Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

— Можете идти, концерта не будет, – Гето переводит обиженный взгляд на директора, который зашел следом за ним в кабинет школьного врача. В медпункте стоял новый стул и блестящий новенький стеклянный шкаф для лекарств, обновки были вынужденной мерой – старые Сугуру превратил в щепки и осколки, стол, на котором вымещал свой гнев Гето, выглядел хлипко, доктор Акинава – напуганной. Парню следовало бы извиниться за испорченный вечер женщины, но не было никаких сил на лишние слова. Возможно, когда-то потом. Яга Масамичи – высокий, статный мужчина с грубым лицом и тяжелой походкой, но глаза у него сегодня не каменные, он внимательно смотрит на ученика и отрицательно качает головой. Ему больно, каждого ребенка в этой школе он принимал за собственного сына или дочь. — Гето, – сухо выдает директор и кладет руку на сгорбленное плечо, но брюнет ее сбрасывает. Впервые за долгое время Сугуру чувствовал себя не злым. Негативные эмоции больше не ощущались так остро, но пугали даже больше: теперь парень наверняка не знал чего от себя ожидать. Все внутри словно залило липким медом, который не позволял нормально соображать и говорить, замедляя и склеивая мысли. — Зачем эта показуха? Пришли смотреть на меня, как на животное в цирке? Я больше не сорвусь. Мне уже легче, – шикнул тот, словно зверь, а не человек. Гето соврал. После трех суток в кризисном центре, который именовался таковым, чтобы не пугать психически больных словами “психиатрическая клиника”, он чувствовал себя иначе, но это сложно было назвать словом “лучше”. Сугуру ощущал себя пустым, медлительным, не живым человеком, а пластиковой куклой. Лучше не стало, просто стало тише, но не внутри, а вокруг. Он уже много раз раздражался, когда перешагнул порог школы, но шум не возвращался. Это и давало надежду и пугало одновременно: а что если теперь приступы будут начинаться так же неожиданно, как в последний раз в этом самом кабинете? Или же их больше не будет? Что если просто сломали “систему” по которой все работало и теперь неизвестно чего от себя ожидать? Нужно всегда быть начеку? Учиться по новой контролировать себя? Директор садится на стул возле кушетки: — Ты меня ненавидишь, я знаю. Я тут не как директор, я тут как взрослый, которому ты небезразличен. Я хочу тебя поддержать. Я просто буду рядом, – голос Масамичи был таким же строгим, как обычно, но точно не холодным. Брюнет молчит. Глаза в пол, руки в карманах. Он тяжело дышит через стиснутые зубы. Сердце бьется странно, словно оно было не его. Немного быстрее обычного, а может показалось и наоборот медленнее, просто громче… Но это не потому что он зол, а просто так. Тело трясется, словно от усталости, хотя он ничего не делал последние трое суток, за исключением лежания в кровати и сидения то на стуле, то на полу своей палаты. Говорить нет сил, даже попытки думать утомляют, виски болезненно пульсируют, а по спине то и дело катятся капли пота. — Можешь не доверять мне. Можешь не доверять всем. Но твое тело и разум сейчас – это то, что нужно лечить. Не для кого-то. Не для меня. Это нужно для тебя, Гето. Сугуру делает глубокий вдох, распатланные длинные волосы выпадают из капюшона, когда он его снимает – резинка потерялась еще где-то по дороге в кризисный центр, когда перед глазами все плыло, а тело ощущалось, как мокрая тряпка. Ореховые глаза устремились на врача, которая теперь явно побаивалась подростка. Ему было стыдно за себя, но он не мог извиниться. — Вы не комментируете. Вы не смотрите на меня, как на кусок дерьма. Просто делайте свою работу. Договорились? – безразлично выдает брюнет, явно показывая совсем не ту эмоцию, которую ощущал. Они тоже теперь работали как-то иначе и он все не мог разобраться как. — Да, просто осмотр, без единого слова. Мне нужно внести это в твою карту, – женщина коротко кивнула. Сугуру молча снимает худи, медленно, словно лишается брони, следом футболку, потом штаны, а потом и белье. На этом моменте он задирает голову вверх, закрывает глаза и стискивает зубы, чувствуя себя не просто голым, а без кожи. Стыд. Ненависть к себе. Он чувствовал себя грязным и отвратительным. Злость есть где-то под кожей, но не может вылезти. Все ощущалось каким-то ненастоящим. Все пластмассовое. Голос в голове что-то постоянно говорит, но приглушенно, как из-под воды: “Стой. Молчи. Терпи. Так надо” – и Сугуру послушно повинуется. На внутренней стороне бедер десятки круглых, темно-коричневых, красных и бледных следов. Некоторые еще свежие, другие старые, грубые и зарубцевавшиеся. Ноги подростка напоминали поле боя, выйдя с которого никто так и не стал победителем. Яга слегка опускает глаза, но не отворачивается. Не выдает ни единой эмоции, кроме внутренней боли, которую не может себе позволить показать. Он взрослый, он должен быть его поддержкой и опорой, нет никакого права на слабину. Сугуру тихо прошептал, так и не открывая глаз: — Яга-сенсей, не смотрите, – это была не злость, а стыд. — Хорошо, – мужчина встает. — Останьтесь, – не глядя он хватает за руку директора и с силой сжимает ее, – просто не смотрите, – обессиленно выдает подросток, находясь на грани того, чтобы заплакать. Это раздражало его больше всего в новом состоянии. — Хорошо. Врач делает фото, записывает, ее руки холодные, быстрые. Все продолжалось какие-то несколько минут, но для Сугуру это длилось целую вечность, пока стыд и отвращение к себе множились в геометрической прогрессии. Когда все закончилось, подросток быстро оделся, накинул капюшон и сел на кушетку, отвернувшись от всех. Смотреть на этих двоих казалось невозможным. Словно они были свидетелями его никчемности, слабости и вот-вот захохочут, тыкая в брюнета пальцами. Тишина. Никто не смеялся. — Спасибо, что позволил, – Яга медленно встает, – это не слабость, Гето. Это не твое поражение. Это просто… одна маленькая победа в очень долгой войне. Сугуру ничего не отвечает. Не было сил что-то говорить. Потом, когда-то после.

***

Комната для встреч родителей с детьми редко пустовала. Но сегодня кроме Гето никого не было. Возможно, всех выгнали или отправили в гостиную, чтобы избежать сцены, которую точно было невозможно избежать. Он сидел, скрестив руки на груди, широко раскинув ноги и уперевшись взглядом в стену, изучая свое новое состояние. В голове было как в аквариуме - все замедлялось, казалось, что он видит, как думает, а это было еще более мерзко, чем когда он был постоянно зол и не был в состоянии думать. Слишком много болезненных мыслей было внутри темной головы и они одна за одной всплывали на поверхность. Скрипнула дверь и зашла его мама. Он не видел ее два года и не хотел видеть еще, как минимум, лет тридцать. Сугуру отвернулся к окну, ощутив ее приближение. “Сиди тихо” – чавкая заявило что-то внутри, что-то, что ело Сугуру вот уже четвертый день. И он сидел. Послушно, не шевелясь и даже не дыша. Интересно, это все действие таблеток? — Мама, а когда папа вернется? Куда он ушел? – двенадцатилетний мальчик все пытается спрятать за уши непослушные черные пряди, которые липнут к мокрому от слез лицу. – Мама? Мама? Он слышал крики, обрывки фраз, обвинения, угрозы, “никогда”, “достала”, “он мне тоже не нужен”, бьется посуда, плач, а потом отец выходит, у двери его ждет два чемодана. Мальчик пытался остановить родителя, чувствуя, что происходит что-то очень и очень плохое, но тот просто ушел. Женщина содрогалась от плача, то и дело бегая глазами по комнате, она смотрела куда угодно, но только не на своего сына. — Прости, тигренок, кажется, он не вернется, – когда Гето Харука сказала это вслух, то внутри нее что-то сломалось. Как и внутри ее сына. — Из-за меня? – мальчик хватает женскую руку и с надеждой смотрит на маму. — Нет, нет, что ты, ты ни в чем не виноват, – резко она прижимает сына к себе, сковывая в самый крепких в мире объятиях. – В этом нет твоей вины, Сугуру, ты ни в чем не виноват… — Ты тоже уйдешь?.. – мальчик, не понимая всю суть происходящего, говорит вслух свой второй самый большой страх, сразу после того, как первый какие-то минуты назад стал реальностью. — Что? – Харука резко разрывает объятия, берет мокрыми ладонями сына за лицо и отрицательно качает головой, заглядывая глубоко в душу. – Я никогда тебя не брошу, Сугуру, ты – самое дорогое, что есть в моей жизни. Я обещаю, что всегда буду рядом. Хрупкая женщина средних лет была так похожа со своим сыном, что еще не было такого дня, чтобы не поняли, что они родственники. Ее черты лица мягкие и изысканные, зеленые глаза печальные. Глаза у Сугуру были от отца: острый взгляд, который пронизывал человека, словно рентген, от которого становилось некомфортно, а все остальное на лице от мамы. Потому он и был таким красивым. — Привет, Сугуру, – тихо и безжизненно выдает госпожа Гето, но ее сын не реагирует, даже не моргает, продолжая изучать ландшафт за окном. – Сынок… Ей было так больно, что от одного вида ее можно было понять – себя она ненавидела и только себя считала виноватой во всем, что происходило с ее ребенком. — Зачем ты здесь? – он так и пялился в окно: там школьники ходили по заднему двору без формы, солнце уже садилось – обычный субботний вечер для всех, кроме Сугуру. Для него был день приключений, полный “веселых” аттракционов, сродни Диснейленду, осталось всего три билета – мама, Хаяси Мио и Годжо Сатору. — Я же сказал: я не буду приходить, мне плевать, – Гето недовольно хмыкнул, – я не хочу ее видеть, я не стану с ней говорить, а насильно вы меня туда не притащите, – брюнет стискивал руки в кулаках и глубоко дышал. В голове шумело, он то и дело дергался на месте, как от ударов током. — Сугуру, ты уже месяц тут, неужели ты не соскучился? – первый психолог Гето сделал какие-то короткие записи в свой блокнот: его глаза были холодными и внимательными. – Она приезжает каждую субботу и ждет, когда ты придешь. Сидит в комнате для встреч целый день. — Я разве не сказал, что мне плевать? – он закинул ногу на ногу и отвернулся от надоедливого мужчины. В груди все сжималось, рана болела так сильно, брошенность ощущалась так остро снова, что хотелось лезть на стену, но он держался. Даже слезинки не проронил. — Я приехала, потому что мне сказали, что с тобой кое-что случилось. Что ты… – она замолкает, потому что сын переводит на нее свой взгляд – пустой, холодный. Там не было даже ненависти – ничего не было, словно она и человеком-то не была. Самый страшный взгляд, который может поймать на себе родитель от своего отпрыска. — Прости, я снова все испортил. Снова от меня одним проблемы, – холодно и саркастично говорит он и отворачивается назад к окну. Там розовые сакуры играют лепестками под оранжевым теплым солнцем. Когда Сугуру их заметил, то удивился, практически каждый бутон на каждой веточке был открыт, как он этого раньше не замечал? Или они открылись пока он лежал в больнице? Так быстро? Взгляд его стал внимательнее разглядывать школьный двор: зеленая трава казалась такой мягкой, хотелось ее потрогать, лавочки приветливо блестели, приглашая посидеть на них с книгой в руках, смех подростков не казался раздражающим и бесящим. Что это? Мама садится перед сыном, кладет руки на стол, что их разделяет, явно мечтая, что тот положит свою ладонь рядом. — Нет, ты не проблема, Сугуру, просто… Я не знала. Я не знала, что ты делаешь с собой… — Мама, ты лучше всех! Я люблю тебя! – высокий детский голос, звонкий и счастливый, а следом детсадовец заливается громким смехом, распаковывая подарок. – Ты лучше всех мам и вообще людей на свете! Мы будем вместе всегда! Всегда-всегда! – пухлая розовая щека прижимается к бледному уставшему лицу. Харука забрала сына из детского сада, прикупив по дороге воздушного змея. — Обещаю, я буду рядом всегда, тигренок, обещаю, – она оставляет на лбу сына мягкий поцелуй и продолжает его обнимать, пока тот сам не вырывается из объятий, чтобы побегать со змеем. — А что ты знала? Ты ничего не знаешь, потому что тебя не было. Ты исчезла, когда тебе стало трудно, – резко отвечает Сугуру, так и не глядя на женщину. — Я не исчезла, ты… Ты не приходил на встречи, я приходила каждые выходные полгода, ты же знаешь это, тигренок, – она жалостливо смотрит на него, но тот только лишь закатывает глаза и смеется. – И я просто не хотела… – Гето Харука замолкает, ей больно. – Ты не хочешь возвращаться домой на каникулы, ты не берешь трубку, ты не отвечаешь на мои сообщения, когда я приезжаю – ты не приходишь, что… Что я могла сделать? – на ее глазах слезы, но Сугуру плевать. — Мама, не надо, – брюнет опускается на колени возле трясущейся женщины в кабинете директора Яги, который на тот момент еще был незнакомым местом, – прошу, не надо, я не хочу… Я хочу домой… Я обещаю, что я исправлюсь… Дай мне еще один шанс, последний… – его глаза горели, душа уже сгорела, первые двое суток в новой школе казались адом на земле, все было чужим, враждебным, серым и отвратительным. — Тигренок, прошу, пожалуйста, – Харука опускается рядом на пол, мягко берет его за руки и заглядывает зелеными глазами, полными слез, в такие родные и любимые ореховые, – пожалуйста, пойми, у меня нет другого выбора. Я не хочу, чтобы ты был тут, мне очень больно это делать… Но я так боюсь за тебя, Сугуру, ты же… Ты не ходишь в школу, ты не появляешься дома, вечные драки, конфликты с одноклассниками, учителями, я не понимаю, что с тобой происходит, мне страшно за тебя… Я не справляюсь, я не могу тебе помочь, я не могу тебя контролировать, прости меня, я не справилась, как мама… Я плохая мама, Сугуру, ты ни в чем не виноват… Это моя вина… – голос ее дрожал, она попыталась обнять сына и тогда он впервые ее оттолкнул. С тех пор госпожа Гето к нему не прикасалась. — Ты предала меня! – резко завелся Сугуру, злость была острой, он точно не спутал бы ее ни с чем другим, но ощущалась она иначе, мягче, контролируемо. – Ты предала меня, как папа, ты ничем не лучше его! Но он хотя бы честен перед собой и не делает вид, что ему не насрать на меня – он просто исчез! А ты отдала меня сюда, как будто я какой-то мусор, от которого ты устала, и приговаривала, что это пойдет мне на пользу и как ты меня любишь! Просто скажи, что ненавидишь меня! Скажи! Скажи! — Тигренок, я… – Харука только открыла рот, чтобы что-то сказать, что-то важное и теплое, но ей не дали договорить. — Заткнись! Не называй меня так! – он бьет руками по столу и встает, напуганная женщина машинально подается назад. – Что, боишься меня?! Его неконтролируемый кулак сам сжимается, он замахивается и в каких-то сантиметрах от испуганного женского лица замирает. Одна комната, два человека, и оба напуганы до чертиков. Ее хороший мальчик, ее такой воспитанный и когда-то такой примерный, образец для подражания, предмет зависти других матерей уже давно перешел все границы. А это стало последней каплей. Карие глаза темнеют, округляются, дыхание его становится шумным и дерганным. Сугуру испугался сам себя. Он резко убирает руку и бьет по стоящему возле него шкафу, а потом еще раз и еще, пока дверь не вылетает. Следом достается каждой книге на полке, которые он уже давненько не брал в руки, а потом компьютер летит на пол. Вся комната превращается в ошметки, осколки и щепки. Такой же мусор, каким себя чувствовал и сам Сугуру. Двери резко открываются и в комнате оказывается директор Яга. — Гето, хватит, – голос его звучал твердо и парень рыкнул, отвернувшись от женщины, направив весь свой гнев на директора. Сугуру ждал уже такой до боли знакомый и даже ставший отвратительно родным шум, но его не было. Сложно было назвать его состояние “ясной головой”, там было мутно и непонятно, но прежние сценарии не работали. — Пришли ее защитить от ненормального сыночка?! Я не стал бы руки марать! – Сугуру закатывает глаза и садится назад на стул. – Думаете, что посадите нас за один стол и я ее прощу? И все мои проблемы закончатся? Зачем этот цирк? — Никто не говорит о прощении. Но тут не место для криков. — Ты не станешь ругаться? – испуганные карие глазенки исподлобья смотрят на маму, в них много страха и неуверенности, но он не умел хранить от нее секреты. Молодая женщина всю его жизнь была островком (куда там, целым континентом!) безопасности, опорой, ей он может доверить все. — Обещаю, что не стану, – нежная рука проводит по короткой черной челке. – Что-то в школе? — Угу, – еще только входящий в фазу пубертата подросток поджимает губы, – я подрался, тебя в школу завтра вызывают… — Почему ты подрался? – женщина сохраняла спокойствие, но в ее глазах был испуг. Не за репутацию хорошей мамы, которая теперь, очевидно, была испорчена, не за мальчишку, которого поколотил ее сын, а только лишь за своего Сугуру – что вынудило его осознанно пойти на этот шаг? — Ясуо постоянно задирает Тошио, я увидел, что он ударил его и забрал деньги на обед. Тошио слабый и не умеет постоять за себя, а я могу постоять за него, потому что я сильнее Ясуо. Так было правильно. Я не считаю, что виноват, но теперь я должен говорить, что виноват, чтобы от меня отцепились. Так всегда у взрослых! Но я ведь правильно поступил, мама, разве нет? – карие и напуганные, такие родные смотрят на маму с мольбой. Он начал сомневаться в своих жизненных ориентирах и ему нужен был совет. — Тигренок, – женщина садится возле сына на край дивана, – я… Это сложно. Ты поступил правильно, защищая того, кто слабый, но разве ты не уподобился этому Ясуо, когда начал распускать руки, понимая, что ты сильнее? — Я бы не стал просто так бить его! Я защищал того, кто слабее! И теперь он не станет его трогать! Некоторые не понимают ничего кроме силы! – выдал такую мудрую и взрослую мысль еще совсем маленький Сугуру. — Тогда ты прав, – женщина коротко улыбнулась, – но тебе нужно научиться защищать то, что ты считаешь правильным, не только кулаками. — Какого черта вы привели ее сюда?! – подросток снова загорается. — Гето, – ему хватило всего одного взгляда, чтобы во второй раз утихомирить подростка, – ты можешь выдавить из себя еще тысячу слов ненависти, можешь попробовать сбежать, можешь снова сломать что-нибудь, плюнуть мне в лицо, но я буду тут. Мы все будем тут, потому что мы волнуемся. Твоя мама, я, Мио – ты всем нам не безразличен. Было горько, было больно, все чувства ощущались иначе и Сугуру, словно новорожденный, вновь открывал для себя собственное тело и его функции. От боли, где-то глубоко под ребрами, чувствовался тугой острый спазм, а от обиды в горле щекотало, словно там застряла косточка, которую ты все никак не можешь откашлять. А гнев… он так же будоражил и пугал обиженного на весь мир брюнета, но больше не имел над ним власти, больше он не оглушался, как рыба веслом, больше не чувствовал как его держат за горло, тремора не было. Так вот как злятся нормальные люди? Сугуру опускает взгляд и медленно встает из-за стола: — Не приводите ее больше ко мне, я не хочу ее видеть. Это все из-за нее, – горько плевался подросток, медленно плетясь по направлению к выходу. И зачем он только согласился прийти? На что рассчитывал? “Ты хоть представляешь, как она напугана?! Она не видела тебя два года и тут такие новости! Ты совсем бездушный, Гето?!” – Яга не церемонился и подобрал как раз такие острые слова, которые задели новую душу подростка и он впервые, сам не понимая почему, согласился на встречу с матерью. — Гето… – снова начинает Масамичи, но не успевает договорить. — Все в порядке, – женщина тихо всхлипывает. Брюнет замирает у входной двери, покусывая губы. — Тебя ждет Хаяси, мне нужно поговорить с госпожой Гето, ты можешь идти, – на этих словах Сугуру открыл двери, но не суждено было ему просто так уйти. – Но сначала извинись за свое поведение. — Это не нужно, – Харука вытирает заплаканные щеки ладонями и отрицательно качает головой. — Мама… – Сугуру смотрел на женщину через слегка приоткрытое окно полицейской машины. – Мама, прости… — Вы не имеете права вот так его забирать без меня! – длинный палец ткнул патрульного в грудь. – Он ребенок! Я – его законный представитель! Я вас засужу! – в зеленых глазах полыхало пламя, она как огромная мама-тигрица была готова бороться за своего маленького непослушного тигренка, и плевать: прав он или нет. — Госпожа Гето, не распускайте руки, если не хотите присоединиться к своему сыну в камере, – полицейский сохранял спокойствие, давно привыкший к подобным истерическим реакциям матерей, которые всегда видели в своих чадах пушистых зайчиков, даже когда те каким-то образом оказывались в патрульной машине. – Ваш “ребенок” одноклассника до полусмерти избил. Мальчик в реанимации. — Сугуру, – она резко разворачивается к машине и дергает ее за ручку, чтобы сесть внутрь, но жестом полицейский дает знать, что так как она хочет не будет, – тигренок, – она просовывает несколько пальцев в слегка приоткрытое окно и дрожащие смуглые пальцы подростка еле-еле касаются ее собственных, – все будет хорошо, я со всем разберусь, слышишь?! Все будет хорошо! Посмотри на меня! Пятнадцатилетний Гето лил слезы молча, без истерики, без всхлипов, которые рвут грудину, без криков, от которых печет горло, а только лишь две мокрые горячие, прожигающие под собой кожу, соленые дорожки. Он был напуган, но он не боялся последствий или наказания - он боялся себя. То, как жестоко и как просто он бил одноклассника, даже когда тот хрипел от боли и молил о пощаде – ему и капельку не стало его жаль. Он даже не думал останавливаться, пока его не оттащили. — Мама… Прости… – Сугуру чувствовал себя бесконечно виноватым перед хрупкой женщиной, которая обзавелось сединой слишком рано из-за дурного характера сына. — Гето! – Яга перешел на повышенные тона. — Она сказала, что не нужно! – раздраженно прошипел Сугуру, так и не желая смотреть на женщину, которая когда-то дала ему жизнь. Она была ему отвратительной. — А я сказал: извинись за свое поведение! – Масамичи ударил рукой по столу. У него не оставалось другого варианта, кроме как извиниться. — Прости, мне очень жаль, что из-за меня у тебя снова проблемы, – прошипел брюнет и быстрым шагом скрылся за дверью. Внутри все колотилось от злости, Сугуру уверенно и быстро шел в сторону кабинета Хаяси, побаиваясь, что по дороге его накроет такая родная и бесконечная волна гнева на этот раз неожиданно и полностью. Внутри все работало иначе, оттого злость пугала куда сильнее прежнего. Этот день начал оправдывать мысли Гето про его бесконечность. На обед был разговор с психиатром, следом с социальным работником, много бумаг, которые социальный работник бесконечно перечитывал и подписывал, потом дорога до ненавистной школы, осмотр у врача, мама, а дальше еще и Мио. Предпоследняя станция перед тем, как он сможет завалиться в кровать, накрыться с головой и не вставать до следующего дня. Гето не верил, что сможет нормально заснуть, последние дни сон его был отвратительным – обрывки по несколько часов между кошмарами и старыми болезненными воспоминаниями. Ему просто хотелось никого не видеть и не слышать, зарывшись под одеяло. Подростка предупредили, что первое время после начала приема медикаментов ему не станет лучше, будет “по-другому”, но оказалось, что это даже не шаг в сторону улучшения, это “по-другому” ощущалось хуже чем то, что было. Помимо непрекращаемой тошноты и легкой головной боли, которые фоново сводили с ума, у подростка дрожали руки, он бесконечно потел, но при этом ему не было ни жарко, ни холодно. Его то трясло от злости, как было, когда он говорил с мамой, вспоминал о школе или смотрел на врача в медпункте, то было ощущение странной пустоты. Брюнет чувствовал раздражительность, обыденные вещи бесили не меньше, чем раньше, а вечное чувство словно “что-то не так” уже стало ощущаться как “дом”, было непонятно что именно “не так”, но оно не покидало. Парадоксально: Гето упекли в психиатрическую клинику, чтобы избежать его суицида, о котором он даже никогда и не думал, но именно после начала приема лекарств у него появились мысли про смерть, но без желания умереть – просто фон. За окном дождь колотился внутрь, явно намереваясь выбить стекло. Было бы забавно посмотреть на этот маленький хаос в эпицентре спокойствия – в кабинете его психолога. Шум дождя, на удивление, успокаивал, хотя раньше все звуки погоды сводили с ума. Сугуру зашел молча и без стука, сел на свое место – напротив Хаяси, спрятав руки в карманы, а голову глубоко в капюшон, взгляд его был прикован к полу, не хотелось ни на кого смотреть и еще меньше хотелось встретится с кем-то взглядом и прочитать там жалость к себе – слишком много этого было за этот субботний день. Длинные спутанные волосы неряшливо опадали с плеч, Сугуру мечтал поскорее вернуться в комнату и заплести их или схватить ножницы со стола психолога и обрезать под корень, устав от распатланности за последние дни. Гето чувствовал себя бесконечно уставшим, казалось, что он шлялся по Токио эти трое суток пешком, а не валялся под транквилизаторами в постели. Мио держит в руках блокнот и что-то коротко записывает. — Мы должны поговорить, Сугуру, я знаю, что ты не хочешь, но сейчас вопрос не стоит о твоих желаниях. Я расскажу тебе, что будет дальше и какой у тебя есть выбор, – новая интонация, которую ранее он не слышал, была скорее схожа с манерой разговора директора Яги. Сугуру молчит. Выбор – смешно. Как будто у него что-то кто-то спрашивал или планирует начинать. Все только лишь притворяются, подбирают красивые слова, но каждый делает с ним что вздумается, заворачивая это в обертку “выбирай что тебе по душе”. — Я составила индивидуальный план поддержки, его одобрили директор Яга, твоя мама, социальный работник и психиатр из клиники, в которой ты был. Это обязательная процедура, – пауза. – Чтобы ты остался в школе, нужно чтобы ты проходил оценку своего психологического состояния на регулярной основе с психологом. Каждый день на протяжении следующих двух месяцев, если все будет хорошо, то в будущем мы сократим наши встречи. Тут ты можешь выбирать: это могу быть не я, но насколько мне известно от всех остальных психологов в нашей школе ты отказался или они отказались от тебя. Что же это за чувство сейчас? Их стало так много, они стали такими разными, что сложно расставить все по своим местам. Разочарование? Отчаяние? Что это за чувство, когда хочется смеяться от абсурдности того, что слышишь? Когда точно знаешь, что не хочешь делать то, что тебя вынудят делать? Гето ядовито хохотнул: — Вот это выбор! – он цокнул. – Не смешите. Хотите, чтобы я рассказывал вам, как все во мне гниет каждый день? Как я не хочу просыпаться? Вам интересно? Несмотря на странное чувство заторможенности, которое словно держало его сознание в тисках, говорил он явно больше обычного. Это казалось простым. — Мне не интересно, я не журналист. Но я ответственна за то, чтобы ты не покончил с собой, – ее тон был ровным и серьезным. – Если ты будешь пропускать сеансы и отказываться говорить, то я буду вынуждена инициировать госпитализацию. Без согласия, – пауза. – Если снова окажется, что ты продолжаешь наносить себе вред, то я буду вынуждена инициировать госпитализацию. Без согласия. Это будет не семьдесят два часа, это будет стационар. Гето поднимает на психолога свой взгляд и сглатывает. В клинике ему не понравилось. Атмосфера там угнетающая: он не выходил за двери палаты, побаиваясь, но пока его водили между кабинетами по коридорам, то видел таких же отчаянных мужчин и женщин с пустыми глазами, за которыми словно и души-то не было. Там было слишком стерильно и одиноко. А еще от их вечных уколов невозможно ни заснуть, ни проснуться. — А если я скажу… что все окей? – кривая улыбка перекосила красивое подростковое лицо. Раньше такую физиономию Хаяси не видела. — Я тебе не поверю. Я видела твои шрамы, Сугуру, это серьезно. Это не просто “я был зол”, это самоуничтожение. “Самоуничтожение” – какое громкое слово, словно у него были хоть малейшие шансы умереть от ожогов, оставленных сигаретами. Брюнет и не думал никогда о том, чтобы убить себя, просто старался мысли в порядок привести, выгнать шум из головы, но реальность только лишь трубила иное: он с каждым разом заходил все дальше – держал сигарету все дольше, чтобы ожог был глубже, делал это все чаще, начиная от раза в месяц, заканчивая парочкой в неделю. Интересно, пошел бы он дальше? Брюнет кусает губу, а потом недолго думает, хмыкает и выдает: — Ладно, если выбор не широкий и нужно решить: отправиться в психбольницу или говорить с тобой, то я выбираю тебя, – Гето уже смирился, что будет проводить тут часы каждый день. – Что ты хочешь знать? Я расскажу. Зачем я себя палю? Потому что так болит тело и этот проклятый шум в ушах пропадает, – он ткнул пальцами себе в район плагов в ушах. Говорить и вправду стало легче. Не то чтобы ему нравилась компания Мио, но теперь слова выскакивали изо рта с какой-то легкостью, хоть мысли и формировались куда сложнее обычного и речь его была значительно медленнее. Мио опускает глаза на блокнот, но ничего не пишет, просто слушает. — Я не хочу умирать, я и не думал никогда убить себя, почему вы решили, что я самоубийца? – лицо Сугуру выглядело куда эмоциональней, чем раньше – тонкие темные брови то приподнимались вверх, то падали вниз. – Но и жить так я не хочу, я не могу, у меня… У меня в голове какой-то шум, каждый раз когда происходит что-то что хоть немного выводит меня из себя, – он щелкает пальцами, – он гудит, давит на голову, я не могу ни дышать, ни соображать и он не останавливается, я хожу так иногда день, иногда два, может и десять, но потом не выдерживаю. Когда я… делаю это – он стихает, – Сугуру вдруг замолкает, не плачет, а как будто выплевывает яд. – Ненадолго я снова могу существовать нормально. В своем сером мерзком мире. Говорить об этом вслух было дико, но с Мио даже как-то… обыденно? Как будто так и должно было быть. Это ведь было странным? Когда из него клешнями вытаскивали обрывистые показания в психиатрическом центре – это было болезненно и мерзко, но сил сопротивляться не было. А сейчас как-то даже просто, хоть и выхода в этом случае не было. — Спасибо, что поделился. Это сложно. — Не благодари, я не твой маленький проект, – Гето выстраивает вокруг себя стену и скрещивает руки на груди. Она слишком близко подступилась. — Нет, ты не проект, ты парень, которому больно. И я не оставлю тебя с этой болью в одиночестве. Давай поговорим про “план безопасности”, – Хаяси протягивает руки к своему столу и берет папку с логотипом школы, открывает ее: – Мы поговорили с психиатром из клиники, твою госпитализацию можно отложить или вовсе отменить, если все пойдет по плану. Если ты согласишься на “план безопасности” и на свое непосредственное участие в нем, – Мио кидает короткий взгляд на Гето, – это не наказание, это алгоритм. Чтобы ты мог быть в школе и оставаться в безопасности. Сугуру не отвечает, а женщина достает из папки лист. — Я буду читать вслух, если тебе что-то не подходит – говори, – подросток все еще молчит. – Первое: Гето Сугуру обязуется уведомлять куратора в случае мыслей про самоповреждение. Подходит? Он прикусил губу. И как это должно будет выглядеть: он среди урока, в очередной раз взбесившись, выбегает в коридор и несется к Мио в кабинет? Стыдно было об этом даже думать, хоть Хаяси уже видела даже слишком много, как для такого короткого знакомства, но бежать к ней в очередном приступе не хотелось. А был ли выбор? — Это будешь ты? Если никому кроме тебя, то… может быть. — Хорошо, я – твой контакт. Дальше: Гето Сугуру соглашается на ежедневные разговоры с психологом без принуждения, сорок пять минут, за исключением выходных, на протяжении двух месяцев после госпитализации. Это важно, никакой ловушки, – голос женщины спокойный, медленный, но строгий. – Ты приходишь сам, без директора Яги. Следующую неделю два раза в день – утром и вечером, потом переходим на понедельник-пятница раз в день до шестого июля включительно. Время выберем комфортное для тебя, ты сейчас для школы приоритет номер один. Брюнет вцепился пальцем в одну из длинных спутанных прядей на голове и начал нервно накручивать ее на палец. “Приоритет номер один” – крутилось снова и снова, но брюнет все равно не считал себя важным. Скорее огромной проблемой, из-за которой у школы может быть еще больше проблем. — Вы знаете, что я не многословен, а про себя говорить я люблю еще меньше, но если выбор или вы или психбольница, то пусть будет, – он безразлично пожимает плечами. – Я даже не знаю о чем столько можно трепаться. Пересказывать день? У меня никогда ничего не происходит. — Я обещаю, что не буду на тебя давить, просто разговоры, мы найдем тему. Идем дальше. Третье: Гето Сугуру не будет носить с собой зажигалку, спички, сигареты или другие средства, которые могут быть использованы для самоповреждения. Сугуру ядовито выдыхает: — Вы правда думаете, что я это делаю из-за зажигалки? А взрослые куда глупее, чем ему казалось. Он сам-то наверняка не понимал, почему выбрал именно этот способ, но если бы он не курил, то рано или поздно начал бы раздирать кожу ногтями, вырывать волосы или резать себя. — Я думаю, что если это один из способов – мы заберем его из поля. В этом пункте мы можем оставить твои условия, например “передавать зажигалку на сбережение”, так лучше? Сугуру молчит, а потом тихо бормочет: — Буду передавать, если… если станет плохо. Деньги у него все равно забрали на следующий месяц, что ему своей зажигалкой-то прикуривать? Докурить остатки, которые раскиданы по комнате – то тут, то там, и можно и не носить с собой, пусть школе будет спокойней. От воспоминаний о никотине курить захотелось так сильно, как никогда. Живот скрутило, как бывает, когда ты страшно голоден. Нужно срочно найти деньги. Стоило обнять разок маму, чтобы она дала немного налички, в обход запретам Масамичи. — Хорошо, следующий пункт четвертый: привлечение родителей или законного представителя для сопровождения. Этот пункт обязательный, но… – Хаяси поджала губы. – Я уже сказала социальному работнику, что ситуация деликатная. Снова злость, такая родная, но все равно иная. Теперь она не владела брюнетом, это была злость Гето Сугуру, а не Гето Сугуру, который принадлежал злости. — Я не хочу ее тут. Я не хочу, чтобы она что-то знала. Она не имеет на это права. — У твоей мамы есть юридический статус, Сугуру, но я говорила с ней об этом и она согласна пойти на все, чтобы тебе было лучше. Твое общение с ней будет только по твоему согласию, а до тех пор я буду вести с ней всю коммуникацию без твоего вмешательства. Идет? — Пусть будет так, но если она снова припрется… я не буду с ней говорить. Он вспомнил, как она еще какие-то пятнадцать минут назад плакала, как зеленые глаза разрывались от вопросов и печали, но он даже не думал о том, чтобы отступать. Заслужила. — Это твое право, я не буду тебя заставлять. Пять: ты соглашаешься на еженедельный телесный осмотр у школьного врача. Чтобы мы видели, что ты в безопасности. Только врач, без фото. Брюнет представил, как снова и снова заходит в кабинет, который не так давно пытался разобрать на атомы, раздевается до гола, его осматривают, как кусок мяса на рынке, фотографируют, чтобы сперва сбегать домой и спросить у мужа достаточно ли сочный кусочек. Гадко. — Как в тюрьме. — Как в заботе, – Хаяси все еще была строгой. – Давай найдем кодовое слово, что-то, что ты будешь мне говорить, если не выдерживаешь. — Тюрьма. — Хорошо, если я услышу это – я буду знать, что время действовать, – она берет со стола визитку и протягивает ее Сугуру, – это мой личный номер, ты можешь звонить мне в любое время дня и ночи – я буду с тобой на связи. Если тебе плохо, если появляются какие-то посторонние мысли – звони мне. Гето берет небольшой кусок картона и крутит его в руках, словно согласись он на это – и вся система внутри него сломается. Хотя там и так уже все рухнуло. — Шесть: Гето Сугуру обязывается принимать лекарства, а именно – селективные ингибиторы захвата серотонина и стабилизаторы настроения, пока их не отменит психиатр. Брюнет весь сжался. Если вина его нового состояния эта химия, то он будет спускать ее в унитаз. — Овощем меня сделаете? Ладно, пусть будет, мне плевать. — Это важно, Сугуру, мы должны использовать все методы и работать с твоей психикой со всех сторон, чтобы помочь тебе. Ты болен, тебе не просто “грустно” или “плохо” – это болезнь. Ты ведь уже ощущаешь себя иначе, это видно со стороны, разве я ошибаюсь? Гето не хотел соглашаться с ее правотой. Не хотел осознавать, что он как полный идиот калечил себя не первый год, вместо того, чтобы прямо обратиться за помощью, но и новое состояние как “лучше” не мог охарактеризовать. — Зачем столько колес? Мне выдали целую аптеку с собой. — Тебе умными словами или простыми? – Хаяси наклонила голову набок и легко улыбнулась, понимая, что время сделать небольшую паузу от “плана безопасности”, пока у подростка не закипел мозг. — Если я идиот, то простыми, если нет – сами понимаете, – он подпер подбородок локтем, уперев руку в быльце мягкого кресла, капюшон медленно сползал с его черной головы. — Уже шутишь – это чудесно, – Мио коротко улыбнулась. – Знаешь что такое серотонин? Сугуру пожал плечами. — Серотонин – это гормон счастья, простыми словами, когда он выделяется – тебе хорошо. Если сложными, то это нейромедиатор, влияющий на наше настроение, сон, тревожность, аппетит, агрессию, и общее самочувствие. В твоем мозгу серотонин выделяется – и быстро “убирается обратно” в клетку, которая его выпустила – слишком быстро. Селективные ингибиторы захвата серотонина – СИЗС – блокируют эту “уборку”, оставляя серотонин в пространстве между клетками немного дольше – следовательно он дольше действует. Это уменьшит тревожность, повысит настроение, уменьшит импульсивность и агрессию, улучшит эмоциональную стабильность. Сугуру прикусил губу, хотел прокусить ее, отгрызть от себя кусок и проглотить. — Что касается стабилизаторов настроения: тебе прописали два – Депакин и Ламиктал. Депакин влияет на баланс возбуждающих и тормозящих веществ в твоем мозгу, повышает уровень гамма-аминомасляной кислоты – это главный успокаивающий нейромедиатор, он должен слегка притупить чрезмерную активность нейронов из-за которой ты мог ощущать вспышки злости и эмоциональные “качели”, он уменьшит импульсивность и сведет к минимуму приступы гнева, которые тебя беспокоили, – брюнетка коротко и мягко улыбнулась. – Ламиктал стабилизирует электрическую активность нейронов и уменьшает чрезмерную возбудимость, у него есть действие антидепрессанта. Он уменьшит колебания настроения, смягчит депрессивные эпизоды и облегчит тревогу. Достаточно умными словами? Не хочу, чтобы ты подумал, что я считаю тебя идиотом, – она пожала плечами и снова улыбнулась. – Стабилизаторы настроения снижают риск эмоциональных взлетов и всплесков агрессии, а СИЗС могут стабилизировать фон, чтобы было меньше тревоги и деструктивных мыслей. — Вау, прямо магия какая-то должна произойти, – Сугуру недовольно хохотнул, ощущая себя обманутым, – почему тогда я чувствую себя как дерьмо? — Что именно ты чувствуешь? – Мио наклонила голову вбок, внимательные женские глаза рассматривали подростка под микроскопом. Гето нервно дергает рукава худи, хочется чем-то занять пальцы. — Я утром ждал выписку и просто сидел три часа и смотрел в стену. Не заснул, не думал, а просто смотрел. Если это – “лучше”, то я не доживу до момента, когда будет хотя бы “нормально”, – он закусывает губу. – Я злой, но не могу злиться, все чувствуется… иначе. Хотелось звучать безразлично, раньше у него всегда это выходило, но сейчас в его тоне слишком четко чувствовался страх. Мальчишка был напуган и не смог этого скрыть. — В первые дни это нормально, Сугуру, ты принимаешь лекарства только четвертый день, это не конец их действия, а только начало. — Это не я, я не чувствую, что я – это я… Что если это не пройдет? И я навсегда останусь… этим? – от тревоги сердце колотилось все сильнее. — Тогда мы будем разбираться вместе и искать способы лечения до тех самых пор, пока не найдем тот, который сработает. А он точно есть. Это не конец, Сугуру, – Хаяси коротко кивнула головой, заставляя подростка согласиться. – Тебе рассказали о побочных эффектах первые дни? — Я не слушал, – брюнет откидывает волосы назад за спину, капюшон окончательно спал с его головы. — Это важно, Сугуру, поэтому я хочу, чтобы ты слушал меня внимательно и был готов к тому, что будет или может быть. Отнесись к этому серьезно, – Мио слегка подается вперед, карие глаза со всей твердостью смотрят на испуганного юношу. – Сонливость, бессонница, тошнота, головная боль, повышенная тревожность, расширенные зрачки, потливость, суицидальные мысли, раздражительность, беспокойство – это нормально на первом этапе, первые дни или недели, думаю ты уже ощутил что-то из перечисленного, – подросток коротко кивнув, совпало все. – Где-то через пять-семь дней после начала приема появятся красочные сны, твой сон станет крепким, но сны будут не всегда хорошие, аппетит может пропасть или наоборот будет слишком сильным, либидо скорее всего исчезнет полностью. Как раз в этот момент ты почувствуешь тревогу в разы сильнее, чем было до приема лекарств, почувствуешь себя отстраненным, искусственно слишком спокойным, отрезанным от всех, ты начнешь бояться, что что-то не так и где-то в этот период пациенты бросают прием лекарств, но я тебе гарантирую, что останавливаться на этом нельзя, ведь это только начало. Именно поэтому всю следующую неделю мы будем видеться два раза в день, у меня завтра выходной, но я приду для встречи с тобой утром и вечером. Это важно. — Какой пиздец, – Гето начал тихо саркастично смеяться. – Ты серьезно? Так то, что уже есть, еще не все? - подросток откидывает голову с длинными спутанными волосами на спинку кресла и переводит взгляд в потолок. – Меня уже ничего не злит так, как раньше, есть намеки на то, что что-то радует, хотя… Я не знаю, это ощущается как-то не по-настоящему. В голове – пенопласт. Я живой, но меня не включили. Если это называется лечение, то я пас. Я это дерьмо больше жрать не буду. — Это еще не лечение, это только переход. — А-а-а… Переход! – иронично выпалил Гето. – Как в фильмах, где главный герой уже умер, но еще не попал в рай? И надолго я застрял? Когда мне начинать лепить вазы на гончарном кругу, прижавшись невидимым телом к симпатичной девушке? — Представь, что твой мозг – это запутанный провод. Там все искрит, коротит, выбивает пробки. Чтобы все распутать и он начал работать нормально нужно сначала снизить напряжение. Вот что делают лекарства. Они не дадут тебе ощущение счастья, они уберут преграды, которые не дают тебе это счастье увидеть. Когда они начнут работать в полную силу, то мы с тобой займемся поиском последнего. Договорились? Звучало обнадеживающе, но Гето точно не планировал показывать радость. Не дождется. — Я просто должен… что, просто ждать? Сидеть и ждать, пока в моем мозгу все распутается? – тихо и как-то обреченно простонал Сугуру. — Не нужно ничего ждать, просто наблюдать и не сдаваться. Некоторые изменения настолько медленные, что мозг воспринимает их как “ничего”, но именно в этот момент начинает строить фундамент, – Хаяси взяла со стола стакан с водой и сделала несколько маленьких глотков. – Как ты реагируешь на вещи, которые тебя раньше выводили из себя? Этот вопрос отрезвляет и наталкивает на мысли, что какие-то позитивные сдвиги все-таки были. — Я видел маму сегодня, я накричал на нее и… ушел. Психолог широко улыбается, давая понять, что все идет по плану. — Еще недавно ты разозлился и сбежал только после моего упоминания о ней, а сейчас спокойно рассказываешь, как прошла ваша встреча. Вот и ответ. Сугуру смотрел на нее с недоверием, но уже точно куда мягче. — Это только начало, тяжелое, медленное, но ты уже на дороге. Я буду тебе напоминать об этом и повторять снова и снова, даже если ты сам не веришь в это. Дорога, которая приведет к нормальной жизни, где вещи заставляют ощутить счастье, как когда-то слишком давно, где можно с легкостью написать десять вещей, которые заставили тебя сегодня порадоваться, где гнев не контролирует тебя, а наоборот – ты его. Сугуру хотелось заплакать от одной только мысли о таком будущем, но что если он рано радуется? Что если по дороге случится страшная авария, если машина заглохнет или вылетит в кювет? Может лучше было и дальше идти босиком по тропе из битого стекла? Там хотя бы нет места шокирующим разочарованиям, потому что весь этот пусть и есть одно сплошное монотонное разочарование. — А если я не дойду? – тихо и безжизненно спросил Сугуру. — Мы будем идти вместе, обещаю, мы дойдем, – Хаяси улыбнулась, оголив ровный ряд белых зубов, неожиданно от этого жеста внутри потеплело. Слишком раздражала подобная реакция, поэтому Гето изо всех сил постарался напустить “себя”, нахмурившись и уставившись в потолок. — Что еще? Или все? — Последнее: ты соглашаешься на ежемесячные визиты к психиатру, чтобы он мог корректировать прием медикаментов и следить за твоим состоянием. Через десять дней ты должен будешь приехать в кризисный центр на прием, дальше раз в месяц. Можно было так пафосно не зачитывать все это с листа, словно у него было право выбрать хоть что-то кроме как: носить зажигалку с собой всегда или когда плохо отдавать кому-то на хранение. Вот это выбор. — Давайте уже ручку, – Сугуру протягивает руку и грубо отбирает ее у психолога, он недолго держит ее в руке, а следом подписывает, словно не свою судьбу, а что-то чужое. — Спасибо, Сугуру. Это правильный выбор. — Не думайте, что я вам доверяю, – серьезные глаза долго смотрят на подпись на листе с гордым названием “План безопасности”. — Я и не думаю. Думаю, что ты сделал первый шаг, – Хаяси хлопнула себя руками по бедрам. – А сейчас отдыхай. Я выпишу тебе освобождение от уроков на следующую неделю, – женщина приподнимается и идет к своему столу, откуда из папки достает несколько листов с уже напечатанным текстом. – Не забывай все, что мы проговорили про лекарства, если будешь ощущать что-то “слишком”, то не молчи – сообщи мне сразу же и мы свяжемся с кризисным центром, чтобы скорректировать это. Никто не положит тебя назад в больницу, если ты почувствуешь что-то не то, слышишь? Сейчас очень важно, как ты себя чувствуешь. Сугуру было сложно ее слушать, его страшно клонило в сон, впервые за трое суток спать захотелось по-настоящему. Но перед тем как наконец-то лечь в свою кровать он планировал навестить еще одного человека. Последний аттракцион на сегодня – “Белая обезьяна”, американские горки, на которых посетителя разрывает на части от адреналина.