Kyrie Eleison (Господи, помилуй)

Гинек никогда не был милосердным человеком. Гинек знал, что он не милосерден, когда перерезал горло очередному неудачнику, что лишь выполнял приказы, чтобы накормить свою несчастную жену и еще более несчастных детей. Безвольно падающее тело и алая темная кровь, блестящая на фоне тусклого серебра его клинка не вызывали у него ничего, кроме звериного рвения. Раскаяния не было никогда. Раскаяния, что идет рука об руку с отпущением грехов. Именно поэтому Гинек смирился с тем фактом, что он никогда не увидит Царствия Небесного. Ибо Христос говорил толпам, что милосердные в ответ будут помилованы, но он легко и без сожаления расправлялся с каждым молящим его отпустить негодяем. Молился сам он редко, и случалось это обычно после пяти бутылок вина. Мочась на стену конюшни, он умолял Господа лишь о том, чтобы тот наполнил его кружку вновь. Когда труп у его ног дергался, прежде чем издать тяжелый булькающий вздох, а кровь, сочащаяся из его шеи, окрашивала землю, то внутри Гинека ничего не ёкало. Он просто шел дальше валить очередного простака на своем пути. Гинек не помнил первого убитого им человека. Гинек знал, что некоторые мужчины помнили это, но он не был одним из них. Каждый им убитый слился в одно перекошенное лицо, жаждущее возмездия, умоляющее о его суде. Это было лицо Бога, он знал это, но его время предстать перед судом все ещё не пришло. Красные брызги покрывали его подбородок и щеку, и он представлял, что это будет чем-то похожим. Огнем и железом теперь была наполнена каждая его битва. Когда один из подсосов фон Бергова, держа свою булаву неправильно, бежал на него, то он без раздумий вонзил свой длинный меч глубоко ему в живот и тут же вытащил оружие, чтобы нанести новый удар. Когда солдат упал, то его шлем укатился в грязь, и перед ним предстало лицо мальчишки, наверняка не старше восемнадцати лет. Блеск в его глазах угас вместе с его душой, как раз вовремя, чтобы он не почувствовал, как тяжелый удар обрушится ему на нос, раскалывая хрящ на миллионы осколков и превращая его черты в неразличимые, что даже его мать не узнала бы его в нынешнем состоянии. Однако Гинек запомнил иной случай, как свой первый раз, когда он увидел гаснущий свет в ком-то. Гинек знал, что это воспоминание останется с ним, пока не наступит его черед. Тогда ему было около двадцати пяти, он был все еще бодр и свеж, но слишком жаждал признания. Он все еще мог представить себя стоящим в грязи того хлева возле Зноймо, когда его пальцы сжимали шею хнычущего старого чудака до тех пор, пока его кожа не побелела, он заглушал его жалкие мольбы и звуки удушья свистом себе под нос. Этот человек бил и царапал руки Черта, пока не выбился из сил, а конечности безвольно не повисли по бокам. Это было тем самым воспоминанием, которое предстало перед его глазами, когда Индржих спросил его «Ты помнишь свой первый раз?» Он, конечно, говорил о сексе, но разве это так уж сильно отличалось? В «Чертовом Месте» в тот день было относительно тихо, если не считать Яноша и Комара, воющих как пара шакалов в углу, опрокидывающих свой эль и играющих в кости у камина. Гинек залпом выпил свой напиток, а затем пожал плечами в ответ молодому человеку через стол. «Нет. Наверное это была какая-то банщица». Индро сонно кивнул, а затем посмотрел в свою чашку, прежде чем согнуться пополам и прислониться лбом к деревянной поверхности. Он казался ему странным, но Гинеку нравился этот парень. Храбрый, хотя иногда немного безрассудный: и то и то были признаками хорошего воина. Не повезло ему в том, что только дворянин мог быть рыцарем, потому, что у него было больше таланта, чем у половины людей, которых знал Гинек, вместе взятых. Однако никто бы так не подумал, увидев, как этот парень бормочет себе что-то под нос, пьяно дыша и цепляясь за дубовую древесину, когда опьянение накрыло его с головой. Он напоминал Сухому Черту его тезку брата, где бы этот негодяй ни был, возможно, он лежал уже в канаве с распоротыми кишками или бродил на дне бочки — они были сделаны из одного теста. Однако этот Индро сохранил доброту, и Черт надеялся, что война не избавит его от нее. В их дни осталось мало добрых людей. Гинек не был добрым. Гинек это знал. Как и последняя девушка, с которой он спал, пускай она тогда и не жаловалась. Крики удовольствия и боли ему теперь было трудно различать. Он слышал их и тогда, пробираясь по темным коридорам Сухдола. Инджрих опаздывал на встречу с Богутой на стене, поэтому священник отправил его на поиски парня, хотя это не было его работой. Индро не было в своей спальне и не было с Катериной — где Гинек был уверен, что он его найдет — поэтому он дважды обошел форт, прежде чем остановиться перед дверью Птачека. Он собрался ударить кулаком по дереву прежде чем, услышал это: низкие, чувственные стоны, едва приглушенные тонкой дверью. Он почти что испытал чувство гордости за молодого пана, хотя тому не следовало бы обрюхачивать какую-то бедную служанку, когда он должен был женится на племяннице Ботчека — на самом деле, дальней родственнице Гинека. Однако его что-то взбудоражило в этом. Он чувствовал себя слегка виноватым, слушая чужую страсть, но мелодия была энергичной и буйной, и это переносило его мысли в открытое поле битвы сильнее, чем в нежные объятия женщины. «Индро» — услышал он всхлипы Птачека, и получил ответ сразу на два вопроса. Когда он был маленьким мальчиком, он видел, как люди повесили человека за пределами Евишовице, и тот висел на этом тисе четыре дня и четыре ночи, пока они, наконец, не срубили дерево, потому что оно было испорчено его распутным злодеянием и, таким образом, больше не могло стоять с достоинством перед их праведными городскими стенами. Древесина, как он помнит, позже использовалась для изготовления длинных луков дабы цикл продолжился. Милосердие исходило не от Бога — это стало ему ясно тогда и оставалось ясным и теперь, — но вместо этого именно человек решает, кто достоин спасения; проклятые могут жить мирной и щедрой жизнью, но именно эти поджигатели войны, проповедующие победу во имя Христа, в конце концов встретят Святого Петра. Он поджал губы и вернулся в свою комнату, поправляя тугие штаны. «Индржих вылезет оттуда сам. Жадные ублюдки, оба» — подумал он. Все здесь умирали от желания хорошо потрахаться, но они находились в самом разгаре ебучей осады, ради Бога! Но Гинек обнаружил себя более снисходительным, чем обычно, возможно, потому, что он понимал… Гинек не был милосердным человеком, но это не значило, что он не знал, что это. Гинек знал, что единственный трон, перед которым он не преклонит колени, это трон Сиона, да, именно поэтому он тоже предпочел бы преклонить колени между раздвинутыми бедрами девицы.