Sacrifice 8: Aftermath | Wei Wuxian

      Он сидит на земле, куда он упал после удара Цзян Чэна, и он сидит на земле, куда он упал после удара Цзян Чэна, и он сидит на земле, куда он упал после удара Цзян Чэна, и он сидит на земле, куда он упал после удара Цзян Чэна, и он…       Это не худший день в его жизни. Худшим днём в его жизни всегда будет день, когда его родители не вернулись.       Это не второй худший день в его жизни. Вторым худшим днём в его жизни всегда будет день, когда пала Пристань Лотоса.       Это может быть третий худший день… то, как это ощущается, определённо находится на одном уровне с тем клубком ужасных дней, когда он обнаружил, что золотое ядро Цзян Чэна было уничтожено, когда он бодрствовал и переживал агонию пересадки своего собственного золотого ядра в Цзян Чэна, когда его схватили и сбросили на Могильные Курганы, когда Цзян Чэн впервые отшвырнул его руки, не дав ему прикоснуться.       Да. Это может быть третьим худшим днём в его жизни.       Проклят с самого начала. Этот день был проклят с самого начала. С того момента, как он проснулся сегодня утром и решил, что он вёл себя мелочно, глупо и ребячливо, и что Цзян Чэн, очевидно, слишком гордый, чтобы примириться с ним первым, поэтому ему придётся быть более взрослым, более разумным человеком и сделать первый шаг. С того момента этот день был проклят.       Глава клана Вэй – это всё, что он получил за свои усилия.       Глава клана Вэй… он не думает, что когда-либо в своей жизни так ненавидел сочетание слов, произнесённых конкретным человеком. Даже любое сочетание, включающее слова «просто», «сын» и «слуга», сорвавшееся с губ госпожи Юй, – ничто по сравнению с тем, как сильно он ненавидит слышать «глава клана Вэй» от её сына.       Получать это холодное, замкнутое выражение лица, непроницаемость этих прекрасных серых глаз, глава клана Вэй… а затем видеть, как Цзян Чэн улыбается, смеётся и шепчется с Цзинь Гуанъяо, как будто эти двое мужчин внезапно стали друзьями, – это пробралось ему под кожу, это действует ему на нервы, особенно когда он даже не помнит, когда в последний раз ему удавалось рассмешить Цзян Чэна.       Раньше это было для него поводом гордиться собой. Цзян Чэн всегда старался быть таким благоразумным, таким серьёзным, – особенно перед дядей Цзян, – а он ненавидел это. Он действительно ненавидел это. Он всегда хотел, чтобы Цзян Чэн улыбался, смеялся, веселился… и под всей этой колючестью у Цзян Чэна хорошее чувство юмора, и приятный смех, и если бы он заставил Цзян Чэна смеяться, тогда…       Цзян Чэн обратил бы на него внимание.       Он съёживался при воспоминании обо всех глупостях, которые он когда-либо делал, чтобы заставить Цзян Чэна обратить на него внимание. Теперь, когда он сидит здесь, на земле, куда он упал после удара Цзян Чэна, все его оправдания, кажется, тают, словно снег. Все глупые истории, которые он когда-либо придумывал, убеждая самого себя, чтобы не признавать этот определённый мотив. Это было ради забавы, или ради справедливости, или чтобы проверить, сможет ли он это сделать, или потому что это вызовет раздражение того, когда он хотел раздражать… Полуправда в лучшем случае. Ложь – в худшем.       Серые глаза, всё это было ради того, чтобы эти прекрасные серые глаза посмотрели на него, пусть даже на мгновение, пусть даже на то время, которое понадобилось бы Цзян Чэну, чтобы отчитать его.       Ещё до того, как они впервые поцеловались, он делал такие вещи, как, например, нырял на дно озера, оставаясь под водой так долго, как мог, так долго, что почти любой другой на его месте утонул бы… отчасти для того, чтобы произвести впечатление на другого мальчика, но также и потому, что он испытывал восторг, когда Цзян Чэн беспокоился о нём, суетился вокруг него… и другой мальчик делал это, когда он наконец выныривал на поверхность, или когда Цзян Чэн нырял, чтобы «спасти» его… прежде чем осознавал, что это было притворством, и давал ему подзатыльник.       В то время отсутствие возможности целовать Цзян Чэна каждый раз, когда ему этого хотелось, казалось самым трудным, с чем ему когда-либо приходилось справляться в Пристани Лотоса.       Тогда этот мальчик был для него всем. Центром его мира. Его одержимостью… и он даже не осознавал этого, сначала слишком юный, чтобы понять, чего он хотел от А-Чэна, а потом слишком гордый, чтобы признать, насколько глубоки были его чувства.       С самого начала, с самого его становления как мужчины Цзян Чэн был его мечтой, тем, кто был создан для него, тем, кого жаждало его тело. И он вёл себя ужасно с Цзян Чэном с самого начала. Это не новость. Чёрт… Он всегда был засранцем, не так ли?       Он помнит, как это было вначале, с того момента, как он начал видеть сны, после которых он просыпался на следующее утро со скользким, грязным нижним бельём, понятия не имея почему, без каких-либо реальных воспоминаний о снах, без какого-либо осознания того, что с ним происходит или чего он хочет.       Тогда он начал домогаться Цзян Чэна. Преследовать его в худшем смысле этого слова.       Он не просто дёргал его за косички, хотя этого тоже было более чем достаточно; он пытался подглядывать за Цзян Чэном, когда тот был обнажён, он пользовался любой возможностью неподобающе прикоснуться к нему во время поединков, а ещё он однажды целый месяц был одержим тем, чтобы щипать Цзян Чэна за соски. Шутка, он выдавал это за шутку, все воспринимали это как шутку и позволяли ему продолжать делать это… но Цзян Чэн был взвинчен, расстроен и в конце концов потерял самообладание и попытался избить его во время тренировки, чтобы заставить его остановиться.       Дядя Цзян разозлился… не на него, что было бы правильно, что было бы справедливо, а на Цзян Чэна. Дядя Цзян наказал Цзян Чэна за попытку защитить себя от домогательств.       Теперь он задаётся вопросом, если бы Цзян Чэн родился девочкой, девочкой с характером госпожи Юй, позволил бы дядя Цзян с той же лёгкостью сойти этому с его рук? Позволил бы дядя Цзян забрать девичью невинность мальчику, которого он любил больше собственных детей? Позволил бы он трогать её так, заставлять её чувствовать себя так, оказаться соблазнённой так, как он в конце концов проделал это с Цзян Чэном? Он не знает. И его пугает то, что он действительно не знает ответов на эти вопросы.       По крайней мере, шицзе знала, кто на самом деле виноват. Она пришла к нему позже тем вечером и поговорила с ним о том, что его поведение вряд ли заставит А-Чэна обратить на него внимание, а скорее расстроит и оттолкнёт его…       Ох.       Проклятье.       Она знает?       Даже если она знает, то не может знать, насколько плохо он себя вёл. Потому что, если бы она знала, насколько плохо он себя вёл, она не позволила бы ему избежать ответственности. Она бы провела с ним строгую беседу… и разве это не грустно, что иногда только она, только её разочарование, её разумный тон, её бесконечная доброта могли заставить его остановиться.       Он хотел бы, чтобы она знала, каким засранцем он был. Она могла бы наставить его на пусть истинный до того, как случилось это.       Он даже не знает, что это такое. Всё, что он знает, – это то, что всё разрушено.       Неужели он забыл то, что чувствовал раньше, как действовал раньше? Или он просто отбросил это в сторону, не желая признавать?       Легко не признавать вещи, особенно когда признание их может означать, что ему придётся признать свою вину.       Ему никогда не нравилось чувствовать себя виноватым. Он не из тех, кто любит задумываться о своих ошибках.       Неудивительно, что он сейчас баюкает ноющую щеку. Он вздыхает, потирая место, на котором, как он знает, возникнет синяк. Цзян Чэн не сдерживался. Цзян Чэн хотел причинить ему боль.       Он помнит, как говорил с другим мужчиной, как прикасался к другому мужчине… Его пронзает дрожь. Как он может винить Цзян Чэна за такую реакцию?       Сегодня действительно проклятый день.       Он ревновал, теперь нет смысла лгать себе. Сначала он ревновал из-за того, что Цзян Чэн, похоже, наслаждался обществом Цзинь Гуанъяо, потому что прошло много времени с тех пор, как Цзян Чэн наслаждался его обществом, но ревность только усилилась, когда Не Минцзюэ тоже начал крутиться рядом.       Он очень красив, Чифэн-цзюнь, и высок, очень высок и красив, а ещё силён. Его член, вероятно, тоже очень большой. Его сила легендарна. Не Минцзюэ, вероятно, мог бы трахать Цзян Чэна стоя, как он сам мог делать это раньше, до того, как отказался от своего золотого ядра и заменил его силой, которую он даже полностью не понимал. Они бы так хорошо смотрелись вместе, Чифэн-цзюнь и Цзян Чэн: длинное и стройное тело его шиди было бы полностью покрыто массивной фигурой главы ордена Не, а этот несомненно огромный член наполнил бы Цзян Чэна так, как ему нравилось…       Он начал задаваться вопросом, не было ли то, что он видел, чем-то бо́льшим, чем просто два члена Почитаемой Триады, помогавшие Цзян Чэну вернуться в его комнату в Карповой Башне, начал задаваться вопросом, не воспользовался ли Чифэн-цзюнь шансом овладеть его шиди с помощью своего названного брата… или, что ещё хуже, чертовски хуже, не был ли Цзян Чэн тем, кто первым подошёл к этому мужчине. Цзян Чэн, который пришёл к нему на тропу Цюнци, который хотел его, и которому было отказано в его желании из-за вмешательства жалких Цзиней… может быть, позже Цзян Чэн всё ещё был в настроении, всё ещё был возбуждён, а учитывая то, что он предпочёл поддаться своему раздражению и игнорировать другого мужчину, может быть, А-Чэн отправился искать себе другую компанию вместо него.       В отличие от тех туманных снов, которые он иногда видит, этот образ был совсем не эротическим. Образ Цзян Чэна, пришпиленного тушей Чифэн-цзюня, наполнил его не возбуждением, а яростью.       Раньше, когда он был моложе, до того, как всё обернулось так плохо, гнев никогда не был для него проблемой. Негодование, да, глубоко внутри, где он пытался подавлять его, но ярость… Никогда так, как сейчас.       Ярость заставила его…       Он пока не хочет об этом думать. У него более чем достаточно неприятных вещей, о которых можно подумать, не вспоминая о том, как его ярость…       Да. Он должен Вэнь… ну, теперь уже Вэй Нину так много, очень много. Если бы Призрачный Генерал не прибыл раньше в такой удачный момент, принеся новости из Илина и несколько смен одежды, он мог бы просто подойти к Чифэн-цзюню, когда Цзян Чэн отправился в библиотеку вместе с Лань Чжанем, и начать выяснять, каковы именно его намерения в отношении главы ордена Цзян.       Если бы он публично выдвинул такое обвинение, с тем, что он знает сейчас… Как он вообще мог подумать о чём-то подобном? Цзян Чэна едва ли можно назвать тем, кто заигрывает с другими. На самом деле, если заставить себя посмотреть в лицо болезненной правде, он не помнит, чтобы этот человек когда-либо проявлял интерес к кому-либо, кроме него.       Он глупец. Он проклинает себя снова и снова за то, какой он дурак.       Глупый, слепой, невежественный идиот.       Да. Ему следует поблагодарить Вэй Нина. Он это сделает, когда другой мужчина вернётся из Илина и принесёт ему инструменты, необходимые для изготовления Колокольчика Ясности…       Хах.       Какой чертовски проклятый день.       Подумать только, а ведь он втайне считал, что обида госпожи Юй на её мужа за его обращение с их сыном была преувеличенной. Подумать только, а ведь он рассуждал, что да, возможно, дядя Цзян не слишком демонстрировал свою любовь к сыну, и да, этот мужчина, казалось, оказывал ему больше благосклонности, чем Цзян Чэну… но это должно было быть в основном из-за обиды на его жену и на то, что она говорила каждый раз, когда он действительно обращал внимание на А-Чэна. Подумать только, а ведь он верил, что под всем этим дядя Цзян должен был любить Цзян Чэна.       Кто мог не любить Цзян Чэна?       Слова Лань Сичэня оказались горькой пилюлей, унизительной пощёчиной, разрушительным ударом по образу доброго, любящего дяди Цзян, который он всегда хранил в своём сердце. По образу человека, который спас ему жизнь. Человека, который всегда был добр к нему. Человека, который был нежным, щедрым и подбадривающим.       Человека, который был жалким отцом. Человека, который причинял боль и своей жене, и своему сыну… а он просто не видел масштабов всего этого.       Сначала он не хотел в это верить. Как он мог в это поверить? Как он мог поверить, что дядя Цзян был способен на такое? Так пренебрегать своим сыном? Так пренебрегать благом своего ордена? Оказывать такое решительное, жестокое, идиотское предпочтение к нему? К нему… Забавно, в глубине души он всегда чувствовал, что постоянные повторения госпожи Юй о его происхождении должны были напоминать ему о его месте, напоминать ему не заходить слишком далеко… Но они были для её мужа, не так ли?       Конечно, он осознавал это, поверхностно, но было невозможно не принимать эти слова на личный счёт.       Да. Вэй Усянь, просто сын слуги…       В нём поднимает гнев. Если бы она только не была такой… Если бы она только… Вместо того, чтобы всегда вести себя так, как будто он…       Он пытается подавить свой гнев.       Он не может её винить. Было бы несправедливо винить её. Это всё его собственная глупая ошибка. Его собственная глупая гордость…       Чёрт. Если бы Цзян Чэн просто сказал что-нибудь…       Нет. Это несправедливо. Цзян Чэн, несмотря на всё своё бахвальство и колючки, удивительно застенчив и очень легко смущается… и насколько в этом виноват дядя Цзян? Насколько это связано с пренебрежением его отца? Если бы Цзян Чэна поддерживали, обращались бы с ним так, как он того заслуживает, разве его было бы так легко пристыдить?       Он знал об эмоциональной уязвимости Цзян Чэна много лет. Если кто-то и должен был что-то сказать, то это должен был быть он. Именно он тот, кто должен был спросить, что Цзян Чэн думает о них после того, как ему впервые удалось найти способ заставить другого мальчика поцеловаться с ним…       И, разумеется, он придумал какую-то глупую игру ради этого, не так ли? Он решил притвориться, будто это практика, потому что это было единственным, что он смог придумать, что могло бы хотя бы наполовину убедить другого мальчика позволить ему поцеловать его, ему, сыну слуги. Глупому выскочке по имени Вэй Усянь, тянущемуся к чему-то настолько выше своего уровня.       Он должен был знать, когда Цзян Чэн согласился. Когда Цзян Чэн позволил ему поцеловать его снова после того раза, и снова, когда другой мальчик практически падал в его объятия каждый раз, когда они оставались наедине. Это была не практика. Это была не какая-то детская игра. Насколько же он был глупым, насколько же он заблуждался, пытаясь убедить себя, что это всё, что было между ними.       Но под всем этим, в той болезненной части себя, которую он не хотел признавать, в той части себя, где «просто сын слуги» никогда не прекращает отзываться эхом, где потеря матери и отца всё ещё ноет, где страх перед голодом, собаками и людьми, которые просто пнули его с дороги, которые ждали его смерти, которые иногда пытались заманить его в тёмные места… и он каждый раз убегал, потому что его мать предупреждала его, что такие люди любят вредить маленьким детям… никогда не утихали, там, в этой израненной, мучительной части себя, всегда жила мысль, что Цзян Чэн не его, чтобы его удерживать. Цзян Чэн был слишком хорош для него. Слишком хорош для Вэй Усяня, простого сына слуги. По этой причине Цзян Чэн не мог относиться к нему серьёзно, и до тех пор, пока он не позволял себе слишком увлечься, слишком привязаться, ему не было бы слишком больно, когда этот человек расстанется с ним.       Он самый большой идиот, который когда-либо ходил по этой земле.       Подумать только, а ведь он считал, что откровение о том, что дядя Цзян не научил Цзян Чэна делать Колокольчики Ясности, будет худшим откровением этого дня.       Если бы это был кто-то другой, он почти мог бы убедить себя, что это была игра, что они пытались настроить Гусу Лань против недавно сформированного Илин Вэй, действуя так, как будто у него был доступ к знаниям, которых он не должен был иметь, и он не знал своего места в своём ордене, который покинул… Но это был Цзян Чэн. Цзян Чэн никогда бы не смутил Юньмэн Цзян таким образом, никогда бы не признал такую слабость, если только у него не было выбора и это было правдой.       Вспоминая об этом сейчас, всё, о чём он может думать, это то, насколько больно было Цзян Чэну, что он даже попросил Цзэу-цзюня обратиться к нему с просьбой сделать колокольчик вместо того, чтобы попытаться сохранить в тайне своё отсутствие знаний и обратиться к нему самому. С характером Цзян Чэна… Да. Ему, должно быть, было ужасно больно.       Ему было больно из-за него…       Он чувствует себя плохо.       Он глупо думал, что есть способ всё исправить. Что если он предложит научить Цзян Чэна делать Колокольчики Ясности, то другой мужчина согласится, и каким-то образом это искупит и ужасное поведение дяди Цзян, и то, что сделал он сам, чтобы так оттолкнуть от себя Цзян Чэна.       Цзян Чэну было так больно. Он настолько смирился с тем, что дядя Цзян его не любит. Он был настолько убеждён, что между ними больше ничего не осталось.       Как же глупо. Он даже не уверен, лгал ли он себе или во что он на самом деле верил, но в глубине души у него никогда не было настоящего намерения придерживаться этой идеи, что между ними больше ничего нет. Это правда, что дуэль была бесполезной, что они ранили друг друга ни за что. Он ранил Цзян Чэна ни за что, сломал ему руку…       И ради чего?       Он никогда не признавал этого должным образом, но всякий раз, когда он думал о будущем, он представлял себе, как переждёт в Могильных Курганах, пока все не перестанут на него злиться, пока все не забудут о Вэнях и не оставят их всех в покое, а затем просто вернётся к своей старой жизни. Вернётся в Пристань Лотоса. Проведёт время с Цзян Чэном… с Цзян Чэном, который всегда был мягким и милым в его фантазиях, а не таким чертовски колючим.       Почему он такой колючий? Если бы он не был таким колючим, было бы гораздо сложнее неправильно его понять.       Он был таким с тех пор, как пала Пристань Лотоса, то горячим, то холодным, и… Цзян Чэн едва ли единственный, кто пережил ужасный опыт от рук Вэней. Он тоже потерял всех. Он потерял дядю Цзян, других учеников, весь орден, даже госпожу Юй… и это вдобавок к тому, что он уже потерял своих родителей.       Но его золотое ядро не было расплавлено, не так ли?       Может быть, в этом всё дело. Может быть, именно это сделало Цзян Чэна таким холодным и резким.       Он мог отдать своё собственное ядро другому человеку, но это был его выбор, он пошёл на это, зная, чего ожидать… даже если он никогда по-настоящему не понимал, что чувство боли, чувство потери будут такими, какими они оказались… Цзян Чэн потерял своё ядро от рук врагов, скованный и беспомощный, прежде чем его жестоко пытали. Это, должно быть, было ужасно.       Ужасно – вот как этот мужчина реагирует, если он когда-либо делает что-либо, что рискует вообще признать те шрамы на его груди, оставленные дисциплинарным кнутом… В первый раз, когда он увидел их после Могильных Курганов, увидел их настолько исцелёнными, насколько это возможно, он не смог удержаться и попытался прикоснуться к ним. Он хотел поцеловать эту изуродованную, навечно повреждённую плоть, хотел нежно прикоснуться к ней, как будто это могло заставить её исчезнуть. Цзян Чэн вздрогнул, отбросил его руки и оттолкнул его, а затем умчался в ночь.       В тот момент это ранило его. Это ощущалось как отвержение… и это разозлило его, и он проклял другого человека за его гордость, за его нежелание признать простую истину того, что с ним произошло, но прямо сейчас он задаётся вопросом, не было ли это не столько гордостью, сколько напоминанием. Эти травмы были нанесены ему после того, как его золотое ядро было расплавлено, в то время как он был беспомощен остановить это, они были нанесены дисциплинарным кнутом его собственного уничтоженного ордена. Неудивительно, что Цзян Чэн предпочитает притворяться, что этого никогда не было.       Ах. Он был очень несправедлив, не так ли?       Под всем этим гневом он чувствовал, что то, как обращались с ним Вэни, то, как его сбросили на Могильные Курганы умирать, без золотого ядра, было каким-то образом хуже, чем то, как Цзян Чэн лишился золотого ядра… просто потому, что Цзян Чэн очень быстро обрёл его снова.       Но так всё не работает, верно? Подаренное золотое ядро не может заменить изначальное золотое ядро, взращенное собственным трудом и насильно отнятое, и последнее – это то, чего он никогда не испытывал, то, что он никогда не мог понять до конца.       Должно быть, это очень сильно ранило его.       Он помнит, как Цзян Чэн казался таким встревоженным тем, что с ним случилось, когда они снова встретились. Он забыл об этом. Вначале Цзян Чэн был милым, и обеспокоенным, и задавал вопросы мягко, никогда не допытываясь, если он показывал, что не хочет отвечать. Только позже этот человек стал таким колючим… Но почему?       Он не знает. Он так и не смог понять, что сделал не так…       И это бесит – знать, что кто-то обижен на тебя за что-то, но при этом не желает рассказать, в чём именно проблема.       Он должен был задавать больше вопросов. Они должны были больше говорить – не только о Цзян Чэне, но и о том, что случилось с ним. Иногда ему хочется просто кричать всем в лицо, когда они осуждают его за выбранный им путь, он хочет сказать им, что они не знают, через что он прошёл… и что эти все, как ни стыдно, также включают Цзян Чэна. Его собственная обида на это оттолкнула его от этого мужчины.       Конечно, он не мог ничего сказать об отсутствии своего золотого ядра, потому что тогда Цзян Чэн мог бы предположить, что Вэнь Чжулю сжёг его тоже, и тогда этот человек спросил бы его, почему он просто не пошёл на ту же гору и не нашёл Баошань Саньжэнь ещё раз, и не выдумал бы какую-нибудь ложь, чтобы заставить её помочь ему получить новое ядро. Так что ему пришлось бы хранить это в тайне, но, конечно, он мог бы рассказать хотя бы немного об ужасах Могильных Курганов.       О том, что он видел. О том, что он испытал. Тёмная энергия, которая пришла за ним, которая пришла, чтобы поглотить его, прежде чем он каким-то образом сумел совладать с ней вместо этого…       Он ненавидит даже думать об этом.       Он в порядке – вот что он говорит себе. Он выжил.       Разве нет?       Или, по крайней мере, выжило нечто, выглядящее как Вэй Ин, говорящее как Вэй Ин и желающее трахнуть Цзян Чэна, как Вэй Ин.       Но разве Вэй Ин так уж плохо обращался с Цзян Чэном?       Он мог быть властным, настойчивым и невнимательным, но Вэй Ин ценил Цзян Чэна…       Ну. Не очень хорошо. Не очень хорошо, и очень эгоистично, и как будто больше не нужно было прилагать никаких дополнительных усилий с тех пор, как ему удалось убедить Цзян Чэна позволить ему прикоснуться…       Нет. Вэй Ин был таким же ублюдком, как и он сам, поэтому он должен быть Вэй Ином.       Какой человек даже воздержится от использования своего рта на своём возлюбленном без более уважительной причины, чем то, что это заставило бы его почувствовать, будто он обслуживает Цзян Чэна, будто он выполняет свою роль простого сына слуги, и эта мысль уязвляла его гордость? Цзян Чэн прекрасен в удовольствии. А он – просто мудак.       И, говоря об этом, он даже не позволил себе приложить свой рот к этому месту, хотя по прошествии лет эта идея превратилась из довольно отвратительной во что-то, что он очень, очень, очень хотел бы сделать, но нет, Вэй Усянь, простой сын слуги, не может опуститься до того, чтобы целовать задницу своего господина. Даже несмотря на то, что Цзян Чэн никогда не смотрел бы на это таким образом, и даже несмотря на то, что ему самому так сильно хотелось попробовать сделать это, хотя бы раз.       Потому что да, в глубине души он никогда не считал себя равным Цзян Чэну и просто предполагал, что Цзян Чэн относится к нему так же. Неудивительно, что он принимает всю эту постороннюю критику так близко к сердцу. И люди думают, что это Цзян Чэн обидчивый и легкоранимый…       Он был почти готов рассмеяться. Оказывается, его собственное чувство гордости не такое стойкое, как он думает.       Вот почему его всегда жалило, когда Цзян Чэн хотел, чтобы он опустил голову, проявил смирение, не выставлял себя бесстыдным придурком перед всем миром совершенствования. Ему казалось, что Цзян Чэн пытался поставить его на его место… Но если Цзян Чэн всегда… Если Цзян Чэн мечтал, что они будут… Если Цзян Чэн…       Разве не кажется теперь более вероятным, что Цзян Чэн хотел, чтобы он опустил голову, как Цзян Чэну приходилось это делать, потому что вместе они представляли Юньмэн Цзян, и что бы он ни сделал, это могло опозорить их орден почти так же, как то, что сделал бы сам Цзян Чэн?       Действительно ли он воспринимал признание другого человека того, насколько много он значил, не только для ордена, но и для самого Цзян Чэна, как попытки унизить его?       Но как можно было ожидать, что он прочтёт мысли Цзян Чэна? Если бы только другой мужчина просто сказал хоть что-то…       Особенно после того, как Цзян Чэн стал таким колючим. Кто может винить его за то, что он воспринял это как отвержение?       Кто может винить его за то, что он желал, чтобы то, что послужило причиной такому поведению, никогда не произошло?       Для него это всё ещё не имеет смысла, даже если предположить, что причиной могла быть потеря его золотого ядра. Просто… Он всегда как будто что-то упускает, и это уже достаточно плохо, но так часто он чувствует, что Цзян Чэн считает его слишком глупым, чтобы он мог понять причину, какой бы она ни была.       У мужчины должна быть своя гордость. Мужчина не может провести всю свою жизнь, ползая на коленях, в попытках заставить своего возлюбленного перестать вести себя как какая-то стервозная сука…       Так же внезапно, как и появился, гнев в нём рассеивается. Стервозная сука… Что с ним не так?       Конечно, то, как Цзян Чэн ведёт себя сейчас, понятно. Забудьте всё, что случилось в прошлом, забудьте всё, что было неправильно во время «Выстрела в Солнце», забудьте, было ли тогда поведение Цзян Чэна рациональным или оправданным… Прямо сейчас он умудрился убедить этого человека, что он ценит остатки ордена, который уничтожил их дом, больше, чем их орден и самого Цзян Чэна.       И это в значительной степени потому, что он лгал себе и притворялся перед остальными, что он действительно имел это в виду, когда решил, что дезертировать из Юньмэн Цзян было хорошей идеей.       Реальность такова, что он никак не мог оставить Вэней на произвол судьбы… не после того, как они помогли ему спасти Цзян Чэна… но, возможно, ему следовало действовать как-то иначе. Должен был быть какой-то другой выход. Он просто был слишком глупым, или слишком гордым, или слишком что-то ещё, чтобы понять, каким был этот другой вариант действий. Ну, это немного недобро по отношению к себе. Может, он и был глупым, но цзиньцы были жестокими, гордыми и жадными до власти, и прежде всего, неразумными, как он мог их урезонить…       Хах. Помог бы им Цзян Чэн, если бы он сначала пошёл к этому человеку, изложил свою позицию, подчеркнул, как много он им должен за Цзян Чэна… и да, он чувствовал себя праведным героем, как будто он был главным персонажем в истории, конечно, он думал так, но правда в том, что если бы Вэнь Цин и Вэнь Нин не сделали то, что они сделали, если бы он не был перед ними в долгу… Ну, всё это не имеет значения. Важно то, помог бы им Цзян Чэн, если бы он был менее гордым и упрямым. Если бы ему удалось завербовать этого Цзян Чэна, праведного, яростного, потрясающе харизматичного, знал бы этот мужчина, что сказать, чтобы добиться справедливости для Вэней? Не пришлось бы тогда Цзян Чэну видеть, как он делает нечто столь отвратительно глупое, как откровенное заявление, что ему нет дела до Цзян Чэна и ордена Цзян?       Это неправда. Если бы это было правдой, он бы не чувствовал себя так, как чувствует сейчас. Если бы это было правдой, он бы не запаниковал, когда подумал, что Цзян Чэн просто уйдёт от него ранее. Если бы это было правдой, он бы не сидел сейчас на земле, куда он упал после удара Цзян Чэна.       Он запаниковал. Казалось, что это действительно будет конец всему между ними, если он позволит Цзян Чэну уйти… поэтому он протянул руку, он вцепился, и он был в таком отчаянии, его мысли кружились, а часть него была убеждена, что если он просто напомнит другому мужчине о тех временах, когда между ними всё было хорошо, то Цзян Чэн останется. Цзян Чэн простит его. Цзян Чэн перестанет напоминать ему, что это он был тем, кто ушёл.       Он знает, что был груб. Он не думает, что причинил вред другому человеку, но он мог бы, и если бы он это сделал, у него нет уверенности, что Цзян Чэн дал бы ему знать об этом. Бывают моменты, когда он осознаёт, что другой мужчина позволяет слишком многому сойти с его рук, позволяет ему зайти слишком далеко, слишком быстро. Ему следовало быть нежнее. Ему следовало сделать это по-другому, использовать руки, на самом деле использовать свой глупый рот для чего-то хорошего хотя бы раз… Цзян Чэн был прав, простой слюны было бы недостаточно после такого долгого перерыва. Он действительно мог причинить вред Цзян Чэну… и, возможно, он говорил себе, что будет действовать медленно, будет осторожен, возможно, даже позволит себе сделать это своим ртом, чтобы помочь своему партнёру расслабиться, чтобы сделать его приятным и влажным, но на самом деле он этого не делал, не так ли?       Нет. Он мчался вперёд так быстро, как только мог, словно это могло привязать Цзян Чэна к нему навсегда.       Словно он забыл, что в первый раз, когда они попробовали сделать это просто со слюной в качестве смазки, он на самом деле порвал Цзян Чэна, совсем немного. Это было сразу после того, как другой мужчина вернулся в Пристань Лотоса из Облачных Глубин, после их вынужденной разлуки, когда он спровоцировал своё возвращение домой. Они были на «охоте», и он забыл масло, но он так отчаянно хотел снова иметь своего шиди, прикоснуться, быть принятым в это прекрасное тело, что он настоял на том, чтобы они попробовали без масла. Была кровь. Не так уж много, но достаточно.       Забавно то, что это почти ощущалось так, будто ему было хуже, чем Цзян Чэну. Другой человек смешной походкой вернулся в Пристань Лотоса и смешно сидел некоторое время после этого, пока его совершенствование не сделало своё дело, но ему было плохо от того, что он сделал. Его поедало чувство вины.       Лучше или хуже, что он на самом деле проявлял нежность и внимательность некоторое время после этого?.. Пока Цзян Чэн не испугался его странного поведения и не затеял с ним драку, а затем всё стало так, как будто этого никогда не происходило. Он ведь так и не усвоил урок, который вселенная пыталась ему тогда преподать, не так ли?       Почему всегда было так трудно ценить Цзян Чэна так, как он того заслуживает?       Если бы он действительно относился к Цзян Чэну так, как он того заслуживает, то их уродливая финальная конфронтация никогда не произошла бы, потому что всё, что к ней привело, не случилось бы. Он бы не испортил то, что между ними было, поэтому он не запаниковал бы, поэтому он не был ты таким напористым, поэтому они, вероятно, не трахались бы в лесу, где не было ни кровати, ни масла, и… и тогда он бы не разложил Цзян Чэна, словно пиршество для глаз этого грёбаного маленького цзиньского извращенца…       Наглость этого мужчины, просто стоявшего там, наблюдая… даже не наблюдая за ними, потому что эти тёмные глаза, напоминающие провалы пропасти, были сосредоточены полностью на Цзян Чэне, этот голод, дикий и неутолимый, был сосредоточен полностью на Цзян Чэне, и он мог поспорить, что член, твёрдый и стеснённый золотой цзиньской одеждой, был твёрдым только для Цзян Чэна.       Алчный и голодный… теперь, когда он думает об этом, он понимает, что этот цзиньский ученик был похож на тёмное отражение его самого.       Тогда всем, что он чувствовал, была ярость.       Если бы это не была территория Гусу Лань, где всё было аккуратно очищено от трупов, ничего неупокоенного, ничего охваченного обидой, тогда он бы призвал себе армию, чтобы разорвать это мелкое дерьмо в клочья. Он хотел этого. Его разум был наполнен идеей убить этого человека, причинить ему вред.       Теперь он мог бы посмеяться над своими прежними фантазиями. Оказывается, в реальности увидеть, как кто-то другой смотрит жарким взглядом на Цзян Чэна, охваченного удовольствием, – это полная противоположность возбуждению.       Моё – всё, что он мог думать. Моё, а ещё: Я убью то, что попытается отнять моё у меня.       Цзиньский ученик только ухмыльнулся, глядя на него так, как будто он был бессильным ничтожеством, и когда он погнался за ним, чтобы попытаться оторвать его голову от тела, этот мужчина, казалось, просто исчез.       Злой и расстроенный, он вернулся к Цзян Чэну, но обнаружил, что тот уже снова одет. Как быстро его гнев перекинулся на Цзян Чэна. Как быстро его ярость и обида на другого человека превратились в ярость и обиду на это новое отвержение. Как быстро из него вырвались ужасные слова. Как быстро он позволил лжи, которую говорил себе, соскользнуть с его губ.       Цзян Чэн не искал себе жену, так же как он никогда не смог бы лечь в постель с женщиной, даже если другой мужчина мог бы.       Цзян Чэн всегда любил его, так же как он всегда любил Цзян Чэна.       Цзян Чэн хотел построить с ним семью, завести с ним ребёнка… а он всё разрушил.       Он использовал, игнорировал, предал того, кого он любит, заставил того, кого он любит, поверить, что этой любви никогда не существовало.       Из него вырывается рыдание. Затем ещё одно. Он ненавидит себя за то, что плачет, когда тот, кому действительно позволено плакать, это Цзян Чэн. Его потери – это его собственная вина. У него нет права… Но он не может это остановить. До тех пор, пока у него не кончатся слёзы, и тогда он лежит там, на земле, куда он упал после удара Цзян Чэна, и смотрит на зелёный полог на фоне бледно-голубого неба.       Это должно быть поправимо. Конечно, это поправимо.       Он может быть много кем, но он не настолько погружён в самообвинение, чтобы притворяться, что он не умён – он умён, и у него есть преимущество в том, что он знал Цзян Чэна основную часть их жизни. Это должно быть поправимо. Если ему придётся опустить голову и пресмыкаться, он это сделает. Это не может закончиться. Он не позволит этому закончиться.       В прошлом бывали случаи, когда двое глав орденов или кланов сочетались браком, становясь партнёрами по совершенствованию… нечасто, потому что это заставляет другие ордена и кланы проявлять настороженность, но такие случаи всё же бывали. Всё, что ему нужно сделать, – это заставить всех меньше злиться на него, заслужить прощение Цзян Чэна, вернуть другого мужчину обратно в свои объятия, на самом деле признаться, что он любит его, и тогда они смогут выйти друг за друга замуж и создать семью, о которой Цзян Чэн мечтал для них…       Может быть, он даже сможет убедить Цзян Чэна принять А-Юаня как их сына.       Хотя…       Он помнит, как неприветливо Цзян Чэн повёл себя при встрече с мальчиком… но причиной может быть то, что А-Юань – Вэнь, и не просто Вэнь, А-Юань – один из тех, кого он по глупости поставил выше Цзян Чэна. Что, если бы всё было по-другому? Улыбнулся бы Цзян Чэн А-Юаню, взял бы его на руки, носил бы на бедре, говорил бы с ним мягко и ласково, как этот мужчина умеет это делать? А-Юань – хороший мальчик, умный, послушный и милый. Он был бы прекрасным наследником для Юньмэн Цзян.       Да. Это похоже…       Это похоже на рай.       Это будет трудно. Цзян Чэн по праву очень зол на него прямо сейчас… но это должно быть выполнимо. Если нет, тогда…       Какой во всём этом смысл?       …       В конце концов он встаёт с лесной подстилки и идёт за своей верхней одеждой, которая всё это время лежала там, становясь сырой и холодной; он немного дрожит от неприятных ощущений, когда накидывает её на себя. Это один из его старых комплектов, тот, который Вэй Нин принёс ему сегодня утром.       Ему следует вернуться в резиденцию ордена, но сейчас он не хочет этого делать. Ему нужно разработать план, ему нужно время, чтобы подумать, и он не сможет думать, если увидит Цзян Чэна, нет; всё, что он, вероятно сделает, – это упадёт на колени перед этим человеком и саботирует свою собственную конечную цель, унижая другого мужчину перед всеми.       Прогулка должна быть приятной, она была бы приятной, если бы у него не было других мыслей на уме, но у него они есть, поэтому красота деревьев и подлеска, прекрасная погода, чистый воздух, – такой чистый после неизменного запаха разложения, который окружает Могильные Курганы, – отдалённый шум воды, всё это ускользает от его внимания. Он снова попадает в ловушку воспоминаний, ругая себя за всю свою эгоистичную глупость.       Он настолько застрял в своих мыслях, что слова «глава клана Вэй» заставляют его вздрогнуть, обернуться и обнаружить Лань Ванцзи, подкравшегося к нему со спины.       – Лань Чжань, – улыбается он мужчине, чувствуя себя слишком уставшим прямо сейчас, чтобы даже пытаться подшучивать над ним. – Тебе что-то нужно?       – Тебя видели входящим в лес с Цзян Ваньинем, – отвечает другой человек, и на его обычно спокойном лице появляется лёгкая хмурость. – Это он несёт ответственность за синяк на твоей щеке?       Он поднимает руку, касаясь своей ноющей щеки, и на его лице появляется грустная улыбка.       – Это? Ничего такого, чего я не заслужил, – Лань Чжань мычит, выглядя недовольным. Зная, что этот мужчина собирается сказать дальше, он спешит добавить: – Я знаю, я знаю, никаких драк в Облачных Глубинах, но это была не драка, и я действительно это заслужил.       Лань Чжань фыркает, но, к счастью, больше ничего не говорит. Если бы другой человек это сделал, если бы другой человек надавил на него, чтобы узнать, почему он это заслужил, вся эта печальная история могла бы выплеснуться из него, и он не может не думать, что первый шаг к возвращению Цзян Чэна, вероятно, не заключается в том, чтобы раскрывать другим людям его уязвимости. Цзян Чэна так легко смутить.       Постояв немного и подождав, скажет ли Лань Чжань что-нибудь, он в итоге не выдерживает:       – Состояние моего лица не может быть причиной того, что ты здесь, если только ты каким-то образом не узнал об этом, не будучи свидетелем ситуации. Тогда в чём дело?       Лань Чжань моргает.       – Меня отправили найти тебя и отвести в то место, которое мы выбрали для тебя, где ты будешь работать над Колокольчиком Ясности, показать тебе, где хранятся запрошенные тобой инструменты и необходимые материалы, а также дать тебе разрешение взять то, что тебе нужно.       – А, – он вздыхает. Какая скучная причина. Тем не менее, одна из последних вещей, которые Цзян Чэн сказал ему, была о том, чтобы он сделал Колокольчик Ясности; возможно, если он хоть раз действительно прислушается к словам Цзян Чэна, это поможет ему гораздо быстрее завоевать расположение другого мужчины. – Тогда веди, – говорит он, указывая в сторону Облачных Глубин.       Он следует за Лань Чжанем через лес в полной тишине. Ему не хочется болтать, дразниться, шутить и смеяться. Хорошо, что они послали Лань Чжаня – его ненавязчивое присутствие и вправду лучшая компания для человека, который умудрился разбить себе сердце по своей собственной глупости.       Мастерская, в которую его приводят, находится на окраине Облачных Глубин, почти так же далеко от шикарного гостевого дома Цзян Чэна, как только возможно, но местность здесь приятная, и мастерская хорошо обустроена… хотя кажется, что она была заброшена в течение некоторого времени. Они уже прошли мимо одной бронзовой мастерской, когда пересекали Облачные Глубины, и Гусу Лань не имеет репутации мастеров в утончённой работе с бронзой, как некоторые другие ордена (особенно Юньмэн Цзян в период его расцвета, до того, как пришли Вэни и убили большинство их лучших ремесленников), так что, вероятно, им не нужна вторая… хотя Цинхэн-цзюнь был довольно известен своим талантом в этой области в юности. Может быть, это даже была его мастерская.       – Это приемлемо? – спрашивает Лань Чжань, пока он бродит вокруг, исследуя, с чем ему предстоит работать.       Он кивает.       – Да. Это хорошо подойдёт. Что насчёт инструментов?       Есть некоторые специфические инструменты, необходимые для способа ордена Юньмэн Цзян в изготовлении бронзы; есть некоторые специфические инструменты, необходимые для способа ордена Юньмэн Цзян в изготовлении объектов, которые можно было бы наполнить ци, – за ними он и послал Вэй Нина, а также за парой особых слитков, которые подарил ему дядя Цзян и которые он смешает с остальной бронзой, – но всё остальное, что ему понадобится, обычное, сойдёт любое. Олово и медь ему тоже придётся добывать здесь, а также глину для отлива формы… любая глина, взятая из Могильных Курганов, испортит то, что в ней отлито. Он купил немного в Илине, чтобы сделать Колокольчик Ясности для А-Лина, – и некоторые другие вещи, – но для этого проекта тех остатков не хватило бы, и к настоящему времени та глина, вероятно, уже впитала в себя тёмную энергию, так что лучше всего подойдёт свежая, чистая глина.       Лань Чжань ведёт его в склад, где хранятся неиспользуемые инструменты, и молча наблюдает за ним, пока он роется там в поисках того, что ему нужно. Гусу Лань – удивительный орден; даже те вещи, с которыми, кажется, никто не работает, явно хорошего качества и, очевидно, их поддерживают в рабочем состоянии. Илин Вэй не может позволить себе даже шестнадцатой доли того, что он здесь видит, а Юньмэн Цзян – богаче, но не настолько богатый, как раньше – может позволить себе вещи лучшего качества, чем клан, который он теперь возглавляет, но на самом деле только то, что будет использоваться. Да. Гусу Лань – удивительный орден. Он задаётся вопросом, станет ли его собственный клан когда-нибудь таким же богатым.       Лань Чжань помогает ему отнести все выбранные им инструменты в мастерскую, прежде чем они идут за глиной и металлическими брусками. Глина белого цвета – что кажется подходящим для Гусу Лань – и очень высокого качества; та, из которой делают прекрасную, почти полупрозрачную керамику, принёсшую славу ордену Лань, и из которой отлично получится сделать даже самые тонкие и мелкие элементы декора. Идеи уже роятся в его мозгу. Этот колокольчик будет настолько же красивым, насколько и функциональным. Этот колокольчик будет не хуже любого, который когда-либо был создан до него.       Они забирают глину, перенося её туда, где он будет работать, прежде чем вернуться за металлом. Это находится в небольшом складе, охраняемом тремя учениками более высокого уровня развития, в отличие от одного ученика у каждого из предыдущих складов. Они выглядят почти скучающими для адептов Гусу Лань, и он задаётся вопросом, не является ли эта обязанность своего рода наказанием. Дядя Цзян иногда заставлял его охранять вещи без компании или какого-либо отвлекающего фактора, когда его шалости выходили за рамки – это было то, на что госпожа Юй всегда жаловалась. Ей это казалось слишком лёгким наказанием… но она никогда не понимала его так уж хорошо. Это было ужасно. Он ненавидел это. Он всегда был хорош в том, чтобы что-то делать, действовать; даже избиение было в некотором смысле легче переносить.       После этого ему всегда приходилось идти на поиски Цзян Чэна, уводить его подальше от любопытных глаз и просить другого мальчика утешить его, избавить от недовольства, вызванного изнуряющей скукой.       Внутри он находит сокровищницу, полки и полки с металлическими слитками или сундуками, в которых, вероятно, лежат металлические слитки; защитные печати повсюду, так что даже если кто-то проникнет внутрь склада, он не сможет ни к чему прикоснуться, не сможет взять вещи без разрешения высокопоставленного члена Гусу Лань.       Когда Лань Чжань даёт ему разрешение начать отбор металла, он осматривает каждую деталь с благоговением. Качество, чистота. Прошло много времени с тех пор, как он мог работать с такими вещами, с момента падения Пристани Лотоса… и даже тогда у них никогда не было так много под рукой, всё обычно сразу же шло в работу, а не лежало без дела. Сколько изделий из бронзы по технологии Юньмэн Цзян он мог бы сделать с такими запасами материала…       – Когда Колокольчик Ясности будет использован в ритуале, он будет передан главе ордена Цзян, – говорит он Лань Чжаню, не колеблясь в этом решении. Будет неправильно, если он достанется кому-то другому. Это не искупит отсутствие порядочности дяди Цзян, его недальновидность, его жестокость, но это первое маленькое нечто, что он может сделать, чтобы попытаться загладить свою вину. – Колокольчики Ясности – это секретный способ совершенствования Юньмэн Цзян; я не собираюсь делать такую вещь, чтобы затем она оказалась в руках ордена Лань. Я пока не могу заплатить за материалы, но, если вы дадите мне время, я придумаю способ возместить Гусу Лань всё это.       На долгое время между ними повисает тишина. Затем:       – Мне нужно обсудить это с моими братом и дядей, – всё, что говорит Лань Чжань.       Он кивает.       – Убедись, что они понимают, что, если они откажутся, я могу совершить с колокольчиком такие вещи, которые сделают его бесполезным в руках любого, кроме члена Юньмэн Цзян, или даже такие вещи, которые превратят его в обычный, ничем не примечательный колокольчик после завершения ритуала.       После ещё одной паузы:       – Я понимаю.       Удовлетворённый, он возвращается к выбору брусков, сосредотачиваясь на поиске лучших для его задачи и не позволяя себе беспокоиться о том, сколько он в конечном итоге будет должен Гусу Лань в долгосрочной перспективе. Цвет олова напоминает ему цвет глаз Цзян Чэна…       Этот колокольчик станет данью его чувствам к Цзян Чэну, он не может работать спустя рукава, лениться, относиться к этой обязанности так же, как он относился к самому человеку. Это должно быть красиво, эта работа должна быть лучшей из всех, что он когда-либо делал, и конечный результат обязан воздать должное Цзян Чэну.       В конце концов он делает свой выбор, и Лань Чжань даёт ему разрешение взять слитки и сундуки, печати на которых можно модифицировать так, что он будет единственным, кто сможет прикоснуться к слиткам или открыть сундук, и они возвращаются в мастерскую. Он отпускает другого мужчину, чтобы тот обсудил его требования с Цзэу-цзюнем и Лань Цижэнем, и начинает обустраивать своё рабочее место, думая наполовину о том, что он делает прямо сейчас, а наполовину о колокольчике, который он создаст.       Он теряет счёт времени, используя огненные талисманы, чтобы зажечь старые масляные лампы, когда наступают сумерки, игнорируя то, как урчит его желудок, пока у него не заканчиваются задачи, которые он может выполнить до возвращения Вэй Нина. Ему нужна еда. Еда и сон, а утром он вежливо поприветствует Цзян Чэна и проведёт с ним столько времени, сколько позволит ему другой мужчина, а затем вернётся к работе. Это не должно занять слишком много времени – Цзян Чэн скоро снова смягчится и подобреет, и, возможно, в следующий раз они смогут сесть вместе и действительно поговорить о том, что пошло не так.       Он старается игнорировать немалое замешательство, которое пробуждает в нём эта идея.       Хорошо, теперь ему нужно найти ланьского ученика и попросить принести в его комнату какую-нибудь еду… теперь, когда он модный новый глава клана, он может позволить себе такие вещи, вместо того чтобы есть только тогда, когда едят члены ордена Лань – удачи, если ты пропустил время трапезы. Хотя тогда он обычно спускался в город и ел что-нибудь там, чаще всего в компании Цзян Чэна и Хуайсан-сюна, или, если нет, он обнаруживал, что Цзян Чэн припрятал для него одну или две булочки в мешочке цянькунь и сберёг их, чтобы отдать ему.       Кажется, творится какая-то суматоха – суматоха, в которой он даже не участвует, в Гусу Лань; он следует за шумом и натыкается на Цзян Чэна, преследующего Лань Чжаня с Цзыдянем. Он что-то говорит, но даже когда он это делает, он замечает бледность лица Цзян Чэна, сильный, почти лихорадочный румянец на его скулах – единственные краски, которые не покинули его лицо; он видит, что его волосы немного растрёпаны, пряди выпадают из пучка на затылке; он видит, что его одежды не совсем правильно запахнуты, ворот слишком свободен, а пояс перекошен; он видит выражение лица Цзян Чэна, которое ему не нравится, видит страдание, почти бездумное страдание, как будто они снова вернулись к тому времени сразу после падения Пристани Лотоса…       – Ханьгуан-цзюнь, что ты сделал с Цзян Чэном? – рычит он.       Если он прикоснулся к нему, если он причинил ему боль, если он попытался взять то, что ему не принадлежит…       Моё, ревёт что-то внутри него. Никто не может прикасаться. Никто не может причинять боль. Никто не может забрать… Моё.       Он бросается вперёд, рука тянется к Чэньцин. Где-то рядом должен быть какой-то труп. Где-то… Что он сделал с Цзян Чэном? Цзян Чэн выглядел так, словно он был в ужасе. Словно он был ранен. Моё.       – Отвечай мне! – требует он, перекрывая своим рыком все остальные вопросы, которые задают окружающие, но его игнорируют, поскольку Ханьгуан-цзюнь внезапно оказывается окружён Цзэу-цзюнем и Лань Цижэнем, и они тихо говорят между собой, с серьёзными выражениями глаз, прежде чем увести мужчину от него. Он пытается пойти за ними… его хватает за шиворот рука, он разворачивается, наносит удар, но его кулак перехватывает Чифэн-цзюнь.       Он рычит на другого мужчину и борется, пытаясь освободиться.       – Я должен знать, что он сделал с Цзян Чэном!       – Не понимаю, какое это имеет отношение к тебе, глава клана Вэй, – невпечатлённо отвечает Чифэн-цзюнь. – Я считал, что ты разорвал все связи с Юньмэн Цзян, когда дезертировал из своего ордена ради кучки Вэней.       – Вэй, – рычит он, всё ещё борясь. – Они – мои. Цзян Чэн – мой.       Чифэн-цзюнь фыркает.       – Я думаю, что это решать главе ордена Цзян, разве нет? – глава ордена Не внезапно отпускает его, и он падает на колени. – Иди и остуди свою горячую голову. Я не подпущу тебя даже близко к этому человеку в том состоянии, в котором ты сейчас находишься. Почему он вообще тебя терпит, мне не понять. Всё, что я видел касаемо тебя, было только ещё более бесстыдным и нечестивым, чем всё, что я слышал.       Как он смеет оспаривать его право на Цзян Чэна!       – Иди и трахни себя Басёй, самодовольный придурок!       Рука мужчины тянется к рукояти озвученного оружия. Он почти остаётся, почти пытается противостоять Чифэн-цзюню, но… Что Ханьгуан-цзюнь сделал с Цзян Чэном? Он вскакивает на ноги и бежит, направляясь в лес, к павильону, куда ушли те трое. Он думает, что это место обитания Лань Цижэня, но у него никогда не было причин там бывать, так что он не уверен.       Он ждёт, скрываясь в темноте между деревьями, не отрывая глаз от двери и прислушиваясь в попытке уловить хоть какой-нибудь звук, в то время как его тело вибрирует от ярости. Он заставит Ханьгуан-цзюня объясниться, и если объяснение ему не понравится, он оторвёт ему голову к чертям собачьим.       Цзян Чэн – мой, крутится снова и снова у него в голове. Никто не может смотреть на него так, как смотрел тот грязный цзиньский ученик. Никто не может его трогать. Никто не может причинять ему боль.       Кажется, проходит целая вечность, но в конце концов дверь снова открывается, и появляются трое Ланей. Как же бесит; если бы это был только Ханьгуан-цзюнь, он мог бы подстеречь его, заставить объясниться, но теперь ему придётся ждать, чтобы застать этого человека одного.       Оставаясь в тени деревьев, он следует за этим мужчиной и Лань Цижэнем, пока они направляются к цзинши; старший Лань постоянно что-то говорит тихим голосом с суровым выражением лица; взгляд Ханьгуан-цзюня устремлён в сторону, на его лице какое-то неловкое выражение. Часть него удивляется тому, насколько выразителен сейчас этот человек, остальная часть него задаётся вопросом, как этот мужчина будет выглядеть, когда умрёт.       Лань Цижэнь оставляет Ханьгуан-цзюня в цзинши, и дверь закрывается за младшим Нефритом Лань. Он выжидает, пока старший Лань не окажется вне зоны слышимости, затем бросается вперёд, хватаясь за дверь… Она заперта. Он дёргает её. Она не поддаётся. Хм… он начинает кружить по павильону, проверяя каждое окно в попытке проникнуть внутрь. Всё заперто. Заперто чем-то, похожим на ци…       Ханьгуан-цзюнь – трус, прячущийся от него.       Он слышит голоса и шаги, поднимает взгляд и замечает прогуливающихся мимо ланьских адептов, поэтому бросается обратно под тень деревьев. Он может подождать.       Он не уверен, сколько времени это занимает, пока он сидит в подлеске, его взгляд прикован к этой двери, моё, моё, моё, любой, кто тронет, должен быть наказан ревёт в его голове, но в конце концов дверь снова открывается и появляется Ханьгуан-цзюнь.       Другой мужчина начинает идти, он начинает следовать. Лучше подождать, пока они не окажутся вдали от посторонних глаз, прежде чем он набросится, и, судя по всему, Ханьгуан-цзюнь собирается предоставить ему именно такую возможность. Он не уверен, куда они идут, он не может вспомнить, чтобы впереди было что-то особенно интересное, только поляна…       Но, кажется, эта поляна и есть то место, куда направляется младший Нефрит Лань. Когда Ханьгуан-цзюнь ступает на траву, другой мужчина останавливается и поднимает голову, чтобы посмотреть на луну, на его лице нечитаемое выражение… Именно тогда он нападает, его руки тянутся к этой длинной, прекрасной шее.       Ханьгуан-цзюнь вздрагивает, поворачивается к нему, сбитый с толку достаточно надолго, что ему удаётся повалить другого человека на землю и оседлать его, прижать его к земле, положить свои рука туда, где они так долго хотели оказаться. Эта бледная кожа гладкая, мягкая – не такая мягкая, как у Цзян Чэна, но всё же мягкая. Он задаётся вопросом, легко ли на ней появятся синяки.       – Что ты сделал с Цзян Чэном? – рычит он прямо в лицо с широко распахнутыми глазами. – Я видел его. Ты прикасался к нему? Ты причинил ему боль? Тебе не позволено его трогать, он не твой, он мой!       – Вэй Ин! – хрипит Ханьгуан-цзюнь сквозь сдавленное горло. – Что ты делаешь?       Он тянет другого мужчину за шею и бьёт его головой о землю.       – А что, по-твоему, это может быть? Я защищаю то, что принадлежит мне!       – Это на тебя не похоже, – выдавливает из себя его враг.       – Я думал, что пытаться украсть чужого возлюбленного на тебя не похоже, но вот мы здесь, – парирует он. – Люди не всегда такие, какими они кажутся, не так ли?       На лице другого мужчины мелькает какое-то выражение, но он слишком разъярён, чтобы понять, что это такое. Мгновение спустя он обнаруживает себя лежащим на спине, Ханьгуан-цзюнь нависает над ним, прижимая его к месту. Он борется, пока другой человек – намного сильнее его самого, и он снова проклинает себя за то, что отказался от своего золотого ядра; ему следовало просто отправиться на охоту за Вэнь Чжулю, а затем заставить Вэнь Цин вырезать золотое ядро из человека, который забрал его у Цзян Чэна, и пересадить его в его жертву, вместо того, чтобы отказываться от собственной силы – хватает его, руки блуждают по его телу, ощупывая его, пока, наконец, не останавливаются на его правом рукаве. Затем рука другого мужчины проникает внутрь, исследуя карман-цянькунь, пытаясь найти что-то.       Ханьгуан-цзюнь отшатывается от него и встаёт, держа в руке два мешочка.       В этот момент как будто что-то щёлкает в его мозгу. Он лежит на земле, тяжело дыша, и смотрит на луну.       В конце концов он собирает свои силы, чтобы сесть, и обнаруживает Лань Чжаня стоящим в нескольких шагах от него, с лицом ещё бледнее обычного, диким выражением янтарных глаз, а также двумя мешочками, каждый из которых содержит половину Тигриной Печати Преисподней, в его дрожащей руке. Они оба были в одном кармане? Обычно он носит один в рукаве, а другой в кармане, вшитом спереди в его нижние одежды. Почему они оба были в одном кармане?       Если их держать слишком близко друг к другу слишком долго, они начинают взаимодействовать между собой и влиять на него. Они мешают ясно мыслить.       Он только что напал на Лань Чжаня.       Он только что напал на Лань Чжаня, потому что…       – Ты ведь не пытался изнасиловать Цзян Чэна, не так ли? – спрашивает он, немного съёживаясь от собственной прямоты. Сейчас это кажется менее вероятным, но совсем недавно он был так в этом уверен.       – Изнасиловать… – выдыхает Лань Чжань. – Нет! Я не пытался изнасиловать Цзян Ваньиня! Я… – другой мужчина вздыхает и отводит взгляд. – Я повёл себя очень неподобающе и вошёл в его комнату без стука, в тот момент, когда он был уязвим, и это, естественно, огорчило его, но я не пытался изнасиловать его.       – Я был так уверен, что ты возложил на него свои руки, – он вздыхает, глядя на мешочки с половинами печати. Сегодня день откровений, верно? Он изо всех сил старался притворяться, что всё хорошо, что всё под контролем, что это никак на него не влияет… Повлияло ли это на его отношение к Цзян Чэну?       Он не знает. И это – самое худшее. Он не знает, была ли причиной его дерьмового отношения к его партнёру Тигриная Печать Преисподней или просто он сам. Если бы он был лучше раньше, когда её не существовало в мире, тогда он мог бы сказать наверняка. Тогда он мог бы винить во всём эту вещь, а не себя. Он смеётся. Смех быстро превращается в слёзы.       Он лежит на земле, задыхаясь от собственных наполовину безумных, наполовину смеющихся рыданий, пока Лань Чжань медленно, осторожно приближается.       – Цзян Ваньинь – твой возлюбленный? – спрашивает другой человек голосом, наполненным чем-то, что он даже не пытается разобрать.       – Он был им, – выдыхает он. – Он был им, пока я всё не разрушил…       Спустя паузу Лань Чжань говорит:       – Станет ли тебе легче, если ты с кем-то поговоришь об этом? Если нет, я могу уйти… однако я думаю, что мне стоит взять печать с собой. У меня есть сундук, принадлежавший моей матери, очень хороший сундук… никто, кроме меня и моего брата, не может его открыть, и нет никакого способа изменить печати на нём. Я помещу в него Тигриную Печать Преисподней. Я не думаю, что тебе следует продолжать держать её при себе. Я считаю, что она повлияла на твою личность пагубным образом.       – Подожди! – он задыхается, заставляя себя встать. – Мне жаль! Я сожалею о том, что сделал… И ты прав. Я знал это, но не хотел признавать… ты прав. Я никогда не должен был создавать эту вещь!       – Тебе нужна была сила, – просто говорит Лань Чжань. – Я понимаю, что без золотого ядра ты, должно быть, чувствовал, что тебе нужен какой-то способ не отставать от остального заклинательского мира.       – Без… – он пялится. – Откуда ты знаешь?       – Ты больше не используешь свой меч. Ты больше не используешь праведный путь совершенствования. И этот синяк… – Лань Чжань указывает на его щеку. – К настоящему времени он уже должен был зажить, – повисает долгая пауза, во время которой он не может ничего сказать, ничего сделать, только смотрит на другого мужчину, а затем Лань Чжань добавляет: – Твоё ядро внутри Цзян Ваньиня, как я подозреваю? Ты отдал его ему, потому что он был твоим возлюбленным? Если да, то он не должен был просить тебя о таком, это было несправедливо…       – Нет! – вскрикивает он, отчаянно пытаясь исправить это недоразумение, чтобы Лань Чжань перестал думать о Цзян Чэне таким ужасным образом. – Нет. Ну, отчасти ты прав, я отдал своё золотое ядро Цзян Чэну, но он не знает об этом! И ты не можешь ему рассказать! – и с этим вся печальная история выплёскивается из него: его отношения с Цзян Чэном, его плохое обращение со своим возлюбленным, то, как Цзян Чэн потерял своё золотое ядро и что с ним было, его собственная неспособность видеть любимого человека в таком состоянии, то, что он и Вэнь Цин сделали, всё с тех пор…       Лань Чжань смотрит на него широко раскрытыми глазами. Похоже, это всё, что другой мужчина может сделать.       Кролики, привлечённые шумом, кажется, тоже смотрят на него.