каждый день — утро субботы

Хоть обниматься жарко, обниматься душно

Но я считаю, что обниматься нужно

Овсянкин — Курортный город

Ваня не думал, что его будет заботить такая ерунда, как поцелуи, но после того, как между ним и Боковым что-то надорвалось, Злобин стал думать о них все больше. Он как помешался. Боков все утро говорил, что сто лет не ел раков, и вечером они пошли пить пиво именно с раками. Женя мягко улыбнулся, когда перед ним поставили наполненную до краев тарелку, а затем посмотрел на Ваню. У Вани в груди защемило. Хотелось протянуть руку, коснуться чужого запястья, но, зачем ему это было надо, он не особо понимал. Ваня всегда был честен — в первую очередь перед собой. Другими он тоже редко врал, но с собой он старался быть максимально искренним. Например, он не боялся признаться в том, что его в последнее время до чертиков пугала собственная работа. Он менялся, из-за этого дела он становился другим. Появление Жени Бокова тоже оказывало определенное влияние. Теперь Ваня не страдал от того, что его брак катился в пропасть. После одной откровенной беседы с Женей он понял, что нарушал одно важное правило — он все-таки немного врал своей жене. По итогу он решил, что им стоит разойтись, потому что они мучили друг друга и совсем не любили. Ваня понял это после того, как Женя рассказал о своей покойной жене. Ваня все не мог принять решение. Оно его пугало, и это он спокойно признавал, но, увидев, как тоскует Женя, как вздыхает и тянется за сигаретой, хотя говорил, что бросил, Злобин перестал колебаться. Тогда он не только понял для себя, что не любил жену и что наконец принятое решение о разводе дало ему нормально дышать. Ваня пропитался чужой страстью к работе, вновь обрел желание жить. Он снова почувствовал себя молодым и сильным парнем, каким и был. Он оказался смелее, чем думал, когда Боков больно держал его за подбородок, зажав пальцами, как тисками. Они даже не пили тогда, просто разговорились, и взгляд Жени легко вскружил голову. Глаза Бокова блестели, горели изнутри ярким пламенем, и Ваня захотел увидеть их поближе. А потом Злобин провалился в них. Заодно он провалился в самого Бокова. Неизвестно когда натянувшаяся струна напряжения лопнула, и Ваня вдруг оказался там, где никогда не ожидал оказаться. Он очнулся, поднял потяжелевшие веки, и перед лицом было лицо Бокова, безумное, но такое красивое, что Ваня не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть. Он отстранился, пытаясь понять, что он чувствует и что ему с этим делать. Ваня облизнул влажные губы, Женя — сделал так же, хотя, наверное, стоило вытереть их тыльной стороной ладони. Стоило возмутиться и подраться или убежать. Но Ване стало так холодно, как было все это время, когда он спал в машине или сидел за столом на работе, или ходил по лесу, дрожа от влажности травы и страха за незнакомых ему людей. Лицо Вани горело от стыда и желания, но при этом ему стало зябко и в одночасье одиноко. Когда Женя держал свою ладонь на его колене, Ване было жарче. Кожа горела там, где пальцы стискивали его штанину. Ему немедленно захотелось вернуться туда, ближе к лицу и телу Бокова, прижаться, почувствовать чужое тепло своей кожей, его дыхание — на своих губах. К собственному удивлению он не думал о том, что это что-то запретное. Наоборот, он почувствовал себя на своем месте. Поэтому, по-настоящему любуясь довольным Женей, Ваня думал о его губах. Он думал о поцелуях. И он думал о том, что ему не стыдно называть вещи своими именами. Женя чаще хмурился. Он задумчиво носился из угла в угол, ворчал, матерился, но видеть его сколько-нибудь довольным было приятно. Женя выглядел сытым. Конечно, у Вани все больше тянулись руки к нему, ведь Женя таким был еще привлекательнее. Ваня испытывал что-то нежное и хрупкое. Оно расцветало в груди, сдавливало, но не так, как постоянные ссоры с женой, а иначе. Ваню это чувство вдохновляло. Он сам улыбнулся, когда Боков присосался к клешне несчастного рака. Такая мелочь, незначительная вещь, но он подался ближе, уложил щеку на руку и потянулся свободной к другому раку. На душе было достаточно спокойно. В последнее время, это чувство стало редким. Оказалось, злой юмор Бокова был способен его рассмешить. Они вернулись в промозглый город, спрятались в машине от людей, где Ваня продолжал нелепо смеяться. Там же ладонь Жени снова оказалась на его бедре. И правда, там ей было самое место. Чуть позже, когда они остались совсем одни, когда вокруг не было ни души, Ваня смог получить больше. Под кожей зудело от желания стать еще ближе. Ваня перед сном вспоминал, как твердые губы Бокова сминали его, как его тянули за шарф ближе, а чужие зубы почти нежно царапали язык. Робкий поцелуй вдруг стал жарким, голодным, словно они долго шли к этому, набирались смелости, ждали подходящий момент, и вот он появился. Потом они целовались медленнее, нежнее, пробуя друг друга. Ваня испытал тогда столько всего сразу, что мысли путались, заканчиваясь, не успевая сформироваться. Сейчас он хотел эти руки на своей обнаженной коже. Ваня хотел еще больше поцелуев, потому что он ни черта не распробовал тогда. Ему это просто нравилось или он был готов посвятить этому жизнь? Ваня хотел Бокова. Он не хотел ни жену, ни каких-то других женщин, ни тем более мужчин. Он хотел Бокова, Ваня тянулся к нему, и Женя, на его счастье, тянулся в ответ. Поэтому ему было плевать, что от них обоих несло этими раками. В окна и крышу машины начал бить дождь, но внутри машины стало невероятно душно и жарко. Ваня задыхался. Он, вероятно, мог умереть от того, как приятно его целовали, как властно держали в руках. Не только работа его пугала и вдохновляла. И все почему-то обязательно было связано с Евгением Боковым. Женя был везде: на его работе и в его мыслях. Но сейчас он находился в его машине, практически залез на него, жадно целуя, и больно тянул за волосы.