Знай, кому принадлежишь

      — Заткнись, червь! — рявкнул Барецки, его рявк эхом разнеся по замерзшему коридору барака.       Лале вздрогнул от резкости в его тоне. Его глаза уперлись в пол и искали на земле хоть какой-то знак тепла или облегчения, но не нашли ничего, кроме холодного, твердого бетона. Барецки возвышался над ним, его дыхание было видно в холодном воздухе.       — Я сказал, заткнись!       Рука Барецки метнулась вперед, с резким шлепком ударив Лале по лицу. От укола боли, на глазах заключенного выступили слезы, но он знал, что лучше молчать и не провоцировать скулежом. Нрав охранника был непредсказуемым, он менялся от холодного до кипятка мгновенно.       Лале отвернулся, его щека горела.       — Мне жаль, Барецки…       Он научился умиротворять Барецки, когда мог, надеясь избежать худшего в его гневе. Но сегодня все было по-другому. Глаза Барецки горели яростью, которая, конечно, не имела к нему никакого отношения.       В комнате стало тяжело стоять, воздух был густым от невысказанных слов. Взгляд Барецки слегка смягчился, его рука коснулась лица Лале.        — А ты не так уж и плох, Лале — пробормотал он, проводя большим пальцем по линии подбородка Лале. Это был редкий момент человечности и Лале почувствовал странную смесь надежды и страха.       У Барецки была девушка, или, по крайней мере, он так утверждал. Арийская красавица, о которой он часто говорил с самодовольной улыбкой. Но она его бросила. Новость привела его в ярость и теперь, глядя на Лале, заключенный не мог не задаться вопросом, не станет ли он отдушиной для гнева и боли охранника.       Прикосновение стало более твердым, более осознанным. Барецки подошел ближе, его теплое тело резко контрастировало с окружающим холодом.       — Снимай рубашку — приказал он низким и хриплым голосом.       Сердце Лале заметалось в груди, когда он медленно поднял рубашку, обнажив свое скелетное тело. При нем остался вытатуированный номер, который клеймил его как часть собственности в этом адском месте.       Глаза Барецки скользнули по голому торсу Лале, выражение лица было непроницаемым. Затем, без предупреждения, его руки оказались на теле Лале, они грубые и собственнические. Мысли Лале закружились. Он должен был ненавидеть этого человека, но по мере того, как прикосновения Барецки становились все более интимными, внутри него зашевелилось что-то еще. Смятение затуманило его разум, смешавшись со странным, нежеланным возбуждением.       Руки охранника опустились ниже, достигнув пояса брюк Лале.       — Что вы делаете… — успел спросить Лале дрожащим голосом.       Глаза Барецки встретились с его, наполненные голодом, от которого у Лале пробежала дрожь по спине.       — Ты заставляешь меня чувствовать себя лучше, Лале. Нравится тебе это или нет.       С этими словами он сдернул штаны с Лале, оставив дрожащего пленника голым.       Холод в комнате внезапно ушел, сменившись теплом прикосновения Барецки. Тело Лале предало его, ответив, несмотря на его страх и истощение. Он знал, что должен убежать (хотя куда ему бежать), должен бороться, но его инстинкт выживания все равно был бы перекрыт силой охранника… А также его собственной отчаянной потребностью в тепле, в любой человеческой связи в этой безлюдном бараке.       Наконец Барецки толкнул его на узкую койку, Лале закрыл глаза, готовясь к боли и унижению, которые, как он знал, должны были обязательно наступить. Но среди страха промелькнуло что-то еще. Что-то, в чем он не смел себе признаться. Что-то, что заставило его почувствовать себя живым, даже перед лицом его унижения.       Поглаживания Барецки были на удивление нежными, его мозолистые руки скользили по гладкой, холодной коже заключенного. У Лале перехватило дыхание, когда теплое дыхание охранника пощекотало его ухо:       — Ты будешь моим маленьким секретом, не так ли? — его голос стал томным шепотом, наполненным смесью из требования и желания.       Грубым броском Барецки вскочил на него, своим весом вдавливая всего Лале в жесткий матрас. Эрекция охранника уперлась в бедро Лале и он не смог остановить невольную дрожь, пробежавшую по его телу. Он почувствовал, как головка члена Барецки уперлось его вход и на мгновение он подумал о том, чтобы умолять, предлагая своё участие в сексе, в обмен на более доброе отношение.       Но слова остались невысказанными, погребенными под слоями страха и гнева. Вместо этого он сжал челюсти и ждал, крепко зажмурив глаза и уперся лбом в кровать.       Первый толчок был резким, Лале сдержал крик, его тело напряглось, мешая проникновению. Боль была сильной, но он сосредоточился на тепле тела, на ощущении наполненности.       — Блядь, Лале! — простонал тот, крепко сжимая руками бедра и начав двигаться. — Ты чувствуешь себя так хорошо…?!       Ритм Барецки прерывается резким пыхтением и шлепками бедер. Мысли Лале стали нечеткими, его разум отступил в то место, где он мог почти игнорировать реальность происходящего.

Почти.

      Хватка охранника на его боках усилилась, его движения стали более неистовыми. Лале чувствовал, как его собственное тело отвечает ему, несмотря на его мысленные протесты, его член твердеет против воли.       Это было предательством, предательской реакцией, которая наполнила его ненавистью к себе. Но он не мог отрицать нарастающее внутри него ощущение, потребность найти некое освобождение.       По мере того, как темп Барецки становился все более неустойчивым, В конце концов плотина внутри Лале рухнула. Он выгнул спину, встречая каждый грубый толчок, его тело тоже искало удовольствия, которого не знало так долго.       Их дыхания и стоны смешивались, их скользкие от пота тела двигались, как единое целое.       Пыхтение Барецки стали громче и Лале почувствовал приближающийся оргазм охранника. Он прикусил губу, борясь с желанием застонать, что даст голос более бурным эмоциям, которые бушевали в нем. Напряжение стало невыносимым, все сжалось в его животе, пока, наконец, с ревом, Барецки не излил свое семя внутрь него.       Охранник рухнул на него. Реальность того, что он только что сделал, стало прояснятся перед ним. То, что он только что сделал.       Барецки скатился с него, его глаза встретились с глазами Лале и впервые в них было что-то, кроме жестокости или безразличия. Это была искра любопытства, чего-то, что можно было почти ошибочно принять за привязанность. И именно этот взгляд, эта мимолетная связь заставили Лале осознать всю глубину ситуации в которую он только что вошел.       В комнате было тихо, если не считать прерывистого дыхания двух мужчин. Лале перевернулся и уставился в потолок, его мысли метались из крайности в крайность. Он так много пережил, так много боли вынес. Но это… это был новый уровень дегуманизации… И все же он не мог игнорировать пульсирующий жар между ног, предательское удовольствие, которое прокралось в него против его воли.       Барецки лежал рядом с ним, его дыхание выравнивалось, когда он восстанавливал самообладание. Он протянул руку, осторожно коснувшись щеки Лале, его большой палец провел по нижней губе заключенного.       — Ты хороший мальчик — пробормотал он, его голос резко контрастировал с резкостью нескольких минут назад.       Живот Лале скрутило. Была ли эта нежность искренней или просто еще одной уловкой, чтобы заставить его быть послушным?       Рука охранника опустилась на грудь Лале, большой палец обхватил правый его сосок. Тело Лале ответило, дыхание сбилось. Он почувствовал странную смесь страха и волнения, границы между согласием и принуждением размылись.       — Нравится? — спросил Барецки, его голос был тихим и соблазнительным. Лале не осмелился ответить, звуки, вырывавшиеся из его рта и так говорили за него.       Вместо сопротивления, он позволил охраннику продолжить, рука того опустилась ниже, чтобы помять член Лале. Скулеж заключенного стал громким, его тело снова предало его.       Прикосновение Барецки стало более твердым, более настойчивым и Лале не смог сдержать тихого всхлипа, сорвавшегося с его губ. Он никогда не чувствовал себя таким противоречивым, таким разрывающимся между своей ненавистью к этому монстру и нежеланным удовольствием, которое приносило ему прикосновение. Охранник наклонился, его горячее дыхание обдувало лицо Лале, когда он прошептал:       — Я знал, что тебе понравится — самодовольство в его голосе было почти невыносимым и Лале почувствовал, как в нем вспыхнула искра гнева.       Но как только он попытался отстраниться, рука Барецки сжалась вокруг его эрекции и он обнаружил, что вместо этого выгибается навстречу ласканию.       Их глаза встретились и на долю секунды Лале увидел во взгляде Барецки что-то иное, чем гнев или голод. Это был взгляд… понимания? Сочувствия, может быть? Он исчез так же быстро, как и появился, и Лале остался чувствовать себя более сбитым с толку, чем когда-либо.       Барецки наклонился, захватив рот Лале в поцелуе, который был на удивление нежным, почти нежным. Решимость пленника рухнула и он поцеловал в ответ, его тело ответило на внимание и обещание большего.       Пока они целовались, рука Барецки не переставала двигаться, дразня и щекотя, пока бедра Лале не задрожали, чтобы прикосновение охранника перестало быть дурачеством. Другая рука охранника скользнула вокруг его шеи, удерживая его на месте, пока он углублял поцелуй, его язык исследовал рот Лале.       Комната закружилась вокруг них, холод и страх были забыты, когда Лале поддался ощущениям. Его тело ожило от потребности, от отчаянной жажды большего.       И затем все закончилось, так же внезапно, как и началось. Барецки отстранился, оставив Лале задыхаться и дрожать на кровати. Он встал, поправил форму и посмотрел на заключенного с самодовольной улыбкой.       — Помни, кому ты принадлежишь Лале — сказал он, и его голос снова стал холодным.       С этими словами он ушел, оставив Лале лежать там, его тело все еще гудело от неразрешенного желания. Он ненавидел себя за это, а Барецки еще больше. Но в глубине души он знал, что будет ждать следующего раза, когда охранник придет к нему за утешением, ведь это был единственный известный тому способ.