Королевство из ромашек.

В королевстве из ромашек,

Васильков и детских грез,

Небольшой лежит овражек,

Сплошь покрытый пеной слез.

Каждый день туда спускались,

Сотни, тысячи сердец.

И от чувств там отрекались,

Будто жизнь терял боец.

В том овраге спеты были

Чувствам оды соловьев.

А весною их омыла

Вечность ливневых часов.

В королевстве из ромашек,

Липа заняла бугор.

Как на липе много пташек!

Но поют они минор.

Липа эта уж не пахнет,

Не цветет на склоне лет.

Лишь стоит и, тихо, чахнет,

Словно, век ее отпет.

А меж веток приютились,

Птиц немного потесня,

Крепко-накрепко вцепились,

В ветки, счастья голоса.

В королевстве из ромашек,

Есть и свет, но много тьмы.

И для жителей букашек,

Нет прекраснее страны.

Здесь правители едва ли,

Появляются раз в век,

Где же празднества и балы?

Где вассал тот — человек?

Но однажды в королевстве,

Праздничный момент настал.

В одуванчиков семействе,

Совершился ритуал.

Пальцы тонкие умело,

Королю венец сплели.

Как сплели, так и надели.

Одуванчики цвели...

Но от правды скрыться сложно,

Не умчишься на коне.

Рассказать сегодня можно,

О солдате на войне.

Та война тянулась словно

Бесконечно много дней,

Рыцарь с королем готовно

Ссорились, острей-острей...

Поженили против воли,

Двух обидчивых детей,

Один слишком сердоболен,

А другой его гордей.

Не нашлись они словами,

Интересы не сошлись,

И больнее языками,

Ушибить себя рвались.

Но прошло немного время,

И обиды растворя,

Словно общность как у племя,

В войнах их пришла заря .

Неожиданно, нежданно,

В сердце пламя не тая,

Чувствы новые — туманны..

Поразили их сердца.

Королевская особа,

Что своим считал весь свет,

Нынче тихий, робкий ропот...

После спроса за ответ.

А консорт себя не зная,

Видно, день не задался.

Видит в короле — живая,

Для него вся красота.

В сердце отыскать не трудно,

Королевство васильков.

Чисто небо — изумрудно.

Тихий шелест, ширь шагов...

Неожиданно и ветер,

Песни звонкие запел.

Те, что не были уж спеты,

В королевстве из огней.

В королевстве из ромашек,

Чувства в основном мертвы.

Но овражек уж украшен,

Люди вдруг полны любви...

И тянулось б долго лето,

Жизни полное, мечты,

От заката до рассвета,

От той липы до травы.

И, наверное, возможно,

Был счастливый бы конец,

Счастье в мире найти сложно,

А на пне лежал венец...

      Есть, за бугром, посреди обширного смешанного леса, на поляне, в самой его глубине, где стоит старая-старая липа, королевство. Удивительная вещь – королевство без людей.       Тогда, вы скажете, какое там королевство? Для того, чтобы королевство было королевством, должен быть правитель, король. А кто может править, если не человек?       Нет… В королевстве из ромашек есть свой, ромашковый, король. Просто он не частит заходить в свои владения. После своей коронации, он бывал тут, может, два-три раза, не больше… Но условность соблюдена. Есть король, а значит, земля, сплошь усыпанная белыми мечтательными ромашками, да голубыми робкими васильками – королевство.

***

«Когда ты беззаветно кого-то любишь, ты сделаешь все, чтобы быть с этим человеком. Но что делать, если оказывается, что он ничего не чувствует к тебе?» - скомканный в неопрятный мячик листок бумаги нес маленький ручей, журча то ли от удовольствия, что солнце вновь грело, то ли от радости пришедшего лета.       Бумажка оказалась здесь совсем случайно. Пергамент, какой есть только у королевской семьи, осторожно выведенные буквы, черными, въевшимися в шероховатую текстуру чернилами… Хозяин явно венценосный выходец замка.       Это, казалось, так просто, что, в конце концов, было глупым. Каждый холодный жест, каждый отрешенный взгляд… Все, все намекало. Но Кайл слепой, а еще, лучше сказать, слишком повязший в любви человек.       Стэн Марш представлял себе свое будущее как угодно. Он видел себя рыцарем, верноподданным правящему монарху; смелым воином и бравым защитником. Но…. Но никак не мог вообразить, что к своим девятнадцати годам, он, никогда не питавший и капли интереса к принцу, станет консортом.       С того недавнего момента, как они, под шумы ликующей толпы и виды сотни радостных лиц, покинули часовню, образовалось интересное противоречие – Кайл все время был счастлив, а Стэнли, вернее всего, мечтал, чтобы его личное «счастье» пропадом провалилось сквозь землю.

***

— Извините, ваше Высочество, но, при всем уважении, вам знакомо такое слово, как «пунктуальность»? — голос был подернут раздражением, а говорящий старался понизить его до такой степени, чтобы слышать мог только человек, которому были обращены слова.

Услышал весь стол.

      Утренняя трапеза вмиг наполнилась сотней шепотков и смешков со стороны герцогов и графов. Кто-то был здесь гостем, и имел честь разделить завтрак с королевской семьей, кто-то обитал здесь, во дворце на постоянной основе, однако, все знали одно: утро у консорта было скверное.       Интересная штука. То ли под матрасом в супружеских покоях было много гороха, то ли нога, на которую вставал Стэн была «не той», но вот уже второй месяц для юноши не существует «хорошего» или «доброго» утра. В любом случае, просыпаться он стал гораздо раньше, явно не желая видеть, как Кайл, первый час своего пробуждения, напыщенно пудрит нос, чопорно глядясь в небольшое зеркало, когда перед ним есть целый туалетный столик.       Сейчас же, он тактично молчит, глядя в коричневатый, наверное, еще теплый чай. Внимание знатных людей за столом не прельщало, а наоборот, больно жалило. Кому понравится быть поднятым на смех? Тем более, что все эти утренние процедуры были лишь для одного человека, который не только в упор не принимал попыток понравиться, так еще и пользовался этим, прекрасно зная, что он делает, но все еще неосторожно проливая слова, будто воду из полного ведра.       И, если раньше, Кайл хоть немного надеялся, что Стэнли испытывает хоть каплю стыда от выставления его на посмешище, то сейчас он смирился с тем, что его консорту плевать. Ему это было также безразлично, как и сам принц.

***

      Каждая ночь, когда теплый любимый лежит рядом, в паре сантиметров, но ощущение, будто на другом краю огромной бездны..            Каждый день, когда он даже не смотрит в твою сторону, а когда, все-таки, ловится долгожданный лучик взгляда, в нем читается только холод и, вроде, презрение… Каждая мечта, каждая мысль, каждый украденный поцелуй в лоб, когда тот спит. Все болело и жглось, хуже, чем свежие раны, оставленные острыми ветками ежевики.       Кайл знал, что сам виноват. Он повторял себе, раз за разом оправдывая человека, которого принял в мужья: «насильно мил не будешь». Но кто заставлял его, кто и к чему принуждал?

***

      Так, на столе осталась одна нетронутая чашка. Принц очень глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как столовый зал, всегда такой шумный, наполненный галдежом и скоплением людей, большой и светлый, опустел. Он остался здесь один в компании лишь канделябров да своей, уже холодной кружки чая.       Фарфор медленно и плавно подлетел к розоватым, тонким губам. Кого угодно Кайл смог бы заткнуть, кого угодно и сам был горазд опустить. Но только не когда это был человек, о котором он лет с восьми мечтает. Не когда это был его муж, любимый, но совсем не любивший в ответ.       После утренней трапезы, жители замка распределялись по своим делам. Больше не было заторов, однако, почти каждая комната была полна людей. Здесь рисуют портреты, тут играют в шахматы, а там, боязненно прислушиваясь к шорохам, раскладывают по столу карты и принимают ставки. Для кого-то действие сменилось в дворцовые сады. На стрельбище, помахивая веерами, ворковали о своем дамы, и играли мускулами мужчины; у водопадов бегали дети, брызгались водой, дразнили друг друга; по грунту стучали солдатские сапоги, извещая о присутствии патрульных. Идиллия, обычная жизнь, за которой волей-неволей наблюдаешь.       Однако, среди всего изобилия занятий, Кайл упорно не знал, куда себя деть. Почти нигде ему не было места: шахматы казались скучной затеей; для детских жмурок он уже великоват, да и статус не позволял; стрельба из лука в окружении людей, которые ловят за ним каждый промах тоже не прельщала новизной и разнообразием; карты так вообще азартная игра!       Ему оставалось лишь одно – гадать, где в этот момент сейчас его супруг. Неужели так же, как и он бродит, не зная, чем заняться? Или напротив, уже удрал подальше от ненавистного замка?

***

      Стэн попал на королевский двор, когда был еще совсем ребенком. К четырнадцати годам его приобщили к военному делу, а уже к пятнадцати посвятили в рыцари. И совсем недавно, любимый дом стал ему самой жуткой темницей. С того треклятого «да», которое было сказано напоказ всему королевству, его жизнь стала другой. Погибли все надежды, все планы и мечты. Не осталось ничего. Кайл стал палачом для судьбы консорта.       Но шло время. И если два месяца назад, он еще старался как-то извиваться в этой ситуации, то сейчас унижал принца с толикой смиренности.       Он, казалось, свыкся со своей ролью вечного узника, какой бы тяжелой и неприятной она не была.       Наверное, все-таки, они могли бы стать друзьями… Может быть, если б только Кайл так не стремился присвоить Стэнли себе. Навесить на него ярлык… По воспитанию своему, принц не имел ни капли терпения, так что, мысль о каких-либо ожиданиях больно томила. А сейчас было еще больнее, чем когда он воображал себе, что за промежуток, который у него уйдет на построение отношений от статуса незнакомцев, его любовь заберет кто-то другой.

***

Вдохнув поглубже приятный запах цветущего жасмина, Брофловски расправил плечи. Поздно. Поздно что-то менять, о чем-то сожалеть, пытаться что-то исправить. Это была его вина, за которую он теперь расплачивался… Но… Раз страдал Стэн, то страдать надо было и ему. В горе и в радости.       В конце концов, вежливыми кивками здороваясь с проходящими мимо знакомыми лицами, Кайл решил, куда пойдет. Выбор пал на самую высокую башню часовни, где он часто коротал часы, просто наблюдая.       Вид с башни открывался прекрасный: во всю ширь взора раскинулись горы, припорошенные снежными шапками, будто пирожное глазурью и с посыпкой, в виде темно-зеленых, бурых перелесков и сосновых боров. Видно было и королевство — такое огромное, необъятное и бредущее целиком и полностью в руки юного принца. Деревянные домики казались лишь букашками в высокой траве, а белые рыночные навесы словно тонкие, едва расцветшие ромашки. Кайл иногда шутливо представлял, как когда он станет королем, то прикажет всем-всем носить желтое, и тогда, с самой верхушки этой башни, все его владения станут одной большой поляной с настоящими цветами и насекомыми.       Но впечатления от скорой встречи со знакомыми и прекрасными видами, прервала фигура, которую принц заметил еще пролетом ниже. Чуть сбавив темп, он слегка пробежался кончиками пальцев по гладкому камню, служившему и перилами, и ступеньками. В его наблюдательный пост редко заходили гости, так кто же?       По широкой, ровной спине, с некоторой оторопью, Кайл понял, что перед ним стоял его муж.       Ни говоря ни слова, он преодолел остаток долгого пути сюда и, будто не обращая внимания, встал на свое обычное место, в то время как Стэн остался стоять, прильнув к одной из колонн, на которых годами держалась крыша.       Так они и остались. В полной, но не такой комфортной тишине, нарушаемой только свистом ветра, где-то далеко, на склонах, да звуками веселья, доносившимися из садов.       Вопросы задают с целью узнать ответ, но почему-то, Кайлу совсем не хотелось спрашивать, потому что он уже предвкушал холодную, полную яда отговорку, из которой он не узнает ничего даже близкого к причине. Что-то вроде: «даже здесь тебе вечно надо сунуть нос в мои дела» или «не волнуйся, отсюда меня явно никто не утащит».       Но почему-то, спустя еще какое-то время, Стэн подал голос сам: — Ты часами пропадаешь на этой башне. Мне было интересно, на что можно так долго смотреть, — в его тоне не было привычной гадкой, все время недовольной интонации. Было что-то новое. Что-то, что принц не сразу распознал, хотя это — простейший, чисто человеческий интерес. — На своих людей… — рассеяно ответил Кайл, удивленно хлопая глазами, того же цвета, что были деревья, которые простирались у них под ногами. — «Своих»? — тихо переспросил консорт, встречаясь взглядами с супругом. — Почему ты во всем видишь «свое»? — странная вещь… С самого детства в рыжую головку гвоздями вбивалась разница статусов, принадлежность народа к правителю и прочие королевские бредни. А сейчас, кто-то столь близкий, но отчаянно враждебный, дал ему вопрос, в корни подрывающий все то, что было должным. Это было суровое, но действительно важное мясо для размышлений. Но дать Стэну ответ прямо сейчас он не мог. Да и сможет ли когда-нибудь?       Королевство из ромашек, когда-то принадлежавшее Кайлу, больше не казалось таким родным. Оно было создано из его детской мечты, из его желаний и грез, но сейчас… Сейчас он медленно стал понимать, что даже созданное им не принадлежит ему.       Короли правят над людьми, а у людей есть судьбы, есть жизни и характеры. Чем ромашки и васильки не люди?

***

      Розоватая пенка рассвета касалась всей-всей земли, так нежно, так трепетно... В окно стучался первый лучик, но занавешенные шторы не давали ему надежд быть увиденным. Стэн всю ночь беспокойно ворочался. Ну, вернее, в первую половину ему приснился кошмар, забытый им почти сразу же, а во вторую от впечатлений не мог заснуть. К рассвету, от нечего делать, он повернулся на бок, в сторону, где мирно видел десятый сон его муж.       Кайл, каким бы подлецом он не был, красивый, это всеизвестный факт, а сейчас, в красноватых от цвета штор отблесках света, его рыжие, лохматые будто салют кудри, острый нос с горбинкой, длинный шлейф ресниц и поцелованные самим солнцем щеки, светились. Нет, правда. Консорт, конечно, мог бы сказать, что он с ума сходит, но… Было что-то в спящем принце, что цепляло его негативно настроенное сердце. То ли сонно отставленная нижняя губа так манила и зазывала, то ли аккуратно выступающий из-за волос лоб… А ведь если бы Стэнли любил его, то, наверняка с рассвета и до самого заката целовал. И эти веснушчатые щеки, и этот нос, и лоб, и, даже, может быть, губы.       Но тут он покачал головой. Резко сел, так что голова закружилась. О чем он вообще думает? Это глупость. Пусть Кайл и его нездоровая любовь к черту катятся! Он же… Он же еще тогда в часовне себе пообещал, что никогда, ни за что не станет испытывать влечения к человеку, подрезавшему ему жизнь… Так почему…       Расстроенный, Стэн на ощупь застегнул две первые пуговицы ночной рубашки, которые всегда оставлял от лени расстегнутыми, и отправился на воздух. Прочь из этой проклятой спальни… И куда лучше прочь от этого странного принца.       Холодный воздух импульсом прошиб его с ног до головы. Думалось легче. Это не может быть любовь. Просто физическое влечение, да? Просто… Просто… плотские проделки, ничего больше. Ничего духовного! Ничего!       Стэнли так старался себя в этом убедить, что и не заметил, как ноги сами привели его к часовне, которую он привык считать своим эшафотом. Поднял глаза, увидел тот самый выступ башни, на котором они вчера стояли. Да… Кайл собственник. Омерзительный, глупый, наивный, красивый, милый…. Прилагательные пошли под откос, когда он понял, что явно не хочет мыслить в том направлении. Будто сам разум сделал с ним одну большую и больную шутку.       Но разве можно убежать от своих собственных мыслей? Нет, он — Стэн Марш, которому великодушно разрешили оставить хотя бы фамилию при себе, так легко не сдастся. Не попадет под ангельские чары глаз цвета дремучего леса и щек, как отражений солнечного неба.

Не попадется!

      Утро сменилось днем, день ночью, а очередная ночь таки же очередным утром.

Стэн попадался.       С каждым днем он все раньше и раньше оказывался на этом треклятом боку, все дольше и дольше смотрел на это треклятое лицо, и все больше и больше хотел сделать одно маленькое, невесомое движение. Это уже даже не глупость, это дурость и в самой ее высшей степени.       Кайл же, казалось, съедал себя заданным ему ранее вопросом. Моментами ему слышалось как в мозгах вращаются мысли. Скрипят, будто несмазанные дверные петли, мучают и зудят. Его впервые ткнули носом в его же проблему. Но, почему-то, принцу хотелось звать своим все, кроме нее.       Судьба сыграла злую шутку. Они начали меняться местами.       Солнце начинало слепить. Неумолимый признак прихода жары. Скоро все будет сплошь и насквозь изнывать от жажды и мечтать о дожде. Ну, а пока, принц пожелал поехать в лес вдвоем со своим консортом.       Там, под непонимающие взгляды Стэна, он вдоволь нарвал ромашек и, под еще более ошеломленное «что ты делаешь», принялся что-то из них плести. Нет, Кайл никогда не вел себя как ребенок. Что помутнило ему голову? Жара? Да, он, конечно, в последнее время был тихим, но Марш не думал, что люди сходят с ума подобным образом… когда Брофловски явил взору супруга свое творение.       Сорванные одуванчики теперь были аккуратно переплетены в красивый, осторожный венок, который, будто тиара уместился бы на голове.       Как-то торжественно он встал, как-то торжественно сделал три шага, отделявших его от Стэнли, как-то… как-то неуверенно поерзал, будто думал, что сделай он сейчас хоть что-то не так, то его сразу ждет казнь тем самым ненавистным холодным взглядом. А затем, тихо выдохнув, он возложил ромашковую корону прямо на черные волосы. — Стэнли Марш, я, властью, данной мне, объявляю тебя королем королевства из ромашек, — голосок его дрожал от эмоций, когда он продолжил. — Мне казалось, что я должен стать королем в своем собственном, выдуманном мире, но ты дал мне ясно понять... Хотя нет, натолкнул меня на мысль, а действительно ли оно мое? Но потом я понял, что если буду злоупотреблять и слишком гордиться тем, что выдуманное королевство мое и только для меня, то оно потеряет смысл… — немного погодя, он остановился. Потянулся, и… легонечко сжал пальцы консорта собственной ладонью. — Я хочу, чтобы королем королевства, которое навсегда останется только в моем сердце был ты, потому что ты никогда не станешь таким как я. И если мое ромашковое царство станет и твоим тоже, то я буду счастлив. Если только ты сможешь полюбить его так же, как и я люблю.       Ветер тихо шелестел в кронах деревьев, обрамляющих аккуратную полянку, полную цветов, звуков, запахов и… и которая стала маленьким персональным миром для двух голодных по любви и чувствам сердец. Но сейчас это шуршание стало сравни самой красивой и мелодичной на свете песни.       Такую песню слышать дано не каждому, но когда ты любишь, то даже самый темный уголок рядом с тем, кому отданы первые мысли при пробуждении, покажется светлым раем.       Стэн никогда не ненавидел Кайла по-настоящему.       Возможно, пытался заставить себя пробить свое сердце насквозь этой самой ненавистью, но у него это плохо получалось. Он был подобен загнанному в угол животному, которому ничего и не оставалось, кроме как ощериться в ответ. А западня внезапно исчезла. Принц стал понимать.       Нет ничего существеннее, чем действия, подкрепленные искренними словами, исходящими от самого сердца, и, Брофловски впервые сделал что-то, что будет действительно принадлежать его воле и желаниям. Он подарил любимому самую суть своего сердца, приоткрыл этот занавес, который как бы ни старался не мог пошевельнуть раньше.       Королевство из ромашек теперь, наконец-то, настоящее королевство. И это не глупый бред, придуманный ребенком. Вот же оно, вот. Вот эта поляна, сквозь усыпанная белыми, чистыми цветочками. Вот эти могучие дубы и сосны, стенами охраняющие ее покой. Вот эти маленькие, крошечные, но такие значительные жители, снуют в траве, не в силах не наслаждаться своей кроткой, но яркой жизнью. Вот он, статный и сильный король ромашкового королевства – Стэн Марш, который не так давно вообще не знал о существовании своих владений.       Здесь, в выдуманной стране, сотканной из самых смелых и добрых детских фантазий, Кайл останется навечно. Тихим призраком, бродящим у ельника. Ветерком, поющим песни всем влюбленным, приходящим сюда. Может даже станет одной из беленьких ромашек, с земным солнышком-сердцевинкой. В любом случае… Стэну хотелось оставить его образ именно тут. В самых закромах своей памяти.       На пне, погрызенном зайцами, и облюбованным стройным отрядом муравьев, лежал венок. Зеленые стебельки, аккуратно сплетенные меж собой, начинали желтеть на солнце, а лепесточки немного увядать. Однако, тайного дарителя поляне такой шикарной короны, тут уже не было.

Это был последний раз, когда Стэн был здесь.

И первый после смерти Кайла.