Какое же это счастье?

Султанша стояла у водоёма, лицом к шуршащей воде. С шелковой вуалью, спадавшей с плеч, с осанкой львицы, привыкшей ходить по мозаике интриг и ловко расставленных ловушек, она казалась неподвижной статуей, высеченной из самой страсти. Пламенные волосы, ныне аккуратно убранные под тюрбан с изумрудом, хорошо известны тем, кто боялся её власти — и тем, кто жаждал её. Позади, на почтительном расстоянии, остались служанки. Их шаги затихли, а голоса растаяли среди листвы.  Сад вновь погрузился в торжественную тишину, в которой слышно было даже, как падают с деревьев редкие лепестки. Хюррем не шевелилась. Только шелк роскошного наряда еле заметно колыхался от ветра, словно дышал отдельно от неё — свободно, вольно, как сама госпожа уже не могла себе позволить.  Тонкий аромат жасмина, смешанный с влажной зеленью сада, обволакивал воздух. С каждой секундой день клонился к вечеру — солнце опускалось медленно, как занавес перед последним актом драмы, в которой все роли давно сыграны, но чувства ещё не остыли. Хюррем чувствовала, как кроется в этой тишине что-то иное. Не покой — нет. Скорее, дыхание чьего-то присутствия. Невидимого, но тяжёлого, как тень от прошлого. В груди медленно, сдержанно начинала подниматься тревога — та, что никогда не бывает без причины. И она не ошиблась. — Госпожа, — произнёс мужской голос за спиной, глухо, словно бы из глубины сна. Пальцы сжались на складках ткани у пояса, едва заметно. Медленно, как хищница, услышавшая шаг охотника, женщина повернула голову. Ибрагим. Великий визирь, правая рука султана, тень над троном и враг, что всегда был рядом. Высокий, безупречно одетый, с лицом, где резкие черты были выточены временем, как меч — многолетней войной. На висках серебрились пряди, но в глазах, тёмных и насторожённых, по-прежнему плескалось пламя.  Хасеки прикрыла глаза. Внутри неё боролись две женщины: одна, распалённая чувством, жаждущая тепла и опасного покоя; другая — султанша, чей разум предчувствовал угрозу, не прощавшую ни промахов, ни грехов. — Ибрагим… — её голос дрожал, но не умолкал. — Это наша погибель. Он наклонился и, будто по привычке, почти невесомо прикоснулся чужой ладони, внезапно нежной, и вовсе не несущей зла  — не для утешения, а чтобы почувствовать, что это не иллюзия.  — Может быть, — процедил визирь. — но что есть ночь, если в её темноте прячется не только сладость прикосновений, но и бездны последствий? Слова, брошенные брюнетом затерялись в шелесте листьев, почти как мрамор. Один взгляд, заостренный на жене султана Сулеймана, женщине его спутника, друга и брата, стоил рабу жизни.  Та отдёрнула руку.  Между ними осталось дюймовое пространство, где дрожь от каждого прикосновения могла вызвать бурю. — Ты хочешь, чтобы я — начала рыжая, но сорвала дыхание, не найдя слов. — Ты хочешь, чтобы я предала себя, дворец, султана, и бросила в адское пламя собственных детей?  В груди разгорался пожар, но разум сжимал его в тиски. Она знала: их любовь — запретная, опасная, смертельная. И всё же, в его взгляде она видела не врага, а того, кто мог бы быть её спасением. Но спасение от чего? От одиночества? От власти? От самой себя? — Ни в коем случае, — паша оборвался, сделал шаг вновь, но упрямая султанша выдвинула ладонь, не дала обойти грань, — Да, я боюсь. И страшусь. Но ещё страшнее представить рассвет без вашего облика в стенах дворца, боюсь, проснусь и окажется, что это всё — иллюзия. — Паша.. — голос султанши, чье сердце не находило покой, сорвался, как струна, натянутая до предела.  Паша – титул, ласковое, как никогда обращение, лишь в нем звучала вся тоска и отчаянная любовь, которую расчетливая мать шехзаде пыталась тщательно скрыть за маской хладнокровия. И она не могла понять, как это произошло — как они, два человека, оказавшиеся в плену своих чувств, дошли до этой точки невозврата. Визирь стоял перед ней неподвижно, его тень растягивалась вдаль солнечных лучей, как сама тирания запретного плода. Он был её другом, её союзником, её врагом. Змей Ибрагим, которого еще вчера Хюррем душила и травила в своих несбывшихся мечтах, вдруг пал к ногам, которые некогда грозился сломать. — Не бойтесь, я не стану препятствовать вашему счастью с султаном.  Лицо женщины смягчилось, поджатые губы слегка приоткрылись в удивлении, и та величественно качнула головой, будто напоминая о своем статусе и кто перед ним, не до конца веря услышанному. — Какое же это счастье, Ибрагим? — та хмыкнула, кратко, но гордо. Чтобы визирь никогда не заметил, не узнал о слезах, пролитых ею в тоске, в тесном плену Топкапы, где змей подают на первое второе и третье.  Кто, кроме него, защитит её? Сад, в котором они стояли, был тих и безмолвен, как и вражда позади. Листья деревьев, ещё не пожелтевшие, шуршали под ногтями, словно шептали о том, что не может быть сказано вслух. Когти непокоримого орла ослабели перед глупой голубкой, её властолюбие и сила всегда отталкивали, пугали и притягивали грека. И он оставил прошлое, оставил бессмысленную вражду, впустил в себя её могущество и уже не взлетит, до тех пор, пока восставшая из пепла голубка не исцелит раненные крылья бедного раба из Парги. Ведь она и сама – огонь. Секунду, Паргалы тянул время, не в силах оторваться от голубых глаз, и все же, с искренностью в тоне добавил: — Вражда, моя госпожа, между нами закончена. Вы всегда можете расчитывать на мою помощь.   Хюррем молчала, её взгляд был прикован к его лицу. Она знала, что эти слова означают конец их борьбы, конец их страсти, которая, несмотря на все преграды, всё же горела между ними.  Уголки губ слегка изогнулись в одобрении, после же госпожа сделала шаг назад, не отрывая взгляда от Ибрагима. Её сердце билось в груди, как молот, разум кричал, чтобы она отступила, но душа тянулась к нему. Султанша сделала ещё шаг, и ещё один, пока не оказалась на грани сада. Паша стоял, не двигаясь, его глаза следили за каждым её движением. Наконец, она остановилась, обернулась и, не произнеся ни слова, ушла в сопровождении служанок. Ушла несчастна, ведь теперь её снова ждут заплаканные в покоях подушки, но и Хюррем, и Ибрагим не сомневались – их ждет еще не одна стычка у султанских покоев.