Сирена

«Истинная храбрость — вернуться и обнять того, кого боялся потерять».

Тэхён лежит на каменной подстилке, ощущая, как её шероховатая поверхность пробирает до костей. Он не чувствует собственного тела. Часами, кажется, остаётся отделённым от себя, словно всё происходящее принадлежит чужому, затянувшемуся сну. В этих стенах, на границе старого заброшенного подземелья, даже тишина кажется излишней. И лишь один хриплый, прерывистый звук нарушает её, доносящийся из-за угла, где Чимин, всё это время молча сидящий напротив, тщетно пытается скрыть боль, сочащуюся из разодранного бока. Они оба в этом аду, и нет никакой разницы, сколько времени прошло. Час, два… или, может, уже все три? Мечты о внешнем мире, о том, что когда-нибудь их освободят, постепенно тускнеют. Сырость и тьма сливаются в одну вязкую, невыносимую массу, от которой нет ни укрытия, ни спасения. И если они и правда попали в ад, то вряд ли он способен быть хуже того, что им уже довелось пережить. Тэхён морщится, когда слышит шаги. Шум от дверей и скрип их петель разносится по пустому коридору, и вскоре в проёме появляется один из стражников. Это не первый раз, когда его хватают, и даже в изнеможении голубоглазый пытается удержать остатки воли, но сил на сопротивление уже нет. Стражник поднимает его, словно мешок с тряпьём, не давая ни мгновения, чтобы перевести дух. Руки безвольно свисают, плечо болезненно хрустит под жёстким захватом, а каждый шаг отдаётся жжением в позвоночнике. Они движутся по узкому коридору с облупленными стенами, где каменные выступы цепляются за одежду. Двери других камер наглухо закрыты, но даже сквозь камень пробиваются приглушённые стоны, удары и хрипы. Перед очередным поворотом его резко дёргают на себя, разворачивая к стене. Схватка короткая, почти механическая, и он даже не пытается сопротивляться. Знает, что это ничего не изменит. Спина упирается в холодный, влажный камень. Ремень стражника скрипит, когда тот вытаскивает из-за пояса железный прут. Рука взмывает, и первый хлёсткий, выверенный удар обрушивается на голень, вырывая из него невольный вскрик. Второй следует сразу — выше, по боку. Ни угроз, ни требований. Лишь рутинная процедура, как будто это не допрос, а пункт в чётко отмеренном расписании. — Не нравится, когда молчат, — из полумрака выходит другой охранник, лениво жующий что-то, и, не спеша, подносит к лицу масляный фонарь. Свет вырывает его усталые, перекошенные скукой черты. — Слишком чистые, а не пищат. Это раздражает. Он выходит в поле зрения, откусывая кусок вяленого мяса. Вонь сала и затхлости висит между ними, обрамляя лёгкие. Мужчина подходит ближе и, не утруждая себя, плюёт рядом с ботинком. — Гляди, как молчит. Может, язык вырвать, чтоб не ждать? — с ухмылкой бросает он, ковыряя зубы ногтем. В его голосе нет шутки. Он и правда раздумывает над этим, но тот, кто держит сирен, останавливает его, протягивая руку вперёд. — Не трогай их, Виконт не велел, — низко и равнодушно говорит первый стражник. Он держит железный прут наготове и, не отрывая взгляда, делает шаг назад. Его слова не столько предупреждение, сколько простое напоминание. Ослушаться приказа он не может, а сам ладони потирает, явно испытывая соблазн запретного плода. Кто бы не хотел самих сирен опробовать? — Язык мой тронешь и сразу же зубами подавишься, — сипло бросает Тэхён ломким, но твёрдым голосом, откашливаясь, когда слова рвутся сквозь кровь в горле. Стражник на мгновение замирает, раздумывая, не сунуть ли всё-таки руку в этот капкан. — Дерзкий, — комментирует второй с ухмылкой, проводя пальцем по железной пластине на стене. — Похоже, эти совсем не понимают, где оказались. Сирены, да ещё с характером… Интересно, до каких пор продержатся. Он пристально рассматривает Тэхёна с головы до пят, а тот, продолжая жевать, приближается к Чимину и садится на корточки. — А ты что молчишь, красавчик? Или думаешь, что, если прикинешься дохлым, тебя не тронут? — Думаю, что, если ты ещё раз подойдёшь, то у тебя яйца отсохнут. А после я лично их тебе скормлю, предварительно посолив. Стражник усмехается. Нет. Он не боится пустых угроз. Его просто раздражает, что перед ним не затравленные животные, а существа, не спешащие становиться жертвами. Он привстаёт, хрустя коленями, и вытирает ладонь о куртку, пытаясь стереть чужую дерзость с кожи. Масляный фонарь поднимается выше, выхватывая чистое лицо Чимина, словно ни одна капля грязи здешнего подземелья не могла к нему прилипнуть. Это злит. — Я тебе покажу, как солью, — бормочет он, подступая ближе. Его рука тянется к его вороту, но в тот же миг что-то с глухим стуком падает на пол. Железный прут, отпущенный вторым стражником. Он делает шаг вперёд и встаёт между ними. — Приказ был их целыми оставить, — повторяет с некоторым сожалением о том, что напомнил. Он отступает, цепляя плечом напарника, и тот нехотя отходит. Здесь безнаказанность не право, а обыденность, и сам факт ограничения кажется кощунственным. Второй стражник вновь плюёт на камень, едва не задевая ноги Чимина, а затем начинает обходить помещение, выискивая, куда бы ещё приложиться. Его пальцы прощупывают ржавый крюк на стене, но взгляд не цепляется за предметы. Он слишком занят внутренней борьбой с запретом, чтобы сосредоточиться. Первый, поднимая прут с пола, наконец убирает его за пояс и подаёт знак. — Уходи. Обход твой, — бросает он коротко. — А с сиренами ты сам развлекаться будешь? — Я за них отвечаю. Второй фыркает, почти рыча, и уходит в коридор. На камне остаются тёмные следы от его сапог, а стены, пропитанные влагой, жадно впитывают звук его шагов. Оставшийся замирает и вслушивается, пока последний стук не затихает в глубине туннелей, и лишь тогда разворачивается к ним. При дневном освещении его лицо, вероятно, не выделяется среди множества других. Но в этом сумрачном помещении оно приобретает мрачные черты, выдающие в нём человека, который привык к темноте и насилию. — Допустим, мы снова пойдём против правил… и что тогда? — хмыкает Чимин, не сводя глаз. — Ты и так уже доказал, что хочешь быть свободным, — стражник хмурится, а его черты застывают в выражении угрюмого раздражения. Голос остаётся спокойным и почти шёпотом он добавляет: — Не мешай. — Куда нас ведут? — Тэхён, собрав последние волю, слабо поднимает голову и спрашивает, едва различая собственный голос. — К лорду. Всего несколько поворотов наверх. Его дом стоит прямо над этой гнилой дырой. Идти приходится неспеша: узкие ступени издают противный звук под тяжестью усталых ног, а каменные панели с каждой секундой становятся всё тяжелее. И кажется, будто тех, кто проходил здесь прежде, эти булыжники давно проглотили. Камень вокруг постепенно меняет свой характер: от грубого и сырого к более отполированному. Вдруг их путь прерывается. Стражник останавливается у массивной двери с заклёпками и железными обручами, щёлкает ключом в замке и с трудом толкает её. В тесном проёме появляется яркий свет — резкий и ослепляющий. Тэхён зажмуривается, стискивая веки с такой силой, что от этого у него начинают болеть глаза, реагируя на контраст после темноты подземелья. — Вперёд, — бесцеремонно говорит стражник, толкая их внутрь. Слуги в ливреях не обращают на них внимания, проходя мимо с безразличием, как если бы эти двое были привычным украшением резиденции, а не его узниками. Один из них уносит корзину с полотенцами, другой с деревянным подносом несёт что-то незнакомое, и никто даже не взглянет в их сторону, словно всё это привычное зрелище для их глаз. Тэхён не хочет видеть пред собой того, кто всё это устроил. Выкрал их, как какую-то провизию для своих грязных дел, радуясь своей непризнанной победе. Но вправе ли он винить другого, если сам когда-то выбрал путь бегства от хозяина дома, что дал ему кров? Ответ очевиден, и признать собственную ошибку означает признать свою беззащитность, а этого он сделать пока что не готов. Остаётся лишь ненависть к себе за то, что посмел предать тех, кто однажды ему доверился. Образ капитана дурманит его разум, затмевая здравый смысл, даже перед лицом смертельной опасности. Она неизбежна. Он знает это точно. И он знает, что подвёл самого близкого человека, убедив его пойти вместе с собой. Лично отправил на убой, и теперь остаётся только ждать расплаты. Дверь в конце коридора открывается, и они ступают внутрь просторного кабинета, но сирена всё равно не поднимает поникшее лицо. В глубине помещения собрался весь экипаж — знакомые, измученные, закалённые и совершенно озлобленные лица. Их внимание устремляются на сирен, которые скорее напоминают призраков из дурного сна. Сама реальность всё ещё не принимает его присутствие. Из всех знакомых лиц он замечает только одно. Бледное, сжимающее плечо, где рана ещё не зажила, и неугомонная кровь проступает сквозь ткань рубашки. — Чонгук… — вырывается у него, когда он пытается убедить самого себя в правде своих слов, до конца, не веря собственным глазам. — Ты жив? Мужчина, раненый и едва держащийся на ногах, только успевает кивнуть в ответ на зов, по которому скучал. Он собирается сделать шаг вперёд, как лорд Виконт пронзительно смотрит на него и жестом останавливает движение — Ах, капитан Деверо, — произносит он с едкой усмешкой, не скрывая своего удовольствия. — Так приятно видеть, что мифы иногда оказываются правдой. Однако вам не стоит торопиться с объятиями. Лорд неторопливо обходит стол, разделяющий его с командой, намеренно подчёркивая своё превосходство. Его тёмный халат, едва касающийся пола, делает фигуру ещё более зловещей. Остановившись напротив, он останавливает на них пронизывающий взгляд. Взгляд того, кто привык видеть перед собой не равных, а лишь подчинённых. — Вы ожидали увидеть их мёртвыми или живыми. Мне без разницы, — отмахивается он рукой у лица, словно отгоняя назойливую муху. — Ваше появление ставит меня лишь в неудобное положение. Но вы всё равно, не поверите, мне, даже если я скажу правду. Поэтому я расскажу вам историю о сиренах, что однажды оказались на берегу людском. Намеренно растягивая каждое слово, он стремится донести правду до тех, кто прячется за иллюзиями и собственными фантазиями. Он принимает на себя роль праведника, временно забывая о собственных грехах, но продолжает говорить, потому что хочет напомнить: реальность порой гораздо суровее любых надежд и ожиданий. — Морские создания, наделённые красотой, но лишённые человеческих манер, оказались в домах и стали жить среди людей. Представляете? Их грация и обаяние столкнулись с жестокостью мира, чуждого им. Они пытались приспособиться, но, как вы знаете, чужая среда не прощает ошибок. Театральный вздох завершает первую главу рассказа о тех, кто сейчас стоит перед ними. Но это лишь начало: лорд Виконт делает шаг вперёд и продолжает вести всех через следующую страницу своего повествования. — Жили они, не тужили, подстраиваясь друг под друга. Но вот в один миг за спинами людей запретный разговор случается. Сирена, окутанная заботой, шепчет другому: бежать. Постойте… как же там было? — он в задумчивую позу встаёт и ладонь к подбородку тянет, да брови показательно хмурит. — Ах да, притвориться, показать, что им здесь хорошо, а потом сбежать. Кажется, именно так. В это же время Тэхён не может поверить своим ушам. Как он мог узнать? Кто посмел донести? Как всё это произошло? Вопросы, один за другим, сменяются всё более неутешительными догадками. Неужели кто-то подслушал? Или Чимин случайно проболтался? Кто предал их? Его испуганные голубые глаза поднимаются и сталкиваются с суровым выражением капитана. Виконт, словно подлая скотина, замечает эту переменчивость и с презрительной усмешкой наблюдает. Он мастерски улавливает каждое дрожание мускулов на чужом лице и, не останавливаясь на достигнутом, продолжает, чтобы сломить окончательно. Он громко называет имя предателя, который в этот же миг падает на колени. — Тэхён. Слёзы уже не сопротивляются и горячим, непроизвольным градом катятся по щекам, оставляя влажные следы на пыльной коже. Он, срываясь на трескучий шёпот, умоляет остановиться. Виконт, не теряя хищной грации, подходит ближе; в следующее мгновение его ладонь сжимает золотистые волосы у самого затылка, заставляя голову откинуться назад. Лицо сирены, прежде склонённое к груди, теперь выставлено напоказ. Открытая мишень для безжалостного зрелища, разыгрываемого на глазах у всей комнаты. — Посмотри на него, — обращается Виконт к капитану, крепко сжимая волосы, отчего шея сирены выгибается в неестественном изгибе. — Смотри, как он дрожит, капитан. Он хотел играть с огнём, а в итоге сам себя поджёг. — Оставь их. Если ищешь виновного — карай меня, но отпусти остальных. Лорд, удовлетворённый своей ролью, отпускает волосы Тэхёна. Сирена с трудом оседает на пол, едва успевая выставить ладони, чтобы не удариться лицом о острые края каменной плитки. Кожа на руках покрывается мелкими ссадинами, но он остаётся неподвижным, опасаясь привлечь к себе новый удар. Виконт отходит назад, с той самой противной небрежностью, которая всегда сопровождала его жестокие игры, готовясь к финальному акту своей изощрённой постановки. — Вы так и не поняли, капитан. Почему я напал на вас в море. Почему не позволил им исчезнуть. Вы думаете, это прихоть, что мной движет жестокость. Но нет. Это расчёт. Сирены не просто создания, поющие в шторм. Они являются инструментами. Основа новой эпохи. С их помощью можно покорять народы, сгибать воли, рушить империи. Вам следовало бы благодарить меня за то, что я раньше не превратил их в товар. Он сосредоточенно обдумывает следующий шаг, как опытный игрок, взвешивающий ход перед тем, как поставить короля под мат, прежде чем сделать ход. — Я видел, как вы к ним привязались, как они стали вам близки. Это опасная, заразительная слабость, капитан Деверо. Если вы думаете, что сможете увести их отсюда без последствий, то глубоко заблуждаетесь. Чонгук, несмотря на рану и истощение, выпрямляется, чувствуя под собой поддержку товарищей. Намджун кладёт руку ему на плечо, прерывая гнетущее молчание: — Мы не дадим вам забрать их, Виконт. Ни силой, ни угрозами. — Сопротивление оказывается глупой роскошью. Я не хочу их уничтожать. Я хочу ими пользоваться. — Ты знаешь, что мы не дадим тебе обращаться с ними так, как тебе вздумается, — произносит Намджун, твёрдо отказываясь принимать навязанные правила. — Ты действительно считаешь, что имеешь право говорить со мной в таком тоне? Боцман, ты забываешь, кто здесь держит все карты. Я позволяю вам проявлять смелость только потому, что мне любопытна ваша реакция, но не обольщайтесь. У каждого из вас есть своя цена, у каждой сирены своё предназначение, а у меня власть превратить это предназначение в оружие. — Тогда готовься предстать перед трибуналом, где твоя голова украсит плаху за всё, что ты натворил. — Будь осторожен со словами. — Это не угроза. Это напоминание о том, что времени у тебя остаётся мало, чтобы решить, как именно ты хочешь быть запомнен: как палач или как трус, который боится правды, которую сам же и создал. — Я предупреждал тебя ещё в соборе Святого Августина, — начинает Чонгук, напоминая о том, что истина всегда возвращается. — Но ты решил забыть. Ты выбрал заткнуть уши, залить правду золотом и закопать её глубже, чем дно самого чёрного порта. Штурман достаёт из внутреннего кармана жилета тонкую свёртку и разворачивает карту. Тонкие линии от старых чернил извиваются по пожелтевшему пергаменту, образуя сложную сеть морских путей и затонувших рифов. В центре — их остров, крепость в полузаброшенном архипелаге, скрытая от посторонних глаз густыми зарослями и коварными течениями. Вокруг тянется цепь других точек, менее защищённых, но не менее значимых. Одни пути ведут к торговым портам, кишащим мародёрами и контрабандистами, другие — к крепостям Виконта, где в камерах содержат рабов. — Ты не думал, что кто-то начнёт искать, — произносит Юнги. — Но даже камень, утонувший на дне, поднимает ил, если в нём копнуть. — Пустые угрозы. Никто не поверит в ваши россказни. И даже если поверят, кто осмелится тронуть мою гавань? — Лорд обходит стол и берёт карту двумя пальцами, словно это не доказательство его преступлений, а пыльная тряпка, не достойная его внимания. — Правда думаешь, что моё слово ничего не значит? — Чонгук возвращает на себя всё внимание. — Моя фамилия Деверо, и мой отец был тем, кто положил конец Восстанию на Песчаном проливе. Его имя до сих пор произносят с благоговением в Зале Восточных Ветров. Я не просто капитан, я наследник долга и присяги. Думаешь, никто не знает, кто я? Думаешь, никто не прислушивается? Предрекая лорду неизбежную расплату, он не оставляет ни малейшего шанса на оправдания или побег. Он более не допустит, чтобы ни предательство, ни хоть какая-то мысль нанесли удар по чести его семьи и долгу, который несёт. Резко выхватывает карту из пальцев Виконта, не давая тому даже завершить насмешливое движение. Он не позволит разорвать то, что скоро будет оглашено всей округе. — Значит, решили играть в политику? С флагами, фамилиями, союзами? Но флот твоего отца сгнил, капитан. Его герб теперь не внушает страха, а только вызывает жалкую ностальгию. Ты приходишь сюда раненым, с кучкой измученных моряков, и правда думаешь, что твои слова что-то значат? — Всё задокументировано. Штурман собрал записи, мы нашли манифесты, контракты и следы транзитов. На твоих складах мы обнаружили вёдра, в которых плавали человеческие уши с бирками. Протухшие остатки людей, которых ты обменивал на изысканные меха, драгоценные камни и экзотические роговые изделия. — Это не доказательство. Кто сможет утверждать, что это сделано моей рукой? У меня есть алиби, свидетели, покровители… Они не позволят опорочить моё имя без серьёзных оснований. — Ты прав. Это не доказательство. Это стыд, ставший общим достоянием. Просто ты слишком высоко забрался, чтобы расслышать, как тебя называют внизу. Червь в мантии, барон с ножом под языком. Ты воображаешь себя значимым лишь потому, что сменил имя. Но этот путь… — он указывает на карту. — Вот твоё настоящее лицо. — Последний караван прошёл шесть дней назад, — отчеканивает Юнги, не поднимая глаз. — В реестрах он значился как «внутренний груз» под печатью поддельного консульства. Мы сами видели, как грузили девятерых. Четверо из них были дети. У одного не было ноги, но и его заставили идти с петлёй на шее, чтобы не посмел думать о побеге. — Вы не понимаете, во что вмешиваетесь. Он окидывает охрану, но никто не двигается. Те, кто ещё вчера были готовы резать по первому приказу, теперь стоят, будто вкопанные, не спеша исполнять волю того, чья власть медленно утекала сквозь пальцы. Он взвешивает каждое движение, обдумывает каждое слово, и осознание, что ему уже нечем крыть, наступает с тягостным чувством обречённости. Игра окончена, и все ставки сделаны против него. Лорд смотрит на своих стражников, но те не предпринимают никаких действий. Те самые люди, что ещё вчера рвались выполнить любой его приказ, теперь стоят неподвижно, словно каменные статуи, и не спешат повиноваться. Каждое слово, что могло бы сорваться с его губ, он тщательно взвешивает, но всё яснее чувствует, что у него не осталось ни власти, ни козырей Осознание собственной беспомощности давит, как свинцовая плита, и в полной обречённости становится ясно: игра завершена, и все ставки обернулись против него. — Забирайте их, — выдыхает он с оттенком поражённого равнодушия. — Но помните, каждый ваш шаг по этой земле будет обагрён кровью и пропитан горечью, которую я оставлю вам в наследие. — Мы не стремимся к войне. Но, если ты осмелишься повторить хоть малую часть того, что совершил, первой на этой земле прольётся твоя кровь. Лорд отходит в сторону, позволяя мужчинам забрать морских созданий. Он не отдаёт приказа стражам остановить их и не пытается позвать подкрепление, лишь едва заметное, скованное движение, будто он с трудом сдерживает лицо, которое вот-вот может исказиться от поражения Это лицо, вылепленное из гордости и лжи, теперь раскрывает то, что власть старалась скрыть: недовольство и боязнь, пробивающиеся сквозь ткань тщеславия. Команда собирается вокруг сирен, осторожно помогая им подняться на ноги. Чимин двигается с усилием, но продолжает сканировать окружающее пространство в поисках возможной угрозы. Тэхён, едва удерживая равновесие, пытается что-то сказать капитану, но Чонгук тут же прерывает его: — Не желаю тебя слышать сейчас, — произносит он, направляясь прочь из этой злополучной комнаты. И пока боцман поддерживает сероволосого, помогая ему выйти, на помощь заплаканной сирене приходит канонир. Хосок крепко обхватывает Тэхёна за руку, удерживая его, зная, что тот вот-вот рухнет без опоры. Вместе они продвигаются к выходу, плечом к плечу, деля между собой усталость и груз пережитого. Мужчина не может пройти мимо, не протянув руку тому, кто стал заложником жестокого поворота судьбы. Необходимость держать на ногах того, кто совсем недавно был на грани, терзает его изнутри. Но голубоглазый снова и снова спотыкается, ощущая на затылке холодный отпечаток ладони Виконта. В то время как команда стремительно двигалась по коридорам к выходу, Чонгук оставался позади, держа на себе пристальное внимание охраны, которая так и не решилась сдвинуться с места. Рана жгла, напоминая о каждом промедлении, но все мысли предательски занимала сирена, сумевшая его одурачить. Тот, кто воспользовался мгновением ночи, чтобы обманчивыми улыбками заманить его, пока в голове зрела мысль о побеге. Усмехаясь самому себе, он ловит себя на мысли, что он глупый капитан, как и многие другие, однажды поддавшиеся сладкому зову бесхребетного существа. Галерея уводит их под выцветший навёс, где мхи взобрались на деревянные резьбы, стараясь стереть следы когда-то величественного дома. За пределами резиденции небо окрашивается первыми проблесками серо-сиреневого рассвета. С запада тянет солью и туманом, а у подножия тропы их уже ждёт экипаж. Юнги сидит на козлах, крепко удерживая поводья, пока Намджун забирается на лошадь и выезжает вперёд, словно скаут, проверяющий путь. Снаружи всё кажется на месте: застывшая в сером свете дорога, гулкое дыхание предутреннего леса и одинокий крик чайки, потерявшей свой маршрут. Команда устраивается в карете, помогая сиренам занять положение так, чтобы не задевать старые раны и не пробуждать болезненные воспоминания. Дорога извивается между хвойными посадками, за которыми простирается болотистая низина. Никто не произносит ни слова. Не из ужаса, а потому что сейчас слова бессильны перед задачей: добраться до особняка капитана до полудня, пока следы ещё свежи и слухи не успели превратиться в ржавые сплетни. — Там внизу, к юго-западу, маяк и пара рыбацких домов, — говорит Намджун, выравниваясь с экипажем. — Придётся отправить кого-то проверить, не прячется ли там кто из его людей. — Пусть Хосок пойдёт, — спокойно отвечает Юнги, не оборачиваясь. — У него тонкое чутьё на таких никчёмных трусов. Канонир молча кивает. Он уже готов: снимает кожаный ремень с запасным ножом и перебрасывает его через грудь. Как только доберутся до особняка, он уйдёт на юг. Любая попытка Виконта вернуть утраченные позиции должна быть пресечена до того, как он начнёт действовать. Усадебный двор погружается в сумрак, сквозь который пробиваются слабые отблески уличного фонаря в руках Адриана. Он встречает команду без лишних вопросов, пропуская экипаж внутрь. — Подготовьте для них комнаты, — отдаёт приказ Чонгук, выходя из кареты. — И помогите нашим гостям устроиться внутри. Несколько человек берут раненых под руки, перенося их через порог. Внутри пахнет тёплым деревом и свежесваренным травяным чаем, а из кухни доносится едва уловимый аромат тушёного лука со специями. Полы в коридорах тщательно вычищены от грязи и следов чужих ботинок, а сломанная мебель убрана. Словно сюда никто и не врывался, никого не похищали и не преследовали. Дом будто хранил своё спокойствие, бросая вызов памяти о недавнем хаосе. — Пошли за лекарем. Раны у Чонгука и Хосока ещё кровоточат, им срочно нужна обработка. Сирен тоже нельзя оставлять без внимания, каждая минута для них важна. — Он уже в пути, — подтверждает Юнги, оборачиваясь к одному из младших слуг. — Проводи его к северной комнате и пусть подготовит инструменты. Дайте всё необходимое. И немедленно отправьте гонца в порт. Аптекарь из Ла-Муре должен прислать настойку хелланиса. На рану капитана нельзя накладывать обычную повязку, разрез слишком глубокий. И пока остальные расходятся по дому, сирены остаются в углу гостиной. Пространство вокруг быстро обустраивается: из кладовой приносят подушки, покрывала и тёплые пледы, чтобы окружить их заботой и создать хотя бы временный уют. Камин разгорается ровным пламенем, и его тепло постепенно согревает замёрзшие пальцы. Одна из служанок ставит на стол корзину с хлебом и вареньем, не дожидаясь приказов. Здесь давно привыкли к подобным ситуациям, поэтому никто не ждёт особого приглашения, чтобы кому-то помочь. Лекарь прибывает к полудню. Он быстро оценивает раны капитана и канонира, не отвлекаясь на чужие разговоры и сразу достаёт из мешочка препараты, расставляя их на старом дубовом столе. Рана отзывалась с каждым прикосновением, но Чонгук не издаёт ни звука. Он смотрит сквозь окно, где рассвет продолжает окрашивать край неба блеклыми оттенками, пока пожилой мужчина осторожно очищает повреждение и втирает тёплый настой в края пореза. Сирен осматривают в последнюю очередь, под пристальным взглядом штурмана, который не отходит от них ни на шаг. Лекарь разрезает повязки, осматривает ссадины, измеряет температуру и делает записи в своём потёртом блокноте, исписанном до краёв. Чимин остаётся в полубреду, на него накладывают компрессы, а у Тэхёна диагностируют трещину в ребре и глубокие порезы вдоль бедра. Ни у кого нет смертельных угроз, и это уже считается маленькой победой. В это время боцман возвращается с заднего двора, где тщательно проверил все замки и цепи, убедившись, что никаких тайных проходов или следов, ведущих к дому, не осталось. Капитан, собрав последние силы после обработки раны, с трудом встаёт с кресла и подходит к Юнги. Вся сущность выдаёт переполняющие чувства к голубоглазому юноше. Он должен злиться, выговаривать, может даже прогнать: после всего услышанного у него было полное право не забирать его. Однако сердце настойчиво требует иного, не позволяя оттолкнуть того, кто стал для него дороже, чем просто случайный знакомый. — Как они? Тэхён… с ним всё в порядке? — Чимин всё ещё ослаблен, однако его состояние остаётся стабильным. А Тэхён получил трещину в ребре и несколько глубоких порезов. Это серьёзно, но не смертельно. Ему потребуется покой, чтобы полностью восстановиться. Мужчина поворачивается к дивану и делает пару неторопливых шагов, оценивая свои возможности. Убедившись, что держится на ногах, он бережно поднимает Тэхёна на руки, совсем забывая о собственной усталости. Сирена не приходит в сознание, только слегка дёргается в плечах и невольно хмурит брови. Капитан несёт его через холл, обходя скрипучую лестницу, и направляется не в ту комнату, где тот пострадал, а в соседние просторные апартаменты с двумя узкими окнами, выходящими на запад. По пути никто не мешает, даже слуги при виде их молча расступаются, уступая дорогу. Он укладывает сирену на кровать, поправляя подушки так, чтобы не задеть повязки. Затем накрывает его одеялом до груди, садится на край и пристально смотрит на дрожащие ресницы, собираясь что-то сказать. Но слова застревают в горле, а потому отмахивается от этой навязчивой мысли, встаёт и уходит, прикрыв за собой дверь. Ему нечего сказать, и нет оправданий для того, кого он так и не смог понять. Стоит дождаться пробуждения одного из них, чтобы узнать все детали, не рубя с плеча, как он привык делать. Сначала понять, а потом принимать решение. Но если морским созданиям здесь действительно плохо, он отпустит их, не пытаясь удерживать насильно К чему всё это, когда сердце переполнено чувством ответственности и вины, а внутри разгорается борьба между долгом и состраданием? На первом этаже Хосок готовится к выдвижению. Он не говорит лишнего и не прощается с почестями, лишь коротко кивает Юнги, когда берёт из кобуры короткий арбалет и запасной пояс с метательными лезвиями. На нём уже длинный плащ приглушённого болотного цвета и грубые сапоги с обрезанными голенищами — так удобнее будет двигаться по сырому песку и тине. — Дай знак, как только дойдёшь, — бросает ему Чонгук, подходя ближе. — Не сомневайся. Экипаж остаётся во дворе, а команда не спешит расходиться. Намджун присаживается у камина в общем зале и внимательно наблюдает за Чимином, свернувшимся калачиком в кресле. Он спит крепко, и каждый час приближает его к восстановлению. Эта мысль приносит боцману облегчение. Он осматривает ссадины, оставленные на белоснежном лице, и сжимает кулаки, давая слово покарать любого, кто посмел тронуть сирену своей варварской рукой. Штурман просматривает карту побережья. Каждый камень, каждую тропу, даже старую сеть туннелей, давно занесённых илом. Ему важно не упустить ни одной детали: лорд не отступит, он попытается вернуть утраченное: с людьми, с деньгами, с предателями. Но команда не даст ему шанса. После возвращения канонира они начнут действовать. А пока остаётся одно. Восстановиться, привести себя в порядок, проверить лошадей и, главное, не позволить панике пробудиться раньше времени. Во дворе слуги неспешно сушат одеяла, поднимают с земли сбившиеся черепицы на хлеву и чинят повреждённое колесо телеги. Впереди новые шаги и решения, которые неотвратимо приближают встречу с Виконтом и развязку, на которую все так надеются.

✧✧✧

Хосок возвращается к вечеру. Не задерживаясь, он минует дом и сразу направляется в хозяйственный флигель, где к этому времени заканчивают мыть полы и аккуратно раскладывать оружие в ящики. Юнги выходит ему навстречу, опираясь на край дверного косяка. — Дома пусты, а у маяка не свежие следы. Старик-рыбак сказал, что последние люди ушли три дня назад. Один из них, по описанию, похож на того, что был с Виконтом в зале. Остальные молчат и боятся. Там нет никого, кто собирал бы нужную информацию, и они явно не пойдут за нами. — Лорд не дурак, в открытую никого не пошлёт. Там вроде никого и нет, но расслабляться нельзя. Чонгук первым входит в гостиную комнату, а за ним следуют все остальные. Намджун коротко осматривает Чимина, который уже полусидит в кресле у очага, стараясь расправить плечи после долгого восстановления. — Пойдёмте, ужин готов, — говорит он, без лишней важности. — Лучше поесть, пока всё не остыло. Стол в обеденном зале ломится от простой, но сытной еды. На подносах тушёная чечевица, томлёная говядина с подливкой, запечённый лук. У края стола стоят глубокие фарфоровые чаши с густым куриным супом, накрытые крышками. Рядом — корзина с лепёшками и тарелки с квашеной капустой. Хозяин дома, задержавшись у двери, осматривает помещение, которое постепенно заполняется гостями. Он замечает, что Тэхён ни разу не спустился к ним, и после короткой паузы обращается к Адриану, стоящему у прохода с полотенцем в руках. — Подними ему еду. Пусть горячего бульона будет побольше. Добавь свежий хлеб и что-нибудь сладкое, чтобы возвращались силы. И проследи, чтобы никто его не беспокоил. Намджун присаживается рядом с Чимином, наливает ему воды и ближе пододвигает суп. Физическое состояние всё ещё подорвано, но руки начинают удерживать посуду твёрже. Слуги не беспокоят их: они появляются лишь изредка, чтобы принести чай или убрать пустые тарелки, предоставляя им возможность отдохнуть. Капитан, не принимая активного участия в беседе, оставляет свою порцию еды нетронутой. Под вниманием всех присутствующих он встаёт из-за стола, направляется к лестнице и останавливается у двери, несколько раз обдумывая своё решение, прежде чем войти. Комнату освещает свет единственной свечи на прикроватной тумбе, а на столике стоит полный поднос с едой. — Почему ты не притронулся к еде? — Аппетита нет… Мне всё ещё трудно. Мужчина приближается и садится на край кровати, сгибая ногу, чтобы не причинить себе дискомфорт. Берёт тарелку в руки и подносит ложку к губам сирены. — Позволь, — говорит он почти шёпотом, не оставляя пространства для возражений. — Без еды ты не сможешь восстановиться.

Talos — In Time

Юноша еле-еле поднимает голубые глаза, принимая первые ложки пищи. Капитан сидит рядом, спокойно и размеренно, давая понять, что спешить некуда. Время сейчас на их стороне. За окном сумерки плавно окрашивают небеса, переходя от светлого серого к глубокому синему. — Когда ты полностью придёшь в себя, мы всё обсудим. Сейчас я держусь, едва удерживая себя, чтобы не произнести слова, о которых потом буду жалеть. — Я не должен был… не должен был даже думать об этом. — Ты хотел убежать от меня? От меня… от того, кто рисковал каждым шагом ради тебя? — Я не мог остаться… не мог быть тем, кто просто сидит и ждёт, пока всё развалится на тысячи осколков. В тот момент мне казалось, что спасение в побеге. Вместе с Чимином, в море, где нас не найдут ни ты, ни Виконт. — Ты решил, что можно просто уйти и оставить всё позади? После всего, что было между нами… — Чонгук замолкает, с трудом сдерживая эмоции, но они вырываются наружу. — Ты думал, что можно скрыться в море и забыть меня? — Я сожалею… Не о том, что хотел уйти, а о том, что не мог сказать тебе это раньше. Я боялся потерять тебя так сильно, что в итоге потерял самого себя. Испытать чувство, что даровано свыше, значит принять дар богов, который одновременно наделяет и обрекает: способностью любить и страдать. Это бремя невозможно отвергнуть, но оно учит ценить и находить смысл, несмотря на смятение. Оно открывает бездну эмоций, порой заставляя идти на край света ради тех, кто стал частью твоей души. Принять такой дар обозначает обрести мужество идти навстречу тем, кто в тебе нуждается, даже если путь этот полон неизвестности. Тэхён сомневался до последнего, действительно ли его присутствие нужно и способно хоть что-то изменить. Поэтому он выбрал путь, что разделяет его с тем, кого он так боялся потерять, надеясь таким образом уберечь и себя, и капитана от новых страданий. — Ты не думал, что всё можно решить словами? Нет. Всё слишком долго тлело, и теперь на пепле не осталось ничего, что можно было бы воскресить. Он встаёт и подходит к окну, опираясь руками на подоконник. — Я не герой, Тэхён. Я не спаситель и не тот, кто прощает просто так. Я человек, которого ты покинул, даже не попрощавшись. И всё же… я пришёл за тобой, нёс тебя на руках и кормил из собственных рук. Я должен гневаться, но всё ещё думаю о том, как облегчить то, что тебя терзает. Признаётся. Говорит, не думая, и голову обессилено опускает, с глазами вместе с тем прикрывая. Он говорит прямо, без прикрас и пауз, сбрасывая с себя бремя, что копилось слишком долго. — Ты предал меня. Но не так, как это делали другие. Ты сделал это не из корысти. Ты просто испугался. А я… я слишком долго жил среди тех, кто продаёт душу ради собственной выгоды, чтобы сразу понять разницу. Сирена отбрасывает плед, что сползает на пол, и босыми ступнями ковыляет на непривычно неподатливых ногах. Он не слушает своё тело, да и как его слушать, когда сознание упрямо ведёт вперёд. Он не уверен, имеет ли право, заслуживает ли, но всё равно шагает дальше. Останавливается всего в полшага позади, всматривается в спину того, кого предал молчанием. И всё же не отступает. Обнимает капитана за талию, прижимая щёку к его спине, задаётся мучительным вопросом: не оттолкнёт ли? Он уже готов отпустить, боясь вызвать гнев. Но, прежде чем отпустить хватку, мужчина разворачивается, хватает его за плечи и притягивает к себе. Чонгук прижимает его к своей груди, стараясь удержать и вместе с тем найти утешение. Тэхён прижимается лбом к его ключице, и слёзы, долго сдерживаемые в уголках глаз, прорываются наружу. Сначала мало заметно, а затем открыто, беззащитно, обжигая кожу сквозь ткань рубашки. Он не может остановиться, и не потому, что уязвим, а потому что слишком долго нёс это молчание в себе. Чонгук стирает с его лица влажные следы, разбегающиеся по коже, и склоняется ниже, позволяя губам коснуться лба, а затем и щёк, оставляя лёгкие, почти невесомые поцелуи. Эти прикосновения заменяют слова, в которых давно нет нужды: чувства сами находят дорогу наружу. Их губы соприкасаются нерешительно, словно пробуют заново то, что когда-то уже знали. Сначала это робкое касание, но с каждым мгновением оно становится увереннее, теплее. В поцелуе растворяется накопленное напряжение, исчезает горечь, оставляя после себя лишь надежду. Возможность начать всё заново. Тонкая ткань оказывается помехой: она не даёт почувствовать жар кожи, и потому капитан отводит сирену чуть назад, чтобы развязать завязки рубахи. Чонгук замечает на его теле полосы и бледные пятна вдоль рёбер, что остались следами пережитого, возможно, навсегда вписавшись в кожу. Но в этих принимающих руках они перестают быть уродливыми отметинами. Впрочем, сам он не задерживается на них — его внимание привлекают ключицы, изящные изгибы, солнечная впадина и линия живота. — Я уничтожу любого, кто осмелится снова причинить тебе страдания. Капитан ведёт его к краю кровати и помогает сесть, а сам опускается напротив, снимая с себя рубашку и роняя её на пол. На его теле виднеются шрамы. Другие, не такие, как у сирены, но столь же упрямо несущие память прожитого. Он не скрывает их, а напротив желает показать, что в этих следах нет позора, и нечего стыдиться того, что пережито. Чонгук проводит рукой от колена вверх по бедру, а затем приподнимает подбородок, чтобы встретиться с голубыми глазами. Он помогает юноше лечь на мягкое ложе, поддерживая так, чтобы рёбра не испытали лишнего дискомфорта. Подушка прогибается под головой, и мужчина фиксирует его, помогая устроиться удобнее. — Дыши ровно, жемчужина, — шепчет он, прижимая к себе. — Я здесь. Всё будет хорошо. Слово «жемчужина» вдруг обретает особый вес, приобретает глубину и наполняется скрытым смыслом. Он размышляет над вопросом, а затем, после продолжительной паузы, едва слышно задаёт его. — Почему… жемчужина? — Потому что ты редкость. И потому что ты не должен забывать, как дорого стоишь. Говорят, что жемчуг родился из капель, упавших с волос Афродиты, когда она выходила из морской пены. Так и ты, созданный из света и мимолётных моментов, которые делают тебя поистине уникальным и восхитительным. Он продолжает свой рассказ, словно каждая сказанная деталь нужна, чтобы пробудить доверие и открыть сердце. — Каждая трещина, каждый шрам на твоём теле является историей, которую никто другой не сможет прочитать так, как могу я. Это не просто раны; это доказательства того, что ты выстоял, что пережил гораздо больше, чем многие другие. В них я вижу не недостаток, а внутренний стержень, который помогает тебе держаться на плаву. Это не просто слова утешения, это признание твоей ценности. Ты мой выбор, и я снова сделаю его, несмотря ни на что. — Я не знаю, как быть достойным этого… После всего, что сделал, после того, как ушёл… Как я мог быть так слеп, чтобы думать, что бегство это спасение? — Ты не должен быть достойным, — мужчина касается его подбородка, заставляя повернуть лицо к себе. — Мы люди, которым свойственно ошибаться. Главное, что мы сейчас здесь. — Тогда пусть это будет началом… Последний язычок огня в прощании вытягивается вверх и исчезает, не оставляя за собой ни малейшего следа. Комната погружается в темноту.

✧✧✧

В это время Хосок сидит у камина, боком к огню, вытягивая руку над танцующими языками пламени. Сзади слышатся шаги. Юнги подходит с кружкой отвара, останавливается рядом и, не встречаясь взглядом, протягивает напиток. Канонир делает глоток, не спеша, и лишь потом наклоняет голову в сторону штурмана, признавая его присутствие. — Нереид после последнего выхода пострадал сильнее, чем думали. Паруса порваны, грот заметно изогнулся. Придётся уделить время ремонту, прежде чем снова выходить в море. — Ты, вероятно, сильнее беспокоишься о корабле, чем о капитане, — замечает он, откидываясь на спинку кресла и слегка усмехаясь. — Фрегат является подарком от отца капитана, поэтому я не могу допустить, чтобы с ним что-либо случилось. В этот момент из коридора появляется Намджун. На лице боцмана читается усталость, но в глазах играет озорной блеск, будто он только что услышал что-то по-настоящему забавное. — Вот вам и семейный разговор. Юнги, может, ты просто ревнуешь фрегат к капитану? — Ревность обычно мешает работать. А здесь скорее речь идёт о чувстве ответственности за капитана, за команду и за фрегат. Всё связано, как один узел. — Фрегат для нас больше, чем просто корабль. Он наш дом, наша память и надежда. Потерять его значит потерять часть себя. — Ты прав, Хосок, — говорит Намджун, присаживаясь рядом с ним. — Но забота о капитане не менее важна. Без него команда распадётся, несмотря на все раны, он остаётся звеном этого дома. Юнги усаживается на край кресла напротив, держа в руках пустую кружку. — А как насчёт тебя? Когда собираешься жениться? — С чего вдруг? — канонир резко поднимает взгляд. — Всё ещё девственник, да? — подтрунивает штурман. Тот замолкает, а потом медленно улыбается, не скрывая неловкости. — Не знаю. Сейчас времени на такие мысли почти не остаётся. Но может быть, когда-нибудь. — Ты слишком сосредоточен на работе, — напоминает боцман, приподнимая бровь. — Бывает, что и сердце требует внимания. Не стоит его игнорировать. Юнги садится глубже в кресло, покачивая головой. — Это не только романтика, но и важная ответственность. Если сердце не готово, не заставишь. Лучше не торопиться. Хосок держит кружку обеими руками и, не отрываясь, смотрит в огонь, будто там что-то убегает от его внимания. Пламя потрескивает и вспыхивает чуть ярче, когда в глубине прогорает очередной щепок. Он молчит, пока Юнги не встаёт и не подходит к каминной решётке, добавляя сухую ветку к углям. — Пожалуй, ты прав. Сердце штука упрямая. Слушать его или нет, каждый решает сам. Порой оно звучит не громче, чем ветер в парусах, но ты всё равно его слышишь. — У тебя всегда получается всё свести к шторму или палубе. Даже про чувства говоришь так, будто речь идёт о навигации. — Возможно, — соглашается он. — Потому что в море проще. Там всё по ветру и курсу. А на берегу... слишком много переменных. Юнги подходит к столу, забирает свою кружку и бесшумно направляется к двери. Хосок кажется отрешённым, но, когда Намджун встаёт, отодвигая кресло, канонир всё же поднимает голову. — Не задерживайся, — напоминает боцман, кивая в сторону тлеющих углей. — Завтра много дел. — Знаю. Он решает не задерживаться и послушно следует совету старшего товарища. Возвращаясь в свою комнату по давно изученным коридорам, он снимает рубашку, развязывает ремень пояса и аккуратно раскладывает одежду, следуя своей давней привычке. Комната небольшая и простая, но до боли знакомая. Здесь всё пропитано прошлым, из-за чего пространство кажется одновременно тесным и бесконечным. Канонир приоткрывает ставни и опускается на край кровати. Перед глазами оживают обрывки прошлого. Ночи в доме капитана, где всё начиналось. Здесь они часто собирались всей командой, когда планы ещё были слишком расплывчатыми. Он помнит, как Чонгук, тогда ещё молодой и неутомимый капитан, сдержанно улыбался, принимая их у себя и создавая пространство, где каждый чувствовал частью чего-то значительного. Хосок касается левой рукой шрамов на пальцах. Отпечатков первых боёв, первых ошибок и первых побед. Вспоминает, как Чонгук тогда говорил, что команда — это семья, которую выбираешь сам, и что каждый из них не просто звено, а часть сердца общего пути. Наконец, ночь обволакивает его, обещая отдых и покой до самого рассвета.