as you wish

Минхо частенько любили сравнить с котом, наглым и самовлюбленным, но сам он чувствовал себя скорее потрепанной псиной. Какой-нибудь северной охотничьей, толком не знавшей ни дома, ни ласки, зато отлично натасканной на то, чтобы выслеживать, преследовать и ни секунды не сомневаться перед тем, как кинуться на медведя с голыми зубами. С псовыми, к слову, Минхо перестал ладить еще в детстве. Детство закончилось рано, когда его родители стали обедом для стаи вервольфов, и Минхо взял под опеку его дядька. Вопросами о том, почему до этого дня он о Мин Юнги, родном брате матери, ни разу не слышал, Минхо тогда не задавался. Позже, лет в пятнадцать, он узнал, что мать его была из семьи охотников, но сбежала от жизни такой сразу, как узнала, что беременна. В попытке уберечь свою только созданную семью от всего, что было хоть как-то связано с нечистью и угрозой жизни, она разорвала все связи с семьей кровной – и тем больнее было то, что это никого не спасло. Когда все это случилось, Минхо, потерянного шестилетнего пацана, куда больше всех семейных тайн волновало, почему вместо маминой колыбельной он теперь слушал наставления Юнги всегда держать под подушкой нож. Поцелуи в лоб перед сном сменились беспощадными побудками ради проверки того, насколько хорошо он этим ножом овладел, и примерно тогда Минхо понял, что жизнь вряд ли будет такой, какой он ее представлял. Юнги, больше известный среди охотников как Август Ди, несмотря на все свои заскоки, был хорошим мужиком. Пусть характер у него был тяжелым, а рука – еще тяжелее, он заботился о Минхо, как умел, поднял его на ноги и научил всему, что знал сам. Он же привил Минхо любовь к классическому западному хип-хопу и западным ругательствам, к холодному оружию в противовес огнестрелу и к своей не новой, но все еще очень секси Hyundai Sonata EF. Она была им большим домом, чем все отели и съемные квартиры, где они останавливались, пока колесили по стране, и Минхо почти пустил слезу, когда Юнги великодушно отдал машину ему, отпуская его в свободный полет. Юнги выдрессировал Минхо достаточно хорошо для того, чтобы тот, пойдя по его стопам, дожил до своих тридцати, и это в их сфере деятельности само по себе было достижением. И пусть к своим тридцати Минхо не знал другой жизни, кроме постоянной дороги, флирта напропалую и случайного секса в коротких перерывах между охотой, скулить об упущенных шансах он не любил. Да, у него не было высшего образования, отношений дольше, чем пара недель, и хоть каких-то перспектив. Зато у него была стелившаяся под мягким шуршанием колес трасса, убегавшая за горизонт и манившая за собой, у него были ни с чем не сравнимый азарт и чувство удовлетворения после удачной охоты, у него был приличный послужной список уничтоженной нечисти за плечами. Каждая убитая тварь означала чье-то спасение и чей-то шанс на жизнь лучшую, чем была у Минхо. *** Хван Хёнджин был зверем совсем другой породы. Холеный и ухоженный, как домашний кот, Хван казался тем, кто не знал беды большей, чем слишком быстро надоевшие игрушки. Еще до личного знакомства Минхо был наслышан о нем от Чана – одного из немногих других охотников, кого мог назвать другом, а не случайным приятелем. Столичный мальчик и прилежный студент одного из выпендрежных университетов, Хёнджин никогда не охотился сам и в реальной заварушке наверняка был бы не полезнее новобранца, попавшего в мясорубку, едва научившись держать винтовку. Зато его заумное образование – что-то про историю религий и культур – и способность соображать быстро были как нельзя кстати каждый раз, когда Минхо с Чаном, колесившим по Корее почти так же активно как он сам, напарывались на неизвестную до этого тварь и в душе не чаяли, как отправить ее обратно туда, откуда она вылезла. Хёнджин приходился Чану сводным младшим братом, и их история тоже не обошлась без семейных драм. Минхо не знал деталей и в душу никогда не лез, но принимал как данность: у Чана были свои причины трястись над безопасностью Хёнджина сильнее, чем сам Минхо трясся над своей коллекцией ножей. Чан же, видимо, сам понимал, что беречь младшего от реальной охоты, пряча по библиотекам, бесконечно – дохлый номер. Первое свидание Хвана с нечистью рано или поздно должно было случиться, и лучше бы оно не было свиданием вслепую. Единственное, что Чан мог с этим сделать – это оказаться на том же свидании третьим лишним. Или, если у самого не получилось присоединиться к вечеринке, заслать на нее в качестве третьего лишнего Минхо. В университете, где учился Хёнджин, поползли слухи, мимо которых он не смог пройти. Любители зависнуть в местных клубах шептались о том, как после бурной ночи осознавали себя в стремной заброшке в глубине Итэвона – а заброшка в этом районе сама по себе выглядела подозрительно. С провалами в памяти и без единой мысли о том, чем занимались последние несколько часов, зато со следами грубого и очевидно небезопасного секса на своих телах. Хёнджин бросился в расследование с головой и не стал дожидаться Чана. Чан, застряв на другом конце страны с каким-то кумихо, слезно упросил Минхо подорваться в Сеул и подстраховать младшего. Так Минхо и оказался здесь, думая о том, что если эту заброшку не облюбовала нечисть, то шайка бродяг или жаждущих острых ощущений подростков – наверняка. Какой из вариантов мог доставить больше проблем, было большим вопросом. Скулить и жаловаться, впрочем, все еще было не о чем. Хёнджин при личном знакомстве оказался неприлично в его вкусе. Компанию именно таких людей Минхо предпочитал особенно часто. Настолько же острый на язык, насколько привлекательный, Хёнджин держал в тонусе и не давал заскучать. Отвечал на флирт, от которого Минхо не смог бы удержаться рядом с ним, даже если бы захотел, но не позволял зайти дальше ему одному понятной черты и отстаивал свои границы решительно. Если бы он не был братом Чана, Минхо затащил бы его в постель в первый же вечер, но доверие Чана – не то, чем Минхо стал бы рисковать. Хёнджин не был похож на того, кому интересны случайные связи на одну ночь, а Минхо не хотел – и не умел – предложить что-то большее. Лучшим вариантом было придержать свой член в штанах, не заходить дальше ни к чему не обязывающего флирта и сосредоточиться на деле. И пока Хёнджин вызвался пройтись по ближайшим клубам в поисках новой информации, Минхо решил не испытывать свою выдержку без необходимости. Чтобы не любоваться его неприлично длинными ногами, обтянутыми откровенно блядскими брюками, Минхо взял на себя первичный осмотр места проишествия, прикрывшись тем, что он более опытный из них двоих. Хёнджин все равно должен был присоединиться к нему позже, так что вечер Минхо, как ни крути, ждал вполне приятный. Ведь что могло быть лучше, чем отправить на тот свет очередную тварь, так еще и в отличной компании? Возможность наконец посмотреть на Хёнджина в деле и узнать о нем немного больше была еще одним бонусом. *** – Чувствую себя героем дрянного кино, который добровольно лезет в самое пекло, – Хёнджин после своего рейда по клубам был разговорчивее обычного, стрелял глазами без пощады и, казалось, задался целью завладеть вниманием Минхо любой ценой. – Вот только что за фильм это будет? Классический хоррор, напряженный детектив, черная комедия? Может быть, эротический триллер или что-нибудь погорячее? Очередной заинтересованный взгляд, брошенный ему в спину и обжегший от загривка до бедер, Минхо чувствовал почти физически. – Видел фильмы с таким же началом, хен? – Игривая интонация, с которой Хёнджин это произнес, не оставляла шанса не понять, какие именно фильмы с каналов для взрослых он имел в виду. – Любишь такое кино? – Люблю кино, в котором главный герой не дохнет бесславно и тупо из-за того, что слишком много болтал, – Минхо наконец обернулся, чтобы смерить того хмурым взглядом в ответ. Разыгрывать карту ворчливого старшего не хотелось, особенно на фоне того, что Минхо сам флиртовал с Хёнджином почти безостановочно просто из любви к искусству. Но сейчас, когда они бродили по незнакомой территории без четкого понимания того, с чем именно имели дело, для этих заигрываний было не время и не место. – Соберись, Хёнджин-а, и внимательней смотри по сторонам. Мы здесь не на свидании. В глазах Хёнджина, несмотря на то, насколько строго пытался звучать Минхо, не читалось ни грамма раскаяния. Из-за хренового освещения они казались бездонными и почти черными, словно тот самый омут, в котором прятались черти. Это было почти подозрительно, но Минхо по себе знал, как адреналин кипит в крови во время охоты, поэтому не собирался бить тревогу раньше времени. – Это могло бы быть свиданием, – тому, как соблазнительно Хёнджин прикусил губу, могла бы позавидовать самая успешная из порно-актрис. Это начинало отвлекать, и оставаться собранным становилось все сложнее. – Не будь слишком занудным, хен, это совсем не сексуально. Тем более, ты со мной, и от всего меня защитишь. Минхо на такое заявление неодобрительно хмыкнул, но все же смягчился. Тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и снова двинулся дальше по пыльному, полутемному коридору. – Флиртуешь агрессивнее обычного. Волнуешься перед первой охотой или местные клубы тебя так раздразнили? – Волнуюсь рядом с тобой, – то, насколько близко оказался Хёнджин, чтобы прошептать это Минхо на ухо, опаляя дыханием, уже настораживало. Минхо замер в покосившемся дверном проеме, чтобы пропустить младшего вперед и снова держать его в поле зрения. – Но знаешь, что действительно дразнит? Твои бедра в этих джинсах. Сам Минхо давно не был неопытным юнцом, и собственную рассредоточенность оправдать мандражом первой вылазки уже не мог. За ребрами предостерегающе скребнуло ощущение того, что что-то здесь было не так, словно его чутье норовило встать в боевую стойку, но осознать это как следует Минхо не успел. Хёнджин, проходя мимо, прижался к нему тесно и провокационно. В мыслях не осталось ничего, кроме картинок о том, как Минхо уже сам вжимал Хёнджина в себя – но совсем в других обстоятельствах и с другими целями. Как Хёнджин нетерпеливо подавался навстречу его ладоням, предлагая и требуя больше. Как продолжал обжигать шею сбитым дыханием и жадными поцелуями-укусами. Его сорванный, почти скулящий стон Минхо услышал как наяву, и снова резко встряхнул головой. Было ли дело в том, что младший слишком раздразнил его, играя все эти дни в «горячо-холодно», или в том, что у Минхо не было секса дольше, чем обычно, не имело значения. То, что с момента знакомства искрило между ними очевидным, но неосязаемым напряжением, теперь грозило вспыхнуть пожаром и сжечь все до пепелища. Минхо не мог позволить себе отвлекаться настолько сильно, и эта херня становилась нездоровой. Чтобы избавиться от наваждения, пришлось закусить щеку до крови, и еще раз крепко зажмуриться. Хёнджин, казалось, почуял его слабость, как новообращенный вампир чует кровь, и снова развернулся к нему, обласкав откровенно голодным взглядом. Приблизился плавно, но неотвратимо, и оттеснил Минхо к обшарпанной стене. Самое время было почувствовать себя загнанным в ловушку, но он чувствовал только фантомный жар чужого тела на кончиках пальцев – тела, к которому еще не прикасался – и то, как этот жар стекался к низу живота. – Прости меня, хен. Кажется, я тебя обманул. – Хёнджин, несмотря на извинения, выглядел довольным котом, наконец добравшимся до банки сливок. – Даже когда хмуришься, ты все еще слишком горячий. Кожа Минхо уже горела – под чужими прикосновениями, обманчиво ласковыми, пока Хёнджин скользил подушечками пальцев по его лицу, обводя линию скул и залегшую между бровей морщинку. В этой ласке таилось что-то, что заставило Минхо напрячься всем телом и обшарить комнату взглядом в поисках путей к отступлению. Отступать было некуда. – Но ты так напряжен, хен. Позволь мне помочь тебе. – Прикосновения Хёнджина стали откровенно властными, когда он обхватил Минхо за подбородок, вынуждая приподнять лицо навстречу своему. Разница в росте никогда не ощущалась так отчетливо, как сейчас, и такая властность – на грани грубости, но все еще не за ней – казалась более правильной, чем ласка, от которой хотелось бежать. – Я сделаю все, что ты захочешь. Все, чего ты так хотел эти дни. Только позволь мне, хен.  Черти в глазах Хёнджина плясали уже не скрываясь, и Минхо не знал, сколько в этом сравнении было поэзии дешевых романов, а сколько – опасной реальности. Сознание снова заволокло желанием пометить, присвоить и обладать. Взять прямо здесь, сейчас, чтобы вживую увидеть, каким разбитым и жаждущим может быть Хёнджин, выстанывая его имя. Вжатый лицом в эту стену и стоящий перед Минхо на коленях. Раскинувшийся на ветхом подоконнике и забросивший свои грешно длинные ноги Минхо на плечи. Податливо принимающий все, что Минхо мог ему дать. О, Минхо мог дать ему так много… Чутье ревело и выло, разрывая грудину беспокойными когтями, но Минхо его уже не слышал. Все его восприятие схлопнулось до жаркой пульсации в паху и чужой ладони, накрывшей его член уверенным движением. – Мы оба знаем, что ты хочешь этого и сейчас. Напоследок проведя вдоль ствола рукой, словно давая обещание, Хёнджин одним плавным, гипнотизирующим движением опустился на колени. Вжался лицом в грубую ткань джинс и кончиком носа притерся к натянувшему ее члену. Снова посмотрел Минхо в глаза снизу вверх, выглядя так предвкушающе, будто получил свой самый долгожданный подарок и собирался его открыть. Широким, откровенно дразнящим движением языка скользнул вдоль всего ствола, с особенным нажимом обведя угадывавшуюся под джинсами головку, и обхватил губами настолько плотно, насколько позволяла ткань. Возбуждение стало почти болезненным, но Минхо едва ли чувствовал эту боль. Был только жар чужого рта на чувствительной коже, и он бил по восприятию так остро, будто не было никаких преград в виде белья и джинсов. Пухлые, мягкие губы Хёнджина скользили по стволу так жадно и правильно, снова обещая, но не давая больше, что Минхо мог только нетерпеливо толкаться навстречу и ронять разочарованные стоны, когда Хёнджин продолжал играть с ним. Когда дразняще ласкал только головку перед тем, как распахнуть припухшие и блестящие от слюны губы и медленно пропустить ее дальше по языку, в самое горло, при этом закатывая глаза и постанывая совершенно порнушно. Когда заглатывал почти до основания и выглядел таким жадным и удовлетворенным одновременно, будто он был создан для того, чтобы отсасывать Минхо, стоя на коленях на пыльном полу богом забытой заброшки. Эта картина стала концом. Концом жалких попыток Минхо сохранять рассудок и самого себя как личность. Минхо сам не успел осознать, когда схватил Хёнджина за затылок, впутав пальцы в мягкие волосы. Желание дернуть к себе, оттрахать этот призывно распахнутый рот жестко и быстро, пока Хёнджин не зайдётся в хриплом скулеже и всхлипах, было почти нестерпимым. Но вместо этого Минхо вздернул его вверх и, не церемонясь, вжал лицом в стену, едва не опрокинув стоявшее рядом мутное зеркало. Хёнджин отреагировал так, будто этого и ждал. Как самая убийственная провокация и самый смертный из грехов, прогнулся в пояснице и подался бедрами Минхо навстречу, снова притираясь к его члену сквозь одежду. – Не играй со мной, Хёнджини. – С рыком на грани звериного, едва ли осознавая, сколько в его предупреждении темной угрозы, Минхо сильнее натянул растрепавшиеся черные волосы, которые все еще сжимал в руке. Заставил Хёнджина выгнуться еще больше, запрокинуть голову так, чтобы поймать его поплывший взгляд в отражении зеркала. – Только посмотри на себя. Разве я могу отказаться, когда ты предлагаешь себя так отчаянно? Или этого ты и добиваешься, а? Хочешь, чтобы хен показал тебе, где твое место? Вместо ответа Хёнджин простонал так чувственно и самозабвенно, будто хотел. Хотел, чтобы в Минхо не осталось ничего человеческого. Прижался задницей так крепко, что из Минхо снова выбило все связные мысли. Осталось только жадное предвкушение того, как уничтожающе хорошо будет оттрахать Хёнджина прямо сейчас вместо награды за все его провокации. Только животная потребность обладать, застилавшая глаза красным маревом.  – Блядский боже и сын его Иисус Христос, – дикий, тоже не сохранивший ничего человеческого взгляд Хёнджина в отражении сверкнул беспросветным черным, и жар, разгоравшийся внутри Минхо, обжег сильнее адского пламени. В других ответах Минхо не нуждался. – Хен даст тебе то, чего ты заслуживаешь. Остальное было делом техники и скорости реакций. Одним рывком сместиться вместе с Хёнджином, который все это время не был хозяином собственному телу, немного вбок – к проему, что вел в следующую комнату. Продолжая вжимать податливое тело в себя, пока вселившаяся в него тварь не догадалась, что Минхо все понял, утянуть за собой к неосвещенному углу, где Минхо пару часов назад успел нарисовать демоническую ловушку. Успеть облить святой водой из спрятанной во внутреннем кармане фляжки. Пока тварь корчится и стонет, на одном дыхании зачитать текст изгоняющего заклинания, чтобы вернуть ее туда, откуда она пришла. После, когда все будет кончено, поблагодарить Хёнджина, который заставил Минхо заучить текст на латыни наизусть, пока был еще в себе. Заставил несмотря на твердолобую убежденность Минхо в том, что любую нечисть можно уничтожить в рукопашной. *** Хёнджин, сидевший на капоте Сонаты, был похож на нашкодившего щенка. Он все еще был холеным и домашним, зверем другой породы, но теперь выглядел так, будто по собственной дурости сбежал через дырку в заборе и несколько дней скитался по улицам, выживая надеждой на то, что его скоро найдут и вернут домой. Кутаясь в накинутую на ссутуленные плечи куртку Минхо, он выглядел так трогательно, что снова пробуждал в Минхо странные желания. Только тепло, разливавшееся в груди при взгляде на такого хрупкого младшего, было совсем другим по сравнению с тем, которое обжигало Минхо внутри заброшки. Он все еще не знал, как строить что-то большее, чем разовый секс, случайный и бесцельный, но впервые хотел научиться. – Прости меня, хен, – слова давались Хёнджину с заметным трудом, но он продолжал смотреть прямо, и это вызывало уважение. Его глаза, в мягком свете фонарей снова казавшиеся почти черными, на самом деле черными не были. Насыщенные карие, они скорее напоминали крепко заваренный чай. Согревали, а не обжигали. – Я чуть не угробил нас обоих из-за того, что не был достаточно осторожен. Минхо в ответ качнул головой и усмехнулся настолько мягко, насколько умел. – Главное, что я был рядом, чтобы тебя защитить. – И, чтобы разрядить повисшую между ними неловкость, ободряюще подмигнул. – Все еще хочешь узнать, какие фильмы я люблю? Обещаю держать тебя за руку, когда станет слишком страшно, если согласишься сесть со мной на последний ряд.