Сирена

«Море уносит корабли так же, как судьба уносит людей, оставляя лишь верность рядом с теми, кто ждёт».

Andrew Weiss — Song of the Sea

Нереид входит в море, отправляясь в далёкие края. Под килем струится холодная вода, серебрясь в лучах пробивающегося солнца. Паруса поднимаются, расправляя складки новой ткани. Корабль, отливающий свежим маслянистым лаком, разворачивается на юг, к устью Мёртвого залива. На горизонте, скрытый низкими облаками, дрожит призрачный силуэт Тирсала. Старого портового городка, обросшего лавками ремесленников и купеческими складами. Фрегат держит путь туда, неся в трюме тускло поблёскивающие в темноте амфоры с олеандровым маслом. Редким товаром из внутренних владений Эгрийской дельты. Масло нужно доставить в Тирсал к осеннему торгу, прежде чем ветер переменится и поднимутся зимние штормы. Чонгук стоит у штурвала. Плотно стянутый ремень врезается в плечи под слоем грубого плаща, но он не замечает ни давления, ни сырости. Его взгляд скользит по линейке волны и надвигающимся скалам с востока. Он едва качает головой, сверяясь с движением солнца. Позади него Намджун отдаёт распоряжения юнгам, заставляя тех быстрее крепить снасти у грот-мачты. Канаты слегка ослабли при последнем порыве ветра, и теперь тяжёлая парусина может сдвинуть снасть. С палубы доносится глухой стук: Юнги ставит медный круглый компас в оправу у штурманского столика и вычерчивает маршрут, ведя линию вдоль мысов. На баке Хосок осматривает гарпуны и баллисту, которые совсем недавно были отремонтированы. Он склоняется над механизмом, сжимая зубами обломок перчатки, и вытягивает застрявший винт. В массивном дубовом ящике, хранятся завёрнутые в просмолённую ткань сферические снаряды. Внутри них порох и куски каменной соли. Если Нереид встретит недоброжелателей до захода в порт, у них будет, чем ответить. Канонир выпрямляется, задвигая капризный винт обратно в гнездо, и, не выпуская изо рта перчатки, вытирается о штанину. Механизм баллисты щёлкает, входя в зацеп, и теперь остаётся только проверить противовес. Он обходит установку, кивая себе под нос, и вдруг замечает, как над дальним гротом пролетает бурый клочок перьев. Следом второй. Птицы с севера. Они не летают без причины. — Намджун! — кричит он, не оборачиваясь. — Вижу сычей! Прямо по курсу! Боцман, стоящий у люверса, ловит крик и тут же переходит на беглый шаг, взбираясь на палубу. Канаты у грот-мачты уже закреплены, юнги трудятся молча, стараясь не попадаться под руку. — Где именно? — спрашивает он, поднимая глаза к небу. — Над теми облаками. Три штуки, низко идут, — отвечает он, показывая в их сторону. — Не к добру они. Прогоняющих не видно. Чонгук, не отрываясь от штурвала, прислушиваясь поворачивает к ним голову. — Юнги, дай мне точку по ветру. Если буря не успокоится, нужно попытаться срезать угол у скал, прежде чем небо полностью затянется. — Ветер дует с юго-запада, но он закручивается. Если мы будем двигаться по краю, то успеем. Если же пойдёт дождь, то меловые гребни станут невидимыми. Лучше придерживаться намеченного курса, но быть готовыми к маневрированию. Капитан хмурит брови и чуть сильнее тянет на себя штурвал. Руль скрипит, отвечая натяжением, и корпус фрегата мягко уходит влево, подстраиваясь под движение волн. Ветер натягивает паруса, и ткань трещит, наполняясь тугим воздухом. Нереид ускоряется, разрезая воду, которая уходит за корму белёсым, пенящимся следом. Скалы восточного берега приближаются, а их меловые пики осыпаются мелкими обломками, словно кто-то точит нож о древнюю кость. — Все наверх, проверьте такелаж по второму кругу, — бросает Намджун, проходя мимо кормовой рубки. — Юнги, держи глаз на глубине, дно тут ненадёжное. Штурман, быстро сверившись с компасом, водит циркулем по карте, размечая широту и отмечая глубины угольной штриховкой. Мелководье вдоль скал прячется под обманчиво тёмной гладью, и малейшее отклонение может стоить дни ремонта. На носу Хосок устанавливает второй снаряд в ложемент баллисты. Он проверяет зацеп пружины, отходит назад, проверяет прицел и поднимает голову, ища птиц в просветах между тучами. Сычей не видно, но ветер стал вязким, с запахом мокрой коры и морских водорослей. Приближается гряда осадков. В полдень облака сгущаются. Небо сереет, и граница горизонта стирается. Море меняет цвет, становясь плотным. Штурман подаёт сигнал с карты, показывая два рифа к западу, между которыми можно проскользнуть, если держать постоянную скорость. Чонгук отдаёт распоряжение, и матросы натягивают стаксель, давая судну ровное ускорение. Ветер усиливается. Дождь обрушивается резкими косыми плетьми, и шеренги воды хлещут по палубе. Боцман забирается на мостик, стягивает с лица мокрые волосы и кричит в сторону кормы: — Риф левее, считай с волной! Если мы окажемся в её зоне влияния, нас может затянуть на мель! Юнги, зажав карту под брезентом считает удары волн. На третьем разе даёт отмашку, и капитан резко меняет угол. Фрегат вздрагивает, но проходит между рифами, цепляя только пенной кромкой киля. Всплеск влево и каменная плита уходит под воду в двух саженях от борта. Канонир отскакивает от фальшборта и выдыхает, машинально проверяя предохранитель на арбалете у входа в люк. К вечеру буря стихают, и над морем развешивается густая парусина сумерек. Облака уходят южнее, а небо над Тирсалом начинает розоветь, подсвеченное последними лучами. Впереди, за узким мысом, наконец виден город. Каменные башни порта поднимаются из утёса, а у самой кромки воды маячит забор лавок и склады с низкими крышами. Пахнет копчёной рыбой и горячей смолой. В гавани жгут светильни, готовясь встречать моряков. На главной мачте Нереида разворачивается сигнальный флаг: два малкеньких ромба на синем фоне. В ответ с башни мелькает фонарь, который даёт разрешение на вход. Чонгук расслабляет хватку на штурвале, и впервые за день отпускает плечи. — Швартуемся у дальнего пирса. Разгрузку начнём с рассветом. А сегодня пусть команда выспится. Завтра будет торг. Над городом загорается третья сигнальная лампа. В порту ждут. Медленно, с плавной тяжестью гружёного судна, нереид вдвигается в пролив между маяком и внешней стенкой мола. Цепной лебёдкой спускается якорь, и в всплеске воды слышен хруст железа о ракушечное дно. У причала собрались встречать прибывший издалека корабль. Двое мужчин в плащах стоят у фонарного столба. Один держит складную доску с печатями, а второй неспешно разматывает мокрый верёвочный жгут, в котором зашиты свинцовые жетоны с гербами. Первым по трапу спускается Намджун, а за ним Хосок и Юнги с штурманским ящиком, защищённым кожаным чехлом. Чонгук задерживается на палубе, отдавая последние распоряжения. Матросы закрепляют снасти, затягивают брезенты и стравливают воду из кормовых цистерн. — Стояли под парусом пятнадцать дней, — произносит боцман, принимая жетон с гербом порта. — Груз в трюме весь на учёте, разбит по ячейкам, как и договаривались. — Приказ портовой управы не менялся, — отвечает ему один из встречающих. — Масло на склад четвёртого квартала, через рынок и вверх по канатной улице. Сопровождение дадим утром. Тирсал не спит, даже на закате. Улицы из серого камня, наполнены гулом. По арочным проходам стекаются грузчики, лавочники, сборщики податей. На высоких перекладинах между домами болтаются клети с товарами. Обёрнутые в холст корзины, жгуты специй, деревянные рамы с плетением из пальмовых волокон. Над всем этим клубится пар: воняет кислыми дрожжами и жареным нутом. Город дышит сыростью портов, но в глубине кварталов, за черепичными крышами, уже можно различить высокие решетчатые окна мастерских. Там чеканят стекло, вышивают знамёна, строят курительные ладьи с плоскими дном и кормой, разукрашенной медной инкрустацией. — Вон она, — говорит Хосок, кивнув на невысокую фигуру, стоящую в углу, под козырьком фонаря. — Элира. Девушка в походной накидке и сапогах до колен машет рукой. Её волосы завязаны в узел, а из-за пояса выглядывают рукоятки чертёжных ножей. Она приобнимет канонира, одновременно удерживая свиток пергамента, обвязанный морской верёвкой. — Вы обогнали бурю, — говорит она, переходя на деловой тон. — Масло пойдёт не только в торг. Кое-кто хочет видеть образцы. Купцы из Валека прибыли раньше срока. Чонгук, наконец, сходит по сходням, проверяя, как команда слаженно работает на берегу. Он коротко кивает Элире, и сразу уточняет: — Где остановимся? — Хозяйский дом у старого рынка, я сняла верхний этаж. Там кладовая и приёмная. Гарандо всё ещё держит таверну под стенами, если кто из матросов решит спустить деньги раньше времени. — Ты уверен, что она не преувеличивает? — спрашивает Чонгук, прокладывая путь через каменные улицы, вымощенные булыжником. — Валек немаленький, и слухи здесь разносятся быстро, — отвечает Юнги, обращая внимание на вытянутые вверх шпили, на которых мерцают витражи. — Купцы любят торопиться с делами, а осенний торг не повод для задержек. Элира идёт впереди, завернув за угол и открыв дверь старого каменного дома, который возвышается над оживлённым рынком. Внутри запах дерева смешивается с горечью копоти из камина, который уже догорает в углу гостиной. Девушка показывает две комнаты на верхнем этаже: первая небольшая, с низкими потолками и тесной кроватью, затянутой покрывалом из грубой шерсти; вторая просторнее, с деревянным столом у окна. Мебель проста: комод, прикроватные тумбочки, несколько кривых стульев, но всё аккуратно и пригодно для работы и отдыха. — Тут и остановимся, — говорит Чонгук, протирая ладони, а Хосок, усмехаясь, замечает: — Похоже, Юнги, сегодня нам придётся спать вдвоём на одной кровати. Штурман, не поднимая глаз, лишь закатывает глаза и сухо отвечает: — Лучше бы ты сейчас не шутил. Все четверо спускаются по скрипучей лестнице. Горящие свечи в металлических подсвечниках мерцают на стенах, заставляя плясать тени на грубых деревянных балках и лицах редких посетителей. За стойкой бродит седой хозяин, вытирая полотенцем кружку и оглядывая входящих с прищуром. Гарандо подходит, ставя перед каждым массивный кубок с хмельным напитком, покрытым тонкой пеной. Он кивает в знак приветствия и, не торопясь, добавляет: — Долгий путь у вас был, а в Тирсале сегодня суматоха. Слышали вы про тех, кто с севера подкрадывается? Не все они с миром. — Не морочь им голову, дядя, — раздаётся с боку ясный женский голос, но не без примеси иронии. — Я уж думала, придётся самой вас вытаскивать из залива. Давно пора было вам здесь оказаться. Элира выходит из-за высокой бочки у каменной колонны, скидывая с плеч накидку. Тонкая, поджарая, с крепкой спиной и прямой осанкой, она ступает бесшумно. Рыжевато-коричневые волосы заплетены в сложный узел и перевязаны лентой, а на поясе две ножны и футляр с инструментами: циркули, стилеты, треугольник, миниатюрный уровень. За спиной торчит свёрнутый тубус с географическими схемами. Хосок сдвигается, освобождая ей место, и она садится рядом, облокачиваясь локтем о стол, как человек, давно привыкший быть рядом с этими мужчинами, но при этом всё равно держаться отдельно. Её тонкие пальцы перебирают свиток на коленях. — Работала с картографами Западного архива, — говорит канонир вполголоса, чтобы не привлекать внимания ближайших столиков. — Потом перешла к портовой канцелярии. Талантливая и слишком настырная для своих лет. — И когда ты успел стать биографом? — отзывается она, не глядя в его сторону, но с улыбкой на лице. С Хосоком она знакома с тех пор, как во время осеннего дозора он, ещё юный артиллерист при береговой страже, случайно сбил её чертёжную стойку выстрелом сигнальной ракетницы. Тогда она только начинала обучение в ремесленной гильдии и чертила план водостока для городской верфи Ливьена, а мужчина, оштрафованный на две недели пайка, притащил ей в извинение обгорелую дощечку и редкий компас с латунной гравировкой. Они редко писали друг другу, но всё равно как-то оставались на связи: записки, обрывки карт, следы в журналах экипажей. Теперь, когда Элира вновь рядом, Хосок не подаёт виду, что рад её видеть. Только тянет кружку к губам и делает глоток, следя, как она разворачивает свиток на коленях. Чернила на нём выцвели, но линии всё ещё чётки: схемы портов, стрелки течений, аннотации мельчайшим почерком, выведенные с педантичной точностью. По залу проносится гулкий звон, где-то у входа кто-то опрокинул кружку. Гарандо бурчит, поднимаясь с табурета, и исчезает за стойкой. — Вот, — говорит она негромко, указывая тонким пером на край схемы, где скупыми чертами обозначено побережье севера. — Эти линии маршруты, по которым сейчас идут суда из Валека. Они прибыли раньше срока, но это не заговор и не уловка. Просто осенний ветер был сносным, и купцы воспользовались моментом. Никто не собирается ссориться с Тирсалом, если ты об этом. Чонгук откидывается на спинку лавки и щёлкает пальцем по краю кубка. Он наблюдает не столько за картой, сколько за тем, как уверенно она с ней обращается. Перо движется по свитку, ловко вычерчивая дугу. — Говорят, на севере начали требовать отчёты о грузе с караванов, которые раньше не проверяли, — добавляет Намджун, подтягиваясь ближе к столу. — Это всех насторожило. — Да, это насторожило. Но не более того. Таможня ужесточила правила, потому что в портах творится бардак. Это не шпионы. Это порядок. Скрипит дверь, и внутрь входят двое мужчин в плащах цвета бурого песка, с морскими сапогами и длинными мешками за плечами. Они переговариваются с Гарандо и садятся у дальней стены. Один из них, не снимая капюшона, греет руки над свечой. Юнги мельком оборачивается в ту сторону, а затем разворачивает свой записной лист. Там обозначены манёвры команды на утро и место стоянки у склада на западном причале. — Если купцы прибыли раньше, значит, завтра они будут требовать первоочерёдную выгрузку. Нам придётся торговаться за очередь. — Я уже договорилась, — говорит Элира, убирая тубус за плечо. — У меня есть пропуск в городской склад, но только на два дня. Потом его аннулируют. Они считают, что мы пришли без согласования. — Отлично, — отзывается капитан, поднимаясь. — Утром двигаем к складу, так что на сегодня всё. Поднимаемся, господа, ночь сама себя не проспит.

✧✧✧

Рассвет сгущает первые серебристые нити по крышам Тирсала, а улицы быстро наполняются звуками пробуждающегося порта. Чонгук выводит команду из дома, и по дороге к причалу к нему присоединяется Элира. Вдоль него стоят деревянные склады, а их высокие двери чуть приоткрыты. На воде неспешно покачиваются лодки и парусники, гружёные бочками, ящиками и рулонами материи. Возле склада к ним подходит посредник в выцветшем сюртуке, с потёртым портфелем под мышкой и острым лицом, испещрённым морщинами. — Вы пришли вовремя, — говорит он, оглядываясь по сторонам, проверяя, нет ли у кого ушей лишних, чтобы не пришлось потом их отрезать. — Валек не терпит задержек, особенно сейчас. Олеандровое масло высоко ценится, и его охотно покупают по высоким ценам. Это не просто товар, а долг, который вы должны вернуть. — Кому именно? — спрашивает Чонгук, не останавливаясь. — Дом Кориа. Семейство, что держит торговлю с Эгрийской дельтой. Они кредитовали вас на покупку амфор и аренду судна, но интересы идут глубже. Масло пойдёт не только на продажу, но и на медицинские нужды. Раны и болезни, что не вылечишь простыми отварами. Олеандровое масло сейчас редкость и предмет надежды. — Всё это нужно уладить сегодня же. Нет смысла затягивать и раздувать волну. Посредник морщит лоб, а после достаёт свиток с перечнем поставок. — Понимаю, капитан Деверо. Дом Кориа не потерпит задержек и требует отчётов лично. Но мы можем договориться о сокращённом осмотре груза и ускоренной разгрузке. Если вы готовы оплатить услугу, разумеется. — Сколько? — Половина платы за хранение и две дневных ставки за ускорение. Торговля не любит суеты, но сейчас ситуация иная. — Согласен, — говорит он, вынимая из внутреннего кармана мешочек. Он отсыпает ему ровную стопку медных и серебряных монет. — Платим сегодня, чтобы завтра уже всё шло по плану. Мужчина, оценивая вес и звон монет, быстро прячет их в портфель и уже собирается удалиться, как вдруг рядом появляется Юнги. — Что за разговоры? К чему такая срочность? Чонгук делает шаг назад и осторожно отводит его в тень деревянного причала. Он сам долго боролся с сомнениями, взвешивая каждый нюанс, пока в памяти не всплыл давний разговор с отцом. Он утверждал, что торговля никогда не сводится лишь к простому обмену товарами. — Среди торговых семей Валека дом Кориа считается одним из самых древних. Они не просто купцы, а люди с влиянием, властью и сетью связей, которые охватывают всю прибрежную зону и далеко за её пределами. Их узлы сплелись с Домом Блэдморн. Тем самым, откуда вышел сам лорд Виконт. Это значит, что вопрос идёт не только о деньгах, но и о политике. — Надо полагать, Виконт сам в трюме ехал на случай, если придётся запугивать счётных крыс, — говорит штурман, доставая из внутреннего кармана книжицу и просматривая маршрут выгрузки. Прищурившись, он внимательно сверяет отметки с планом гавани и делает лаконичные пометки на полях. Пока Чонгук с посредником завершают формальности с документами, в пределах видимости появляется наместный писарь, чью фигуру украшает тёмная перевязь с гербом Тирсала. Его сопровождают два помощника, где каждый несёт по длинному медному жезлу с печатями при городской управе. Элира остаётся у нижнего настила, наблюдая за разгрузкой, но вскоре присоединяется к Хосоку, который помогает организовать очередь амфор. Они бережно выкатываются на носилках и один за другим исчезают в воротах склада. Масло уходит быстро. Подписи ставятся на лентах, привязанных к ручкам сосудов, и те, что уже прошли осмотр, отмечаются резцом. Медные ободки крышек сверкают в лучах полуденного солнца, и над причалом разливается характерный солоноватый запах рыбы, в который таинственным образом вплетается терпкий аромат олеандра. Рабочие из Тирсала действуют как единый механизм, слаженно сменяя друг друга и катя тележки по деревянным доскам, уложенным прямо в воду, что позволяет избежать утомительной транспортировки груза по каменистому щебню. Юнги завершает расчёт маршрута и передаёт его одному из писарей. Тот ставит печать на последней строке и прикладывает к ней сургуч. Всё зафиксировано. Разгрузка завершена, требования выполнены, документы заверены и подтверждены подписью представителя дома Кориа. — Мы больше им ничего не должны, — сухо говорит Чонгук, убирая последний лист в журнал. — Этот груз теперь их забота. До заката ещё далеко, но команда, впервые за долгие недели, остаётся без срочной задачи. Элира говорит, что Тирсал знаменит своими изделиями из меди: тонкими ажурными украшениями, филигранной посудой и резными коробочками для драгоценностей. — Хочешь что-то особенное? — спрашивает она, направляя компанию к прилавку, где искусный мастер виртуозно водит тончайшим резцом по медной поверхности, создавая изысканный узор из переплетённых волн и морских звёзд. Капитан останавливается у витрины, рассматривая изящные изделия. Среди разнообразных украшений его привлекает изысканный кулон: тонкая серебряная цепочка с подвеской в виде переливчатой раковины, внутри которой мерцает нежный лунный камень, источающий таинственное холодное сияние. Это то, о чём Тэхён говорил однажды, мечтая о знаке, который смог бы связать его с морем. — Вот что я искал, — говорит он, осторожно поднимая его, чтобы не повредить. — Такой подарок не только красив, но и глубоко символичен: раковина напоминает о вечном единстве моря и тех, кто с ним связан, а лунный камень, как говорят, хранит в себе магию сирен. И он не может не согласиться с ней. Он так сильно скучает по сирене, что готов сейчас переплыть все океаны, чтобы увидеть его снова. Чонгук расплачивается с мастером не торгуясь, выкладывая на дощечку две золотые монеты. Резчик с изогнутыми пальцами замирает, а затем берёт плату и бережно укладывает кулон в футляр, обитый сизой парчой. Мелодичный звон цепочки сопровождает движение, когда он помещает коробочку в карман дорожного кафтана. Вес подарка ощущается особенно остро, словно это крошечная капля застывшего света, на которую давит груз тоски по тому, кто сейчас так далеко. Отойдя от прилавка, он выхватывает фигуру Хосока, застывшего поодаль. Канонир, склонившись над разложенными на плотной парусине украшениями, изучает каждое кольцо, разыскивая нечто особенное. — Неужели невесте выбираешь? — Чонгук подходит ближе, но успевает придать голову ехидство. Тот, не поднимая головы, лишь коротко кивает. На его лице нет привычной улыбки, только сосредоточенность. Он вытаскивает из кармана листок бумаги, на котором небрежным, но разборчивым почерком выведены мерки. Тот, не поднимая головы, отвечает коротким кивком, продолжая заниматься своим делом. В этот момент его лицо лишено обычной приветливости, а из кармана появляется листок с небрежно, но чётким написанными мерками. — Пальцы тонкие, как у флейтистки, — говорит он, и, убрав бумагу, показывает капитану кольцо с матовым рубином, выточенным в форме вытянутой капли. — Но это слишком строго. Хочется что-то живое. — Тогда не бери то, что подходит к чьей-то печати, — отвечает мужчина и наклоняется ближе к лотку. Среди сверкающих рядов он находит кольцо с изогнутым узором, в который вплетены листья винограда. Между ними, в тончайших гнёздах, сидят две крошечные жемчужины, что напоминают капли утренней росы. — Попробуй его. С пристальным вниманием изучая украшение, канонир вращает его, восхищаясь игрой света на металлической поверхности. Седовласый мастер протягивает тряпицу и предлагает стильную коробочку из лакированного орешника. — Это работа моей дочери, — сообщает он. — Слепила узор по зарослям у восточного берега. Хосок собирается расплатиться, молча извлекая мешочек с деньгами, но Чонгук предупреждающим жестом останавливает его и сам вносит плату. — Считай, это от капитана за твои снасти и три ночи без сна, — бросает он, не дожидаясь благодарности, и направляется к Элире. Та уже зазывает его в соседнюю лавку, где выставлены флаконы с благовониями. Хосок застывает на месте, охваченный смешанными чувствами. Он не ожидал, что такая щедрость обернётся столь будничным поступком. Канонир не привык, чтобы за него платили, особенно когда речь идёт о личных, значимых вещах. Несколько мгновений он просто стоит, бережно сжимая коробочку, пока голос мастера не возвращает его к действительности. Тот предлагает записать имя для гравировки. — Не нужно, — отвечает он и прячет футляр во внутренний карман. Он оглядывается через плечо, но мужчина уже скрылся в толпе, растворившись в вечерней суете. Пригладив ладонью ворот камзола, он решительно покидает торговую улицу. Его путь лежит за угол, где узкие улочки, извиваясь, спускаются по склону к внутреннему кварталу ремесленников. Внизу, на просторном деревянном помосте возле старинного фонтана, его ждут Намджун и Юнги. Они расположились там, предвкушая вечерний спектакль бродячих марионеточников. Вокруг уже собралась разношёрстная публика: юные девушки с лентами в волосах, торговки с пустыми корзинами и странствующие подмастерья в заляпанных передниках. Мимы заняты проверкой тросов над импровизированной сценой, а музыкант в богато расшитом одеянии настраивает свою цитру. — Ты всё-таки купил? — спрашивает боцман, наклоняясь вперёд, но не отрываясь от кукольников, что настраивают тросовую систему над сценой. Тот кивает и достаёт из внутреннего кармана лакированную коробочку. Она небольшая, с узором в виде перекрёстных ветвей на крышке. Он кладёт её на доски между собой и Юнги, не торопясь открывать. Штурман смотрит на неё вскользь, после чего вновь возвращается к карте, разложенной у него на коленях. — Завтра снова обещают дождь к полудню. Нужно выйти до рассвета, если хотим миновать острые рифы. — В противном случае придётся делать значительный крюк, — добавляет Чонгук, неожиданно появляясь сбоку. Он непринуждённо опирается на стойку ограды, словно всё это время стоял рядом. — Всё улажено. Груз доставлен в целости. Я оставил Элиру у северного павильона. там завтра состоится торговый сбор. Она хотела найти настойки из лотоса для Говарда. Вечернее небо постепенно сгущается, а фонтан перед настилом продолжает своё монотонное журчание. Марионетки оживают под искусными руками мастера, перетекая из одной сцены в другую. Каждая кукла — будь то лукавый торговец или простой рыбак — исполнена с удивительной любовью к деталям История повествует о забытом лорде, гордом, но обречённом, чья семья едва не пала жертвой коварных интриг. На деревянном настиле капитан, не отрывая взгляда, следит за пьесой, где предательство и честь сплетаются так же тесно, как и в его воспоминаниях о лорде Виконте. Сначала на шумном базаре идёт оживлённая торговля, затем следуют тайные переговоры при свечах, и наконец, заговор, окутанный ароматами благовоний и шёлка. Яркие городские улицы сменяются мрачными покоями замка, где решается судьба всей семьи. Когда занавес опускается и аплодисменты разносятся над площадью, капитан поднимается, пожимает плечами и словно вместе с куклами провожает призрака прошлого. По пути к причалу они обсуждают маршрут и отмечают на карте все возможные угрозы. Элира уже ждёт у фрегата, подготавливая припасы и помогая закрепить паруса. Она проворно перекидывает мешки с сухарями и проверяет кожаные бурдюки с водой. Башенные часы Тирсала отсчитывают восьмой удар. — Всё готово, — с улыбкой произносит она, заметив поднимающегося по пристани Чонгука. Капитан кивает и накидывает на плечо свой плащ. За ним, с хриплым свистом, подтягиваются Намджун и Юнги, оба с небольшими свёртками на поясах. Хосок появляется последним, не спеша поднимаясь по сходням. Он оставляет позади не просто город, а нечто гораздо большее. — Очень жаль, что не остались на сбор. Завтра должен быть уличный мастер, который делает глиняные свистульки. Его птицы поют, как живые, и я хотела бы вам их показать. — В другой раз, — отвечает Намджун, поднимая якорный крюк. — Нам до рассвета выйти надо, пока ветер попутный и рифы не начали дышать. Хосок приближается и, не колеблясь, обнимает её. Объятие короткое и крепкое, как у людей, привыкших прощаться на причале, а не у уютного очага. Его ладонь задерживается на её плече. — Не потеряйся среди этих фонарей, Элира. Мы ещё вернёмся. И будет сбор, и будут твои птицы. — Поймайте прилив у восточной стены, — она отступает, бросая на прощанье предостережение. — Там вода держится чище, и подводные камни не так жадно тянут днище. В знак безмолвной признательности капитан склоняет голову и направляется к штурвалу. Мачта вибрирует под напором туго натянутого паруса, а фрегат начинает медленно сдвигаться с места, задевая бортами скользкие сваи.

✧✧✧

Тэхён в это время найти места себе не может. С самого утра он бесцельно бродит по дому, ища что-то, сам не зная, что именно. Может быть, это потерянная безделушка, а может, ускользающее чувство покоя. Он передвигает шкатулки на комоде, разглаживает складки на покрывале, но, не найдя того, что ищет, задерживается, пристально вглядываясь в пустоту между предметами. Во второй половине дня сирена решает отправиться в город. Его цель не столько выполнение дел, сколько попытка убежать от навязчивых мыслей, которые становились слишком громкими в замкнутом пространстве. Она шагает по мощёным булыжниками улицам, чувствуя, как городской шум постепенно заполняет окружающее пространство, смывая гнетущую тишину уединения. Его путь лежит к побережью, к каменной балюстраде, откуда открывается вид на лагуну. Здесь ветер сильнее. Он треплет плащ и развевает золотистые волосы. С берега он пристально следит за кораблями. Один за другим их бледные паруса исчезают за горизонтом, а он всё продолжает надеется увидеть знакомый силуэт фрегата, хотя уже знает, что тот давно отправился в море и вернётся не скоро. Эти дни без Чонгука кажутся ему бесконечными. Он не говорит об этом, потому что слова не помогут. Они только подчеркнут пустоту, которая каждый вечер терзает его изнутри. Засыпать в одиночестве, встречать рассветы за пустым столом, делить трапезы без привычного гомона и смеха. всё это становилось для него настоящим испытанием. Еда утратила свой вкус, не принося удовлетворения, а Адриан, словно навязчивый опекун, под предлогом заботы о здоровье не переставал давать одни и те же рекомендации. В последнее время Тэхён часто встречался с Чимином. Капитан настойчиво рекомендовал эти встречи, не желая, чтобы он оставался один на долгое время. Ситуация усложнялась тем, что в их окружении находился предполагаемый враг, что добавляло опасности и непредсказуемости. Общение с сиреной всегда приносило ему утешение, а когда он поделился с ним своими переживаниями о слуге и его скрытых мотивах, это стало ещё одним поводом для Чимина чаще проводить время рядом, как раньше. — Что? — его голос прозвучал резко, почти обвиняюще. — Адриан… и лорд Виконт? Ты уверен? Почему ты не рассказал мне об этом раньше? Тэхён внезапно зажмуривается от неожиданного крика и инстинктивно прикрывает ухо рукой. Задетый резкостью, он некоторое время молчит, а затем отступает на полшага. — Я не был уверен. В начале мне показалось, что это всего лишь совпадение, пара случайных слов. Вопросы не к месту, странности во взглядах, письма, которые он прятал, как ребёнок, опасаясь быть пойманным. Чимин нервно расхаживает по комнате, то останавливаясь у окна, то возвращаясь к столу. Его порывистые движения выдают внутреннее напряжение, которое он изо всех сил пытается скрыть. — Даже если это так, — наконец произносит он, оборачиваясь. — Ты ведь осознаёшь, насколько это рискованно? Если Адриан связан с Виконтом, и они действительно что-то замышляют, дом капитана отныне не является безопасным местом. А ты всё это время продолжал там находиться один! — Я не совсем один. Это неправда. Я знаю, что Чонгук скоро вернётся. Он не может бросить Нереид, команду и меня. Поэтому, пока он в море, я стараюсь держаться. Я живу так, как он бы хотел: поддерживаю порядок, следую рутине и жду. — Это не о комфорте, — жёстко прерывает его сирена. — Это о том, чтобы остаться в живых. Пока ты убеждаешь себя, что всё под контролем, кто-то в этом доме давно играет против нас. Сколько бы ты ни ждал Чонгука, если тебя отравят до его возвращения, от этой веры не будет никакого толку. Чимин всегда выделялся не только своей резкой прямотой и несгибаемым характером, но и потрясающей точностью в суждениях. Он редко высказывал что-то, в чём не был уверен, и почти всегда оказывался прав. Даже тогда, когда правда ранила сильнее любого физического удара. Ему всегда было проще говорить прямо, не тянуть с признанием и не облекать свои слова в туманные намёки. Полуправда вызывала у него отторжение, поскольку казалась более коварной, чем откровенное признание. Он предпочитал вызвать гнев, боль или страх, но быть уверенным, что всё сказано, чем потом разгадывать головоломки из недомолвок. Ситуация аналогична текущей. Он не стремится напугать намеренно. Нет. Он просто говорит то, что думает, не смягчая правду, даже если она не соответствует ожиданиям окружающих. Для него важнее, чтобы Тэхён был готов к тому, что его ждёт, чем оберегать иллюзии, которые могут нанести вред. — Мы не сможем справиться с ними в открытом противостоянии. Но ты можешь остаться у меня. Намджун не станет возражать, и, как ты видишь, штаб слуг уже распущен. Никто из них не осмелится причинить тебе вред. Тэхён не стал долго взвешивать предложение. Он согласился, видя в этом шанс найти убежище среди тех, кому можно довериться. Тем же вечером он отправил короткое сообщение в особняк Чонгука, объяснив, что останется у друга. Вдаваться в лишние подробности он не стал, полагая, что этого вполне достаточно. По поводу одежды он тоже не беспокоился: фигуры Чимина и его собственной были схожи, поэтому одежда подошла без дополнительных хлопот. В доме боцмана дни проходят иначе, здесь он впервые ощущает настоящее расслабление. Они завтракают в просторном зале, за большим дубовым столом. Меню скромное, но всегда свежее: сдобные булочки, немного козьего сыра и насыщенный отвар с ромашкой. Иногда Чимин дополняет завтрак сухофруктами, которые он сам вялит на веранде под марлей. Тэхён не задаётся вопросами о происхождении всего этого или о том, где сирена всему этому научился. Он просто ест, молча принимая заботу как должное. Всё сделано вручную, и в этом есть гораздо больше смысла, чем в самом содержимом. На третий день, когда сирена окончательно освоился и перестал вздрагивать от каждого шороха, Чимин впервые пригласил его в свой сад. Разумеется, это был не настоящий сад, а скорее уютный зелёный уголок, обустроенный на широком подоконнике. Под стеклом стояли глиняные миски, наполненные землёй, в которых росли тонкие побеги, тянущиеся к свету. — Эти я вырастил совсем недавно, — говорит он, ощупывая листики. И Тэхён, кажется, впервые видит живой огонь в его янтарных глазах. Его друг изменился: он больше не отстранённый наблюдатель, а человек, который заботится о растениях, поддерживает порядок в доме и активно участвует в разговорах. Он теперь не избегает близости и не боится быть откровенным. Он впервые за всё это время искренне улыбается. Не из вежливости и не для того, чтобы скрыть усталость, а от подлинного счастья, которое раньше считал здесь невозможным. Несколько раз они отправляются за пределы города. Сирена сообщает о необходимости пополнить запасы на рынке, и Тэхён отправляется туда вместе с ним. Город остаётся прежним: глашатаи у фонтана продолжают свои объявления, пекари на углу замешивают тесто, а дети бросают камешки в лужи, наслаждаясь вечерней прохладой. Возвращаясь домой, они несут полные корзины, а у ворот, обменявшись взглядами, они не спешат войти в дом, задерживаясь под вечерним небом. Воспоминания о той жизни, которая постепенно уходит, всплывают в его сознании. Они знали каждую волну и каждый порыв ветра. Они прислушивались к шёпоту подводных течений и ощущали пульс океана, который проникал в их тело и разум. Воды были для них единственным домом. Не корабль и не суша, а сама стихия, которая обволакивала, успокаивала и одновременно требовала полной открытости. Но сейчас это казалось далёким не существующим образом. Взгляд, устремлённый на горизонт, не манил его туда, где раньше царили безграничная свобода и свежесть воды. Вместо этого юноша ощущает, как принимает новую реальность, где впервые испытал вкус настоящей любви и обрёл ответное чувство. — Ты снова задумался, — приятный голос сирены вывел его из задумчивости. Он соглашается, и они возвращаются обратно. Покупки размещаются на столе, а Чимин берёт на себя задачу разбирать травы, обрезая лишние стебли с помощью ножа. Однако до конца дня они не возвращаются к начатому разговору. Сирена доливает воду в кувшин, когда внезапный и громкий стук в дверь заставляет их вздрогнуть. — Оставайся здесь. Не выходи, пока не позову. Тэхён не двигается с места. Сердце пропускает удар, но он, стиснув пальцы на подлокотниках кресла, остаётся там, где велел ему Чимин. Мало ли что могло случиться. Вдруг соседи принесли весть, или кто-то ошибся домом, спутав его с другим. Сирена проходит через прихожую, отодвигая засов и распахивая дверь. На пороге, освещённый багряным отблеском заката, стоит Намджун. Его плащ распахнут, а на ботинках виднеются следы грязи. За его спиной виднеются ещё две фигуры. Канонир и штурман. Все трое кажутся только что покинувшими палубу и спешащими домой. — Где он? — голос боцмана усталый, с хрипотцой. — Адриан говорит, что Тэхён исчез. — Он здесь, — Чимин хмурится, но отступает в сторону, давая им войти. — В целости и под моим личным присмотром. Он не пропал. Он у меня уже с неделю. Намджун переступает порог и жадно сканирует комнату, пытаясь уловить хоть малейшую нестыковку. Его плечи опускаются, когда он замечает Тэхёна, сидящего в кресле у камина. — Адриан уверял, что не имеет понятия, где Тэхён сейчас находится. На наши вопросы он отвечал неясно и избегал прямых ответов, а потом вдруг заявил, что именно ты, — он поворачивается к голубоглазому. — Решил навестить нашего советника. Сероволосый мрачнеет, а в его глазах мелькает искра недоверия, но он удерживается от грубого ответа. Отступает в сторону и позволяет гостям оглядеть комнату. Тэхён, чувствуя, как становится центром невидимой игры, морщит лоб, не в силах понять, о чём речь. — Советник? — его голос звучит озадаченно. — Я отправил лишь короткое послание, что задержусь у Чимина, не предполагая никаких визитов. Зачем же я должен был идти к Сокджину? — Адриан сказал, что ты передал письмо, — произносит штурман негромко. — Якобы в нем ты просишь встречу с советником. И что ушёл туда лично. Но Тэхён мотает головой. Он подобного не писал, а о встрече с Сокджином и речи не могло быть. — Кто-нибудь видел, как он уходил? — вкрадчиво спрашивает Хосок, подходя ближе. — Или только Адриан говорит об этом? — Никто не видел. Потому что он никуда не уходил. Всё это время он был здесь. Я могу описать каждый его шаг, если вы мне не верите. Юнги на мгновение останавливается, а затем начинает обходить комнату. Он смотрит на остывший пепел, а затем на кресло, в котором сидит Тэхён, и, наконец, замирает, пытаясь мысленно сопоставить услышанные слова с этой обстановкой. — Тогда всё становится гораздо более интереснее. Если Тэхён не посещал советника, но Адриан настаивает на обратном, это может означать, что кто-то намеренно хочет, чтобы мы поверили в это. — Или чтобы создать видимость посещения Тэхёна и замаскировать реальные события. Все присутствующие замолкают. Канонир, скрестив руки на груди, прислоняется к косяку двери, а Намджун опирается на край стола. — Если это был обман с самого начала… — шепчет боцман и осекается, будто только сейчас осознаёт суть происходящего. — То это не дезинформация. Это был тщательно продуманный план. Адриан сыграл свою роль, воспользовавшись нашей разобщённостью, чтобы выманить капитана. Юнги садится на край дивана, глядя перед собой, и говорит с почти пугающей ясностью: — Чонгук отправился туда в одиночку, полагая, что Тэхён уже исчез и мог самостоятельно направиться к Сокджину. Он не стал ждать нас, решив, что должен немедленно разобраться в ситуации. А мы с вами сейчас находимся здесь, в этом помещении. — И пока мы тут, — сквозь зубы произносит Хосок, — Адриан безмятежно бродит по дому капитана, осознавая, что заманил нас в ловушку. Я лично перережу ему глотку, если Чонгук хоть волос с головы уронит из-за этой мерзкой змеи. — Мы не можем ворваться туда, как стая зверей. Если они действительно всё продумали, то будут ждать нас. А может, и не только нас. Юнги поднимается с дивана и вместе с тем осматривает всех. Он закатывает рукава, обнажая свои худые запястья, покрытые шрамами. — Чимин и Тэхён остаются здесь, — он спокойно заключает свой вердикт. — Ни один из вас не ступит за этот порог до тех пор, пока мы не вернёмся. — Я не нуждаюсь в дозволении. Если Чонгук там, то мне здесь не место. — Ты нужен живым, — перебивает штурман, не повышая голоса, но оборачиваясь на голубоглазого, который вдруг решил упрямиться. — А не с ножом в боку. Ты хоть представляешь, что могут сделать с тобой, если они решат сыграть по-крупному? Напряжение нарастает. Мужчины с трудом удерживаются от необдуманных слов, а сирены молчат, чтобы не оказаться крайними. — Чимин и Тэхён остаются здесь, — Намджун заключает. — Там будет грязно, шумно и, вероятно, не обойдётся без трупов. Он подходит к своему любимому и останавливается совсем близко, касаясь его холодных рук. Пальцы Чимина сначала остаются неподвижными, но затем чуть дрогнув, отвечают на это прикосновение. Боцман не может оторвать от него глаз. Он так сильно скучал, так остро жаждал этой встречи, а сейчас их снова разделяют. — Не делай глупостей. Если что-то пойдёт не по плану, не геройствуй. Ты нужен мне, Чимин. Нужен живым. Он просит, почти умоляет, осознавая, что сирена может не подчиниться. Зная, что Чимин свободен по своей природе. Дикий, как сама стихия, и ни одна клятва не удержит его, если в груди пробудится зов. Боцман касается губами его виска, а затем отстраняется, первым выходя за дверь.

✧✧✧

— А что, если нам сперва вернуться в дом капитана? Поговорить с Адрианом ещё раз. По-настоящему. Без кружев и любезностей. Вдруг он что-то утаил, а мы зря прыгаем в неизвестность? Юнги даже не поворачивается к Хосоку. Он идёт прямо, подмечая всё на своём пути и только сильнее натягивает капюшон на голову. Его движения становятся резче, а шаги быстрее. Рука невольно ложится на рукоять кинжала, приторно тёплого от тела. — Это самое неудачное решение, которое мы можем принять. Если Адриан действительно причастен, он ждёт, что мы попадёмся на его уловку. А если он не замешан, то сейчас не лучший момент для его предупреждения. Он слишком изворотлив, чтобы упустить такую возможность. Канонир злобно сплёвывает, но идёт следом, не отставая. Вокруг вырастают кривые переулки с обвалившимися крышами и выщербленными балками. Поодаль слышен звон. Кто-то закрывает таверну на засов. Они поднимаются на холм, откуда открывается вид на западную часть города. Здесь каменные дома стоят вплотную друг к другу. Их крыши наклонены, ржавые водостоки царапают кирпичи, а в узких переулках всё ещё сохраняется липкая сырость. — Нам придётся пройти в обход, — хрипло сообщает Юнги, всматриваясь в серую кладку стен и высокие ограды. — Прямой путь выведет нас на освещённую улицу. Если за нами действительно следят, то мы сразу себя выдадим. Хосок закатывает глаза, но ничего не говорит. Его раздражение заметно: каждый шаг в сторону от цели кажется ему изнурительной отсрочкой, но он продолжает идти, не сбиваясь с курса. Они спускаются вниз по лестнице. Впереди виднеется старая булочная, которая давно не работает. Табличка с поблёкшими буквами висит на одной петле, раскачиваясь на ветру. За булочной начинается квартал торговцев, а за ним, через пересохший ручей по низкому мосту, находится район, где стоит дом советника. Идти до него около получаса, если не задерживаться. На углу Рыбацкой улицы канонир неожиданно подаёт сигнал. Они замирают, прижавшись к холодной, влажной стене. В переулке впереди появляется едва уловимое движение. Высокий мужчина в длинном плаще открывает калитку, и за ним следует низкорослый человек с узким лицом. Через несколько секунд ворота закрываются, и улица вновь затихает. — Это один из людей Виконта, — шепчет он. — Я видел его в доках. Он торговал документами с поддельной печатью. Если он теперь у Сокджина, значит, дело не в совете. Они сворачивают во двор, где из чердака свисает толстая верёвка, и поднимаются по узкому проходу между двумя домами, чтобы выйти ближе к южному фасаду особняка. Как только они выходят из укрытия, на них с глухим шуршанием опускаются плотные мешки. Грубая сила выворачивает запястья, лишая возможности стоять на ногах. Хосока валят первым: он рвётся вперёд, но короткий удар обрушивается на поясницу. Воздух с шипением вырывается из лёгких, колени подкашиваются, и он падает наземь. Юнги, отпрыгнув в сторону, успевает обнажить кинжал, но чужая петля уже захлёстывает горло. Он судорожно бьётся, но ремень затянут слишком крепко, и кто-то с силой вдавливает его лицом в гравий. — Не дёргайся, — сиплый голос звучит почти в ухо, а кончик ножа утыкается в шею. — Шевельнёшься и мы оставим тебя тут, с разрезом до ушей. Намджуна хватают за плечи уже в полумраке подворотни. Он пытается сопротивляться, но понимает, что силы его противников велики. Двое, а может и трое, действуют умело, и через несколько ударов его так же пригибают к земле. Металлические пряжки клацают, когда на его запястья набрасывают кольца стальных пут. — Боцман при капитане, а сам тонешь как юнга в бочке. Стыд и срам. Не отвечает. Держит голову ровно, даже когда его с силой пинают под рёбра. Их волокут через тесные проходы и задворки. Плечи выворачивают назад, а шаг ускоряют ударами по затылку или в бок. Дверь, в которую их толкают, низкая, с облупившимся железным ободком. Вся их группа, ещё недавно сплочённая и остро готовая к бою, теперь распадается на части. Наконец их заводят в помещение и снимают с них грязные, пыльные мешки. Комната без окон напоминает старый подвал. На полу разбросана солома, а кое-где видны засохшие пятна ржаво-красного цвета. — Здесь подождёте, — бросает охранник, и его сапог со всей силы врезается в грудь канонира. — Я вырву тебе кишки, — сипит он сквозь сжатые зубы. Тот ухмыляется и захлопывает за ними решётчатую дверь. Они остаются одни, без права на голос, и ждут либо своей участи, либо долгожданного распоряжения.