Эхо собственных шагов

      Он умер.       Смерть была предсказуема, ожидаема, словно багровый закат, заливающий горизонт после бесконечно долгого, изнуряющего дня.       Вэй Ин сохранял пугающую ясность ума, трезво оценивая последствия своего последнего приказа. Насколько это вообще возможно, когда твое тело с влажным хрустом разрывают на части те самые мертвецы, которых ты поднял, а взбесившаяся темная ци выжигает внутренности, превращая вены в русла для жидкого огня. Люди не выживают после такого. Души, запятнанные подобным, не находят покоя.       Единственное, что по-настоящему потрясло его в тот момент, когда тьма окончательно сомкнулась, — это то, что он снова открыл глаза.       Судьба, эта капризная дрянь, казалось, издевалась над Вэй Ином с ледяным, садистским удовольствием, смакуя каждую каплю его страдания, как изысканное вино.       Вместо холодного забвения или адских котлов Диюя его встретил ослепительный свет и гигантские расплывчатые лица. Как и в прошлой жизни, он появился на свет у любящей пары. Но хуже самого факта существования — а он, видит Небо, совершенно не планировал существовать снова — было то, в какой форме это произошло. Он был младенцем. Беспомощным, мокрым, кричащим куском плоти. Благо, хотя бы мальчиком. Человек — тварь удивительная, ко всему приспосабливается, даже к жизни на Луанцзан, но привыкать к новому полу? Нет, увольте. Такого изощренного пинка от мироздания он бы не вынес.       Он остался Вэй Ином, но потерял вежливое имя «Усянь». В этом странном мире детям их попросту не давали. Возможно, это даже к лучшему. Ему и в первой жизни хватило девиза «жить без сожалений», и все прекрасно помнят, в какую бездну это привело.       Вторым кругом личного ада стала память. Она не стерлась, не поблекла. Она была полной, абсолютной, до мельчайших, режущих сердце подробностей. Воспоминания, чувства, ошибки — все это превратилось в живой, свинцовый груз, который теперь приходилось тащить в крошечном, неокрепшем теле.       Кошмары пришли не сразу. Они начали терзать его лишь тогда, когда сознание окончательно укоренилось в новом теле. По ночам он снова слышал крики осады, видел лица шицзе и Цзян Чэна, чувствовал запах гари. Он просыпался с криком, который его неразвитые голосовые связки превращали в жалкий плач. Он был тем самым «проблемным ребенком», о котором говорят с нервным смешком и темными кругами под глазами: «Мы не спали ни днем, ни ночью».       Он часто просыпался от собственного крика, чувствуя фантомную боль от клыков мертвецов или жар огня Пристани Лотоса. Хвала Небесам — такими темпами он и правда уверует в богов — его истерики, слезы и безумные вопли списывали на колики, режущиеся зубы или что там еще бывает у человеческих личинок? Никто не мог заподозрить, что в теле младенца бьется в агонии душа Старейшины Илин, которого здесь никогда и не существовало.       Мир вокруг предстал перед ним искаженным, чужим, словно отражение в разбитом зеркале. Язык окружающих звучал знакомо, но был исковеркан до неузнаваемости. Словно кто-то взял его родную речь, грубо перекроил, нафаршировал уродливыми, лязгающими словами и вырезал целые пласты изящного смысла. Короче, как выражались местные, это был полный отстой.       Единственным утешением стало упрощенное письмо. Глядя на символы, лишенные сложности, он с содроганием вспоминал наказания в Гусу: бесконечные часы в библиотеке, запах сандала, строгий взгляд Лань Чжаня и необходимость переписывать три тысячи правил, где каждый иероглиф должен был быть идеален. Жуть. Здесь хотя бы рука не отсохнет.       Но настоящий удар, сокрушительный и окончательный, ждал его впереди.       Когда тело немного окрепло и он смог хотя бы сидеть без поддержки, Вэй Ин решил сделать то, что делал рефлекторно всю жизнь. Он потянулся к ци.       Охвативший его ужас трудно было описать словами. Это было страшнее смерти.       Он закрыл глаза, пытаясь нащупать привычный поток энергии, тепло основания Золотого ядра или хотя бы холодную, липкую тяжесть темной энергии. Но там была пустота. Глухая, звенящая тишина.       Вэй Ин в панике попытался просканировать меридианы, но наткнулся на стену. Их не было. Точнее, физически они, возможно, и существовали, но были сухими, атрофированными руслами рек, по которым никогда не текла вода. Полное отсутствие духовной энергии.       Даже после того, как он отдал ядро Цзян Чэну, он чувствовал свои меридианы, пусть пустые, но живые, пульсирующие. А сейчас он ощущал себя запертым в тесной, глухой коробке. Птица, которой не просто подрезали крылья, а у которой их никогда и не было.       Поначалу он цеплялся за спасительную иллюзию: возможно, он просто родился в семье обычных людей, в чьих жилах течет слишком жидкая кровь для пробуждения сил. Он ждал, что однажды где-то на улице или в новостях мелькнет след летящего меча или вспышка талисмана. Но нет.       Проблема оказалась не в нем, не в его новом, пока что слишком слабом теле. Проблема кроилась в самом фундаменте этого мира.       Здесь о самосовершенствовании не просто забыли — о нем никогда не знали. Небеса здесь были пусты, а земля — глуха. Ци не существовало. Понятие духовной энергии было заперто в клетке пестрых обложек фантастических романов и в пиксельных вспышках на экранах телевизоров. Люди смотрели на полеты бессмертных в кино, жуя попкорн, и видели в этом лишь дорогостоящую компьютерную графику, а не отголосок когда-то великой истины.       Вэй Ин чувствовал себя глубоководной рыбой, которую штормом выбросило на раскаленный песок. Он жадно хватал ртом воздух, но этот воздух был пуст. То, что составляло саму суть его бытия, то, что текло в его венах вместо крови в прошлой жизни, здесь отсутствовало напрочь. Заклинательство, искусство талисманов, смертоносные танцы с мечом — все это превратилось в детские сказки.       По ночам, когда дом погружался в тишину, он с упорством обреченного пытался медитировать. Он садился в позу лотоса на своей детской кровати, складывал крошечные пальцы в привычные мудры и звал. Он искал внутри себя хоть искру, хоть слабый отклик. Даже пытался зачерпнуть энергию извне: от лунного света, от ветра, от земли.       Но в ответ получал лишь тишину. Тело оставалось куском плоти и костей, глухим и немым. Разум бился о глухую стену реальности, не находя ни привычных потоков светлой ци, ни липкого холода темной.       Разочарование? Нет, это слишком мягкое слово. Это было похоже на ампутацию души без наркоза. Бездна отчаяния разверзлась перед ним, и он смотрел в нее, понимая, что в этом мире он — никто. Просто человек. Смертный, чья жизнь оборвется так же бессмысленно, как и началась.       Единственное, что удержало его от безумия и помогло примириться с этой серой реальностью, — это то, что Вэй Ин вырос в нем. Обладая сознанием взрослого мужчины, закаленного войнами и лишениями, запертым в теле ребенка, он впитывал знания этого мира с жадностью голодного духа. Он был губкой, брошенной в океан информации. Пока сверстники учились складывать кубики, он изучал структуру общества, законы физики и биологии. За свою короткую — по меркам заклинателя — жизнь здесь он узнал пугающе много.       Этот мир, лишенный магии, компенсировал ее отсутствие изощренным умом. Наука. Технологии. Медицина.       И именно эти знания приносили ему самую сильную боль.       Каждый раз, когда он читал учебник по агрономии или химии, горечь подступала к горлу, оседая на языке привкусом пепла и старой крови. Мысль «Если бы я знал это раньше» стала его персональным демоном. Простейшие приемы выживания, здесь считающиеся базовыми, могли бы спасти многих в его прежнем мире, в том числе и оставшихся в живых Вэней на Погребальных Курганах.       Помимо воспоминаний, которые его постоянно мучили, из прошлой жизни к нему пришли боязнь собак и… иррациональное, паническое отвращение к чужим прикосновениям.       Если с первой фобией все было предельно ясно — детский ужас перед клыками, вбитый в подкорку во время бродяжничества, никуда не делся, — то вторая, похоже, стала прощальным «подарком» его умирающего разума. Это было вполне объяснимо: когда твое тело заживо разрывают на куски, когда ты чувствуешь, как отделяется плоть от костей под чужими руками и зубами, тактильный контакт перестает ассоциироваться с теплом. Он становится сигналом тревоги и предвестником боли.       Он привык игнорировать и избегать свои проблемы настолько, что даже не осознавал, что они у него есть, до тех пор, пока их не заметили родители.       Вэй Ину было семь лет. Район, в котором они жили, считался тихим и безопасным, соседи раскланивались друг с другом, а детям дозволялось гулять без присмотра. Именно тогда, загнанный в угол очередным вопросом матери, почему он отстраняется, Вэй Ин выдал наспех скроенную ложь. Импровизируя на ходу с убедительностью базарного шарлатана, он красочно расписал историю о злой собаке, укусе и уличных драках, которые якобы поселили в нем страх перед физическим контактом.       Ложь сработала, но лишь отчасти. Она дала объяснение, но не решение.       С каждым годом он замечал, что простые проявления родительской любви становятся для него пыткой. Объятия и поцелуи — то, что для других детей было естественно, как дыхание, — вызывали у него рвотный рефлекс и желание сжаться в комок.       Когда мать, переполненная нежностью, пыталась прижать его к себе, он каменел. Он превращался в деревянную куклу, задерживая дыхание, а его сердце колотилось в горле пойманной птицей. От тяжелой, теплой ладони отца на плече по спине пробегал ледяной холод, и кожа покрывалась мурашками ужаса. Тело ждало удара, рывка, боли.       Родителей это пугало. Они переглядывались с тревогой, пытались вывести его на разговор, осторожно подбирая слова, но Вэй Ин всегда находил способ уйти от темы, перевести все в шутку или просто сбежать в свою комнату.       Так продолжалось до того злополучного дня, когда соседский доберман сорвался с поводка.       Пес даже не напал, просто громко лаял, брызгая слюной, но Вэй Ина парализовало. Истерика была такой силы, что его трясло еще час после того, как родители затащили его домой. После долгих, нежных, но твердых уговоров, когда он сидел, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону, он сдался. Он неохотно кивнул на предложение посетить специалиста.       Он не был воодушевлен этой идеей. Все врачи, в каком бы мире, времени или измерении они ни находились, были одинаковыми. Вид людей в белых халатах вызывал у него болезненные воспоминания о Вэнь Цин, которую до сих пор не мог простить за то, что она обездвижила его и ушла на верную смерть. Ее образ — измученный, смиренный — и ее последние слова до сих пор преследовали его.       Вэй Ин слушал дежурную фразу: «Тебе не стоит бояться, все, что будет сказано в этой комнате, останется между нами», и уголок его губ дернулся в скептической усмешке. Какая наивная ложь. В его мире секреты жили ровно до тех пор, пока их владелец был жив, а иногда и смерть не была гарантией молчания.       Первый сеанс прошел в тягучем молчании. Молодая женщина-психиатр, с пугающе спокойными и внимательными глазами, не пыталась лезть ему в душу ломом. После формальных приветствий она просто села в кресло и занялась своими делами. Вэй Ин сидел напротив, вцепившись пальцами в подлокотники так, что побелели костяшки. Ему было чертовски интересно, что именно она строчит в своем планшете, но он запирал свое любопытство в самый дальний сундук сознания. Он сверлил взглядом окно, считая проезжающие машины и ожидая конца пытки.       Второй, третий, четвертый сеансы слились в один бесконечный день сурка. — Хочешь поговорить сегодня, Вэй Ин? — мягкий голос, лишенный давления. — Нет. — Хорошо.       И снова тишина, нарушаемая лишь тихим постукиванием стилуса по экрану планшета. Они существовали в параллельных мирах, разделенные кофейным столиком и бездной недоверия. Он смотрел в окно, она работала. Это напоминало медитацию в пещере Фумо, только вместо кровавых видений — вид на парковку.       На пятом сеансе плотина прорвалась. Вэй Ин сдался не из-за доверия, а из-за банального прагматизма. Ему стало жалко родительских денег. Платить такую уйму юаней за то, чтобы он просто сидел и грел задницу в мягком кресле? Ну уж нет. Это было расточительство, которое даже он, привыкший тратить чужие деньги на вино, не мог одобрить.       Он начал рассказывать. Конечно, это была не правда, правда упрятала бы его в палату с мягкими стенами пожизненно. Это была адаптация. С фантазией у Старейшины Илин никогда проблем не было, а уж «чесать языком» он умел лучше, чем владеть мечом. Он взял кровавую эпопею своей прошлой жизни, вырезал из нее магию, мертвецов и летящие мечи и заменил их реалиями жестокого современного мира.       Рассказ выходил фрагментарным, рваным. Он бросал ей осколки воспоминаний, словно кости собаке, наблюдая за реакцией. Вэй Ин не знал, насколько его ложь звучала убедительно, но психиатр не перебивала. Она лишь быстро делала пометки, выуживая из потока слов главную суть.       Терапия перестала быть игрой в молчанку. Начались долгие, изматывающие беседы. Вэй Ин учился выворачивать душу наизнанку дозированно. Когда он касался запретных тем — тех, где боль была слишком живой, — его накрывало. Это были не просто слезы, это была истерика, похожая на одержимость: он задыхался, его трясло, перед глазами плыли красные круги. В эти моменты врач не отступала. Она учила его правильно дышать. «Вдох на четыре счета… держи… выдох на четыре…» Это было похоже на попытку укротить взбесившуюся ци, только вместо золотого ядра он использовал диафрагму.       Со временем, когда дыхание стало помогать, они перешли к самому страшному — тактильной терапии. Поначалу даже случайное касание ее рукава заставляло его отпрыгивать, как от ожога. Они начали с игровых упражнений: передать мяч, коснуться ладонью ладони через ткань. Шаг за шагом, миллиметр за миллиметром, он учился воспринимать прикосновение не как атаку, а как простое человеческое тепло.       Параллельно с этим началась зоотерапия. В день, когда его привели в вольер, Вэй Ин едва не упал в обморок. — Это золотистый ретривер, Вэй Ин. Он старый и ленивый, — уверяла врач.       Но Вэй Ин видел не пушистого пса, а чудовище с клыками размером с кинжал. Он вжался в стену, срывая голос в крике, когда животное просто вильнуло хвостом. Паника была иррациональной, животной, стыдной. Но они продолжали. Неделя за неделей. Сначала он смотрел на собак через стекло. Потом — стоял в одном помещении, но в дальнем углу. Потом ему разрешили надеть защитную перчатку.       Помнит ли он тот момент, когда впервые коснулся теплой шерсти голой рукой и не умер? Да. Сердце колотилось где-то в горле, ладонь была потной, но пес лишь вздохнул и положил тяжелую морду ему на колено. В этом жесте было столько покоя, что страх Вэй Ина, скуля, отступил.       Он не избавился от фобии полностью. Где-то в глубине души все еще жил тот мальчик, который сидел на дереве, спасаясь от своры. Но теперь, видя собаку на улице, он не впадал в ступор. Он мог дышать. Он мог думать. Он мог контролировать себя.       После долгих лет терапии, кропотливой проработки психологических проблем, преодоления множества внутренних «барьеров» и выслушивания бесчисленных профессиональных терминов, которые порой казались ему бессмысленным набором слов, парень, оглядываясь назад, с искренней честностью в сердце признает — все это было необходимо.       Вэй Ин носил в сердце безграничную благодарность к своим родителям. Они стали его якорем в штормовом океане безумия. Именно их тихая, но несокрушимая воля заставила его обратиться за помощью. Они терпели все: его вспышки гнева, когда он крушил мебель, его ледяное молчание, длившееся неделями, и те страшные моменты, когда он, сжавшись в углу, скулил от фантомной боли. Они ни разу не отвернулись, не посмотрели на него как на сломанную куклу. Их любовь была тем самым фундаментом, на котором он смог построить себя заново.       И он никогда не забудет своего лечащего врача — человека, который сначала аккуратно разобрал его внутренний мир по кусочкам, затем тщательно прочистил каждую деталь от накопившейся пыли и боли и, наконец, собрал все заново, но уже более крепким и устойчивым. Благодаря этой титанической работе он смог если не отпустить прошлое, то заключить с ним перемирие. Призраки больше не управляли им; они стали лишь тенями в углу комнаты, с которыми можно сосуществовать.       Наверное, именно поэтому по меркам этого мира, лишенного магии, Вэй Ин взлетел высоко: блестяще окончил школу, поступил в архитектурный университет, успешно его закончил, устроился на престижную работу в одном из ведущих архитектурных бюро города и даже взял ипотеку на квартиру в хорошем районе.       Конечно, прошлое не исчезло бесследно. Оно, как старая рана, ныло на погоду. Иногда он просыпался в холодном поту от кошмаров, где снова слышал лай собак или свист Цзыдяня. Временами накатывала иррациональная тревога, заставляющая сердце биться в ритме боевого барабана. Но теперь он знал, как с этим справиться: дыхательные техники, таблетки в прикроватной тумбочке и номер врача в быстром наборе.       Жизнь, казалось, вошла в русло сытого благополучия. Он работал над проектами, чертя небоскребы из стекла и стали. Он путешествовал, жадно впитывая культуру других стран, наслаждаясь тем, что для полета ему нужен лишь билет бизнес-класса, а не духовный меч. Благодаря щедрости родителей и собственной высокой зарплате, он мог позволить себе маленькие слабости: коллекционное вино (которое он теперь пил, смакуя, а не заливая горе), дизайнерскую одежду и закрытые вечеринки.       Его тяга к прекрасному, проснувшаяся еще в Юньмэне, расцвела буйным цветом. Выставки современного искусства, премьеры в опере, жаркие дискуссии в литературных клубах. Вэй Ин научился главному искусству — жить настоящим моментом, строить планы на отпуск, а не на войну. Он почти перестал оглядываться назад.       Пока одна из его хороших подруг не порекомендовала роман.       Вэй Ин никогда не был поклонником подобного чтива, особенно BL-романов. Но эта книга… Она привлекла его взгляд. И дело было даже не в аннотации. Дело было в обложке. С глянцевой поверхности на него смотрел юноша с черной флейтой у губ. Развевающиеся темные одежды, красная лента в волосах, тот самый смеющийся прищур… Это был не просто похожий человек. Это было зеркало. Зеркало, отражающее того, кем он был до того, как его разорвали на части. Поэтому, и исключительно поэтому, повинуясь какому-то мазохистскому импульсу, он заказал всю серию печатных книг с доставкой на дом.       Когда курьер ушел, а Вэй Ин вскрыл коробку и открыл первый том, он услышал звук. Это был звук того, как рушится его тщательно отстроенная жизнь.       Вся его многолетняя терапия, сотни часов изнурительных бесед, дыхательные практики, каждый чертов юань, потраченный на восстановление психики, — все это пошло прахом за один вечер.       Он читал, и пальцы, перелистывающие хрустящие страницы, начинали дрожать. Каждая глава, особенно с «флешбэками», ощущались так, словно кто-то влез в его черепную коробку, выпотрошил память и размазал ее чернилами по бумаге.       Да, были неточности. Автор, кем бы он ни был, позволял себе вольности: приукрашивал диалоги, смещал хронологию, добавлял романтический флер там, где была лишь грязь и кровь. Но скелет истории, ее хребет, был пугающе, невозможно настоящим. Это была его жизнь. Его боль. Его грехи. Рассказанные чужим, безжалостным языком.       Он читал, и перед глазами вставала пелена. Каждая эмоция, которую он похоронил, каждая мысль, в которой боялся признаться даже себе, была выставлена напоказ. Детство на улицах, вкус собачьей еды, который он так старался забыть. Первая встреча с дядей Цзяном; тепло его руки. Пристань Лотоса, запах озерной воды и смех шицзе. Его сложные и колючие отношения с Цзян Чэном. Павлин, раздувающий перья. Холодные облака Гусу и звон правил. И Лань Ванцзи. Особенно Лань Ванцзи. В книге были описаны даже те взгляды, которые Вэй Ин ловил на себе, но не понимал тогда. Падение в Омут… Он буквально почувствовал, как легкие наполняются ледяной водой, читая эти строки. Словно автор стоял у него за спиной всю его прошлую жизнь и записывал каждый вздох.       Первой реакцией был паралич. Шок, густой и липкий, как смола. Затем накатила ярость. Ему хотелось найти этого писаку, схватить за грудки и орать: «Откуда ты знаешь?! Кто слил тебе мою жизнь?!» Но даже импульсивный Вэй Ин понимал абсурдность этой мысли. После непродолжительной, но острой паники он сделал несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться, и начал анализировать ситуацию.       Это не могло быть совпадением. Вероятность такого совпадения равна нулю. Постепенно сквозь хаос мыслей начала проступать пугающая догадка. Миры — его прошлый, полный духовной энергии, и этот, технологичный, — были как-то связаны.       Возможно, в этом мире существуют люди-проводники, медиумы, чье подсознание способно улавливать эхо других реальностей, принимая их за собственное вдохновение. Они называют это «музой», «озарением», но на деле они просто видят сюжет чужой жизни. Будь у него сейчас духовная энергия, будь в этом мире вообще хоть капля ци, Вэй Ин мог бы выдвинуть несколько правдоподобных теорий о том, как именно переплетаются эти реальности.       После этого ошеломляющего открытия он начал перечитывать книгу снова и снова, пытаясь сдержать эмоции, которые накатывали с каждой новой страницей. Неужели это и есть его «счастливый финал»? Неужели такова была бы его судьба, не даруй ему мироздание этот шанс на нормальную жизнь?       То, что фанаты новеллы называли романтикой, Вэй Ин, прошедший курс психотерапии, называл кошмаром. Жизнь в чужом теле, позаимствованном у безумца. Постоянное притворство, маски, ложь во спасение. Душащая, липкая вина, пропитавшая каждую клеточку его нового существования. И как вишенка на торте — жизнь в золотой клетке Гусу Лань, в роли объекта одержимости Лань Ванцзи. Каждая страница била его по лицу. Удар за ударом. Как, во имя всех богов, все скатилось в эту бездну?       Даже если вынести за скобки Не Хуайсана — того самого человека, чья невидимая рука вернула его в мир живых в теле Мо Сюаньюя, — картина была частично понятной. Вэй Ин отчетливо видел мотивы «Незнайки» и почему именно его призвали в это тело, чтобы раскрыть все злодеяния Мэн Яо. Это, может быть, и не видно на первый взгляд, но если читать между строк, все становится кристально ясно. С Цзян Чэном тоже все было болезненно очевидно. Оглядываясь назад, перелистывая страницы их общего прошлого, Вэй Ин ощущал лишь жгучую жалость к брату. Он наконец осознал масштаб той боли и разрушений, которые его импульсивные решения принесли самому близкому человеку. И если отбросить прочих участников этого трагического спектакля… То он совершенно не понимал Лань Ванцзи и… и самого себя!       Ладно. С ним все было понятно. Вэй Ин мог бы, скрипя зубами, оправдать себя. Хотя бы частично. В конце концов, он прошел через настоящий ад, где каждый круг был страшнее предыдущего: мучительная агония от потери Золотого Ядра, болезненное, грязное самоубийство, а затем — принудительное возвращение в мир живых, которого он не просил. Его тащили за шкирку через навязанную миссию, через бесконечные поиски в тумане неизвестности.       Все окружающие то ли пытались напомнить ему его «место», то ли припомнить все его «грешки». Эти грехи, раздутые людской молвой, преследовали Вэй Усяня всю жизнь, дышали в затылок холодным могильным ветром. А собственная совесть? Она давно перестала быть абстрактным понятием. Она превратилась в живое, пульсирующее существо, чьи холодные пальцы постоянно сжимались на горле, напоминая о каждом неверном шаге, о каждом повороте, ведущем к обрыву.       Картину всеобщего краха довершал сын шицзе. Одно присутствие Цзинь Лина, его взгляд, в котором смешивались боль и высокомерие, давило на и без того расшатанную психику Вэй Усяня тяжелее могильной плиты. А потом — новый удар под дых: известие о Лань Ванцзи. Тридцать три удара дисциплинарным кнутом. Годы принудительного уединения. И все это — из-за него. Из-за Вэй Усяня.       Но, пожалуй, последней каплей, переполнившей чашу терпения и здравого смысла, стал Лань Сычжуй. Сын Лань Ванцзи. Ребенок, которого Вэй Усянь фактически усыновил, согрел и накормил перед тем, как мир рухнул. Живое напоминание о том, что он потерял и что разрушил. Еще один неподъемный груз вины на сутулые плечи. Неудивительно, что в итоге Вэй Усянь был готов швырнуть себя на растерзание толпе, лишь бы искупить те неудобства и боль, что он принес в этот мир.       Если с собой он еще мог разобраться, то что, во имя всех богов, творилось в голове у Лань Ванцзи?! Даже перечитав эти проклятые книги, пролистав страницы до дыр, Вэй Ин не находил ответа. Это было уравнение без решения. Когда? Как? Почему этот ледяной человек влюбился в него? Неужели все началось с тех глупых мальчишеских шуток в Облачных Глубинах, когда Вэй Ин просто пытался развеять скуку? Или дело в жалости? В назойливых попытках Вэй Усяня пробить стену отчуждения и навязать свою дружбу?       Неужели та незначительная, едва заметная искра могла разгореться в пожар такой силы? В настоящую, всепоглощающую, тихую одержимость, которая заставила Лань Ванцзи ждать тринадцать долгих, пустых лет? Играть в «Расспрос» до окровавленных пальцев? Это казалось невероятным. Пугающим. И совершенно, абсолютно нелогичным.       А потом он дошел до «экстр».       Вэй Ин отшвырнул книгу, словно та обожгла ему руки. Небеса милосердные! Лань Ванцзи что, решил отыграться на Вэй Усяне за все годы воздержания разом? Что это за безумие — «каждый день значит каждый день»?       Кровь прилила к лицу, уши вспыхнули так, что казалось, от них можно прикуривать. Ему было стыдно даже смотреть на строчки текста, не то что представлять эти сцены в красках или… Делать это в реальности. И, о черт, самое унизительное, в тексте его выставили какой-то гребаной течной омегой, которая только и делает, что течет и наслаждается своим положением! И не надо спрашивать, откуда он знает такие термины, спасибо подругам, которые просветили его по части современной сетевой литературы, будь она неладна.       Вот уж кому действительно нужна бригада специалистов — психолог, психиатр и психотерапевт в одном флаконе — так это Лань Ванцзи! Больной, одержимый ублюдок!       Ладно, к чему это он. Прочитал, ужаснулся, осознал всю глубину бездны и попытался стереть из памяти. Это было правильной тактикой. У него ведь теперь была совершенно другая, глянцевая, словно с обложки журнала, идеальная жизнь. Любящие родители, которые звонили просто чтобы узнать, как дела. Успешная карьера, требующая острого ума, а не владения мечом. Путешествия по всему миру, мягкие кресла бизнес-класса, возможности, о которых тот, прошлый Вэй Усянь не мог и мечтать.       Все эти блага цивилизации и человеческого тепла должны были стать бальзамом, залечить старые, сочащиеся кровью раны и дать силы двигаться дальше.       Так вот.       Он умер.       Опять.       Даже после стольких лет спокойной, сытой жизни, регулярных сеансов психотерапии, где он учился ценить себя, и безусловной, всепрощающей любви новых родителей, его проклятые геройские — читай: мазохистские — наклонности никуда не делись. Они просто спали, ожидая своего часа. Иначе как объяснить тот безумный, рефлекторный порыв? Визг тормозов, запах жженой резины и его прыжок перед несущимся многотонным грузовиком. Тело сработало быстрее разума: он, не раздумывая ни секунды, толкнул чужого ребенка, выбежавшего на дорогу за мячом, на безопасный тротуар.       Удар. Темнота.       И все бы ничего, если бы смерть стала финальной точкой. Долгожданным титром «Конец». Но нет. Судьба, этот издевательский демон с извращенным чувством юмора, преподнесла ему еще один сюрприз. Изощренный, жестокий удар под дых.       Он очнулся… в собственном прошлом!       Приглушенный, полный отчаяния стон сорвался с губ. Вэй Ин с силой уткнулся лицом в ладони, пальцы до боли впились в кожу щек, словно он пытался содрать с себя эту реальность.       Умереть? Нет, черт возьми, в этот раз он совершенно не собирался умирать! В его планы это не входило! Его жизнь — та, настоящая, теплая, пахнущая утренним кофе и мамиными пирогами — была наполнена смыслом. Он ведь всего лишь спешил на утренник младшей сестры! В руках у него был дурацкий букет, в голове — обещание купить ей самое большое мороженое. Он бежал на праздник, полный детского смеха и радости, а вместо этого…       Его скрутило спазмом тошноты. Не от боли, а от осознания потери. Мысль о том, что он больше никогда не увидит родителей, не увидит их добрых улыбок, не обнимет сестренку, не почувствует запах родного дома, ударила сильнее любого кнута Цзыдяня. Он уже скучал по ним. Скучал так сильно, что это причиняло почти физическую, разрывающую грудь боль.       Вэй Ин зажмурился, чувствуя, как горят глаза. Он мог лишь надеяться, что они смогут это пережить. Что горе не убьет их. Потому что он понятия не имеет, как вернуться назад, в тот мир, который только-только начал называть своим настоящим домом.       Тишина комнаты давила на уши.       Однако Вэй Ин никогда не был человеком, который ложится и покорно ждет конца. Сдаваться без боя? Не в его правилах. — Человек — тварь живучая, — пробормотал он себе под нос хриплым, еще не размятым голосом.       Он резко провел ладонями по лицу, стирая с него выражение скорби и навалившуюся усталость. Затем с силой похлопал себя по щекам, приводя мысли в порядок. — Приспосабливается к любым условиям.       Вэй Ин сделал несколько глубоких, шумных вдохов, заставляя бешено колотящееся сердце успокоиться. Взгляд его, еще секунду назад затуманенный слезами, стал жестким и сосредоточенным.       У него был козырь.       Он знал будущее.       Вэй Ин многократно перечитывал ту проклятую книгу. Он знал сюжетные повороты, интриги, предательства. Он был готов к тому, что его ждет, примерно на восемьдесят процентов. А это чертовски много.       Значит, ему нужен план.       Не просто набросок действий, а четкий, продуманный план, который позволит ему не только сохранить голову на плечах в этом змеином клубке заклинателей, но и найти способ — любой способ, даже самый запретный! — вернуться к своей семье. К той жизни, которую у него так несправедливо отняли.       Он решительно выпрямился. Первым пунктом в его новом своде правил стояло самое важное условие, написанное жирным красным шрифтом в его сознании.       Абсолютно точно, категорически, никакого Лань Ванцзи!