкой, словно разговаривает не с психом, а с давним другом или коллегой. –Могло быть лучше, – было заметно, что Флок говорит отстранено, – вы тут зачем, док? –Вижу, ты не настроен на нормальный диалог...– Жан усмехнулся и прикрыл глаза, – хочешь послушать обо мне или расскажешь о себе? –Расскажите о себе. Вас заставили сюда прийти? В комнате раздался громкий смех, который позже перешел в тихое хихиканье. Кажется в уголке глаза врача поступила капля слезинки. –Можно и так сказать...– он пытался успокоиться, смахивая кончиком указательного пальца слезу, – Я раньше работал здесь, но после того как мой пациент умер я уволился. Кирштейн не выглядел так, будто он в трауре, да и вообще скорбившим он не выглядел. Улыбается тут как ребенок, а в глазах яркий свет, будто они не видели всей жёсткости мира. Флоку показалось это забавным, или милым, а может насквозь фальшивым. Что-то привлекало его. Весь оставшийся сеанс они перекидывались вопросами-пасами. Кирштейн позволял себе шутить, а Фостер мог на миг улыбнуться искренне, не издеваясь. В глазах все же оставалось ощущение, что он просто давит тебя вниз под землю и смеётся над твоей беспомощностью. Когда же Жан ушел, Флоку ничего не оставалось делать кроме того как погрузится в мир книг с головой. Но глаза то и дело поглядывали на окно, не встретиться ли там пепельная макушка? Светло-карие глаза, смотрящие с такой нежностью, с какой никакая мать не посмотрит на своего ребёнка. Не тронет ли там мягкая улыбка на лице? И....Кажется он пропустил всю страницу. Снова уткнувшись в книгу, Флок старался не забивать голову ненужными мыслями. Жан в это время отчитывался о прошедшем разговоре Ханджи и Леви. Те лишь кивали и отводили глаза то в пол, то на стену. В тот миг как Кирштейн закончил свой рассказ, рука Ханджи заняла его плечо и поблагодарила за проделанную работу. Ему было некуда спешить, поэтому он решил пройтись по больнице. Давно он тут не бывал. Пройдя мимо знакомого окна, Жан помахал ладонью и мягко улыбнулся, прикрывая веки. Медовые глаза лишь чуть округлились, а плечи приподнялись. Он тут же отвернулся уткнувшись в книгу. Кирштейн отправил смешок в кулак и побрел дальше по коридору. В одной из комнат сидел парень, он прильнул спиной к стене, словно пытался слиться с ней. Волосы давно не стриглись: тёмные, спутанные пряди спадали на лицо, пряча зелёные, яркие глаза. Когда он поднимал взгляд, в нём было нечто дикое. Не ярость — убивающее молчание. Он почти не говорил. Только иногда, в тишине, шептал себе под нос что-то непонятное, будто спорил с кем-то невидимым. Иногда он царапал себе руки, будто пытался добраться до чего-то под кожей. Иногда — просто сидел, не моргая, пока кто-то не называл его по имени. Врачей он презирал. Смотрел прямо, без капли страха, и говорил в лицо всё, что думал. Но никого не трогал. У окна стояла девушка. У неё были чёрные волосы и короткая стрижка. Тёмные глаза, прикрытые — кто-то считал их холодными, кто-то — слишком внимательными. Она смотрела в одну точку внутри камеры. Смотрела так, что кажется видела все насквозь. Иногда, очень редко, она позволяла себе чуть-чуть улыбнуться. Эта улыбка была как ранний снег — холодный, почти нереальный, но почему-то — тёплый. Потому что редкий. На шее виднелся красный шарф, который она то и дело мяла в ладонях. Словно думая «Снять или Оставить?» Жан нервно отвел взгляд и подошёл к Микасе Аккерман. Когда он работал здесь впервые, то был безответно влюблен. Микаса прямо ему отказывала на все просьбы попить кофе или сходить погулять, а он все не отставал. Ему кажется, что щас он понимает ее лучше чем тогда. –Давно не виделись. Здравствуй, Микаса. – Кирштейн попрятал руки в карманы, то ли желая, то ли не желая обнять или хотя бы протянуть руку в знак приветствия. –Жан? Не думала, что ты вернёшься, –Микаса еле заметно приподняла брови, но тут же вернула взгляд на пациента, – Какими судьбами тут? –Да так..Есть пациент, – просто стоять стало скучно, поэтому он перекачивался с пяток на носки, – Это твой новый пациент? Не видел его раньше. Микаса сжала губы и свела брови ближе к переносице. –Верно. Это Эрен Йегер. Такой сложный, я совершенно незнаю, что с ним делать. – Она опустила голову ниже, а взгляд устремила в пол. –Я уверен ты со всем справишься. Он выглядит хорошим парнем. – Жан положил ладонь на плечо девушки, желая показать, что все управиться. –Он вечно твердит что-то о борьбе. Мне трудно понять его. Мы одновременно повернулись в сторону камеры, и глянули на Эрена Йегера. Кажется, он что-то говорил? –Вы на....аете это реал....тью?.. Это п..сто кл...ка, только вы не за..а..ете р...ёток. А я — зам....аю. Его слова было очень трудно разобрать, но Аккерман сразу объяснила его реплику. –Он говорит, что наша реальность лишь клетка, которую мы разглядеть не можем. –Ты права, его трудно понять, – Жан медленно вернул взгляд с парня на пол и прикрыл глаза, – Я пойду, удачи тебе. Микаса не ответила, даже не взглянула. Жан не видел, но знал это. Надев шляпу, он пошел на выход.