Но на паркете твоя кровь

      

***

Ты стояла на перроне

Развевался красный шарф

Я сошёл к тебе с вагона

Номер пять

      Тусклый свет ламп в раздевалке отбрасывал мягкие тени на серые шкафчики, создавая иллюзию уединения в этом холодном, стерильном пространстве. Исаги сидел на скамье, его дыхание все еще было неровным после матча, пот стекал по вискам, пропитывая влажную футболку. Его сердце колотилось, и не только от физической нагрузки — предвкушение сжимало горло, как невидимая рука. Он знал, что Рин задержится. Он всегда задерживался, чтобы все успели переодеться, и они с Исаги были вдвоем.              Исаги сжал кулаки, ногти впились в ладони, но боль была едва заметной по сравнению с тем, что творилось внутри. Его взгляд блуждал по пустой раздевалке, пока не наткнулся на фигуру Рина, бесшумно появившегося в дверном проеме. Его движения были плавными, почти хищными, как у дикого зверя, крадущегося в ночи. Зеленые глаза сверкнули, поймав взгляд Исаги, и тот почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх. Что-то гораздо более опасное — чувство, которое заставляло его кровь гореть, а мысли путаться. Он чувствовал себя обнаженным под этим взглядом, уязвимым, но не мог отвести глаз.              — Ты все еще здесь, — голос Рина был низким, с привычной насмешкой, но в нем проскользнула хрипотца, словно он и сам сдерживал что-то внутри. Его глаза сузились, изучая Исаги, словно пытаясь разгадать, что скрывается за его действиями. — Не надоело еще?              — Ты же знаешь, почему я здесь, — тихо ответил Исаги, стараясь удержать взгляд. Его голос дрогнул, и он мысленно проклял себя за это. Он всегда пытался быть сильным перед Рином, но каждый раз его решимость таяла под этим взглядом, холодным и пронзительным, как зимний ветер. “Почему я не могу быть для него кем-то большим?” — подумал он, и эта мысль резала, как нож. Он знал, что для Рина он лишь средство утолить голод. Но он не мог остановиться. Не хотел. Эти моменты близости с Рином были единственным, что связывало их. Единственным, что делало Исаги нужным.              “Я ничего не могу ему дать, кроме этого” — подумал он, и его сердце сжалось. Рин был идеальным — холодным, недосягаемым, гениальным на поле и вне его. Исаги чувствовал себя обычным, недостойным стоять рядом с ним. Но он мог дать Рину это и если это единственный способ быть ближе к нему, то Исаги был готов платить эту цену снова и снова.              Рин склонил голову набок, его взгляд задержался на лице Исаги, скользнув по его губам, прежде чем вернуться к глазам.              — Знаю, — коротко бросил он, но в его тоне было что-то новое. Не просто равнодушие. Что-то, что Исаги не мог разобрать, но от чего его сердце забилось быстрее. — Ты выглядишь… измотанным. Уверен, что сегодня справишься?              — Я в порядке, — солгал Исаги, чувствуя, как его щеки начинают гореть. Он ненавидел себя за это. За то, как его тело реагировало на Рина, за то, как его сердце сжималось при мысли о нем. — Я правда хочу помочь.              — Помочь, — повторил Рин, и в его голосе мелькнула ирония. Его бровь слегка приподнялась, а уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке, от которой у Исаги перехватило дыхание. — Какой заботливый.              Исаги сглотнул, его горло пересохло. Он опустил взгляд, чувствуя, как жар заливает лицо, а пальцы невольно теребят край влажной футболки. В раздевалке было тихо, только слабое гудение ламп и их неровное дыхание нарушали тишину. Он знал, что Рин ждет ответа, ждет, чтобы Исаги подтвердил свой настрой, но слова застревали в горле.              — Я серьезно, — наконец выдавил он, поднимая глаза. Его голос был тихим, почти умоляющим, и он стыдил себя за эту слабость. — Я правда хочу быть полезным.              Рин молчал, его глаза сузились, словно он пытался проникнуть в самую глубину мыслей Исаги. Свет лампы отражался в его зрачках, придавая им почти нечеловеческий блеск, и Исаги почувствовал, как его сердце пропустило удар. Рин сделал шаг ближе, его движения были медленными, выверенными, как будто он наслаждался каждым мгновением этой напряженной тишины. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым, почти осязаемым. Исаги чувствовал тепло, исходящее от него, и легкий запах его пота, смешанный с чем-то терпким, металлическим — напоминанием о истинной сущности Рина.              — Полезным, — повторил Рин, и в его голосе теперь звучала не только насмешка, но и что-то более глубокое, почти вызывающее. Он остановился в шаге от Исаги, наклонившись чуть ближе, так что их лица оказались на одном уровне. Его дыхание коснулось щеки Исаги, холодное, но от этого прикосновения кожа Исаги вспыхнула жаром. — Ты слишком глупый, Исаги. Знаешь ведь, что это не просто помощь. Зачем тебе это?              Исаги замер, его глаза расширились, а губы приоткрылись, но он не смог вымолвить ни слова. Рин был так близко, что Исаги мог разглядеть каждую деталь его лица — острые скулы, легкую тень усталости под глазами, едва заметную щетину на подбородке. Он хотел сказать правду, хотел выложить все — что он делает это не ради команды, не ради какой-то высшей цели, а ради него, ради Рина, ради того, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя нужным ему. Но правда была слишком неловкой, слишком обнажающей, и вместо этого он вновь солгал.              — Потому что… игра всей команды держится на тебе, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо, но предательская дрожь выдала его. Он отвел глаза, не в силах выдержать пронзительный взгляд Рина, и сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Если ты будешь не в форме, мы все проиграем. Я делаю это ради команды. Чтобы помочь… всем нам.              Рин выпрямился, его глаза слегка расширились, но тут же сузились снова, словно он пытался скрыть мимолетное удивление. Его губы искривились в холодной, почти жестокой улыбке, и он отступил на шаг, скрестив руки на груди. Тени от шкафчиков падали на его лицо, подчеркивая резкие черты, и в этот момент он выглядел еще более недосягаемым, еще более далеким. Тишина повисла между ними, тяжелая, как свинец, и Исаги почувствовал, как его сердце сжимается от собственной лжи. Он знал, что Рин не поверил ему полностью — в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на разочарование, но он не стал спорить.              — Ради команды, значит, — медленно произнес Рин, его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, в эту гнетущую тишину. Он отвернулся, его силуэт на мгновение стал почти призрачным в тусклом свете, и направился к своему шкафчику, бросив через плечо: — Тогда не заставляй меня ждать.

***

Нарядилась ты как дура

В ожидании страстей

А я отвёз во дворец культуры

И выгнал всех гостей

      Все изменилось месяц назад. Проигранный матч все еще давил на плечи тяжким грузом, а в голове крутился бесконечный повтор последнего промаха. Исаги толкнул тяжелую дверь раздевалки, и та скрипнула, нарушая тишину. Он ожидал увидеть пустое помещение, пропахшее потом и разочарованием, но вместо этого его взгляд наткнулся на Рина. Тот стоял спиной к свету, склонившись над бутылкой с чем-то багровым. Исаги подумал, что это спортивный напиток, но что-то в движениях Рина — в том, как он поднес бутылку к губам, как его пальцы сжали стекло, — заставило Исаги замереть. Это было слишком… жадно. Слишком интимно. А потом он увидел клыки. Острые, белые, блестящие в тусклом свете.              Сумка Исаги с грохотом упала на пол, и звук эхом разнесся по раздевалке. Рин резко обернулся, его глаза — темные, почти черные — впились в Исаги с такой интенсивностью, что тот почувствовал себя пойманным в ловушку. В этих глазах не было ни удивления, ни паники. Только холодная, пугающая ясность, от которой по спине Исаги пробежали мурашки. Он хотел отвести взгляд, но не мог. Сердце заколотилось так громко, что он был уверен: Рин слышит каждый удар.              — Ты не должен был это видеть, — голос Рина был острым, как лезвие, но в нем чувствовалась странная усталость. Он сделал шаг вперед, и тень от его фигуры упала на Исаги, отчего тот невольно отступил к стене. Холодный металл шкафчика коснулся его спины, и это ощущение вернуло его к реальности. Исаги должен был бежать. Должен был кричать. Но вместо этого он шагнул ближе, сам не понимая почему. Может, это была его дурацкая привычка лезть в самое пекло? Или что-то другое — что-то, что заставляло его щеки гореть, а мысли путаться, когда он смотрел на Рина? Он не был равным ему. Но, черт возьми, он хотел быть хоть чем-то для него.              — Я никому не скажу, — выпалил Исаги, его голос дрожал, но в нем сквозила решимость. Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах, и посмотрел Рину прямо в глаза. — Если тебе нужна кровь… ты можешь взять мою.              Рин замер. Его брови чуть приподнялись, а губы искривились в саркастической усмешке, но в глубине его глаз мелькнуло что-то — искра, которую Исаги не смог расшифровать. Может, удивление? Или что-то более опасное?              — Ты серьезно? — Рин склонил голову, и его голос стал ниже, почти насмешливым. — Ты хоть понимаешь, что именно предлагаешь?       Исаги сглотнул, чувствуя, как жар заливает щеки. Он не знал, что ответить. Не знал, как объяснить это чувство — эту смесь страха, восхищения и чего-то еще, что заставляло его сердце биться быстрее, когда Рин был рядом. Он только знал, что не хочет, чтобы Рин смотрел на него как на пустое место.              — Я… я хочу помочь, — выдавил он, его голос звучал тише, но в нем была искренность. “Я хочу быть тебе нужным” — добавил он мысленно, но эти слова так и не сорвались с его губ. Рин долго молчал. Его взгляд был таким тяжелым, что Исаги чувствовал себя раздетым догола, будто Рин видел каждую его мысль, каждое сомнение. Исаги заметил, как пальцы Рина, все еще сжимавшие бутылку, чуть дрогнули, а его губы сжались в тонкую линию, словно он боролся с чем-то внутри себя.              — Ты идиот, — наконец сказал Рин, и его голос был странно мягким, почти ласковым, несмотря на резкость слов. Он шагнул ближе, так близко, что Исаги почувствовал слабый запах чего-то металлического, смешанного с чем-то терпким, как дорогой одеколон. Рин наклонился чуть ниже, и его дыхание коснулось щеки Исаги, холодное и едва уловимое. — Ты хоть понимаешь, что я могу тебя убить? Прямо здесь. Прямо сейчас.              Исаги задрожал, но не от страха. Или не только от страха. Он поднял взгляд, встречаясь с глазами Рина, и в этом взгляде было больше, чем он мог выразить словами. “Я хочу быть с тобой. Даже так. Даже если это меня уничтожит.”              — Но ведь ты этого не сделаешь, — сказал он, и его голос был твердым несмотря на то, что внутри все дрожало. Рин замер, его глаза расширились на долю секунды, и в них мелькнуло что-то уязвимое, почти человеческое. Он медленно выпрямился, отстраняясь, и его пальцы разжались, позволяя бутылке упасть на скамью с тихим стуком. Тишину нарушал только звук их дыхания — неровного, почти синхронного.              — Хорошо, — Слово прозвучало как приговор. Рин повернулся, его силуэт казался еще более нереальным в полумраке, и бросил через плечо: — Но помни, что это твоя идея, я тебя не принуждал.              

***

      

Вот и всё, окончен вечер

Тихо к счастью моему

В кабинет к себе смиренно

Я повёл тебя одну

                    Рин шагнул ближе, и Исаги невольно отступил, пока его спина не уперлась в холодный металлический шкафчик. Сталь обожгла кожу через тонкую ткань футболки, но это ощущение тут же затмилось жаром, исходящим от Рина, который теперь стоял так близко, что Исаги чувствовал его дыхание на своей шее. Запах металла, исходивший от Рина, окутывал его сознание, и Исаги чувствовал, как его разум затуманивается, как его воля растворяется под этим взглядом — холодным и обжигающим одновременно.              — Ты всегда такой послушный, — прошептал Рин, и его голос был почти бархатным, но с острым, как лезвие, подтекстом. Его пальцы, холодные, как лед, коснулись подбородка Исаги, заставляя его поднять голову. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки, и Исаги затаил дыхание. Их лица были так близко, что он видел каждую деталь — длинные ресницы Рина, легкую тень усталости под его глазами, едва заметную жилку, пульсирующую на его виске. Глаза Рина, темно-зеленые с красноватой каймой, смотрели так, словно видели его насквозь, обнажая все его страхи, все его желания. Исаги чувствовал себя уязвимым, но не мог отвести взгляд. Он не хотел. Он хотел тонуть в этом взгляде, даже если это означало потерять себя.              — Я просто делаю то, что должен, — выдавил Исаги, его голос был хриплым, почти умоляющим. Он ненавидел это чувство — быть открытым перед Рином, который, казалось, мог раздавить его одним словом. “Я хочу быть для тебя кем-то большим” — подумал он, но эти слова застряли в горле. Он не смел их произнести. Не смел показать, как сильно он жаждет, чтобы Рин видел в нем не просто еду, а кого-то, кто достоин быть рядом с ним.              — То, что должен, — повторил Рин, и в его тоне мелькнула ирония. Но он не отстранился. Его пальцы медленно скользнули по шее Исаги, задержавшись на пульсирующей жилке. Кончики его ногтей слегка царапнули кожу, и Исаги вздрогнул, чувствуя, как кровь стучит в висках, как его тело отвечает на это прикосновение, предавая его. Это было почти невыносимо — это ожидание, это напряжение, эта близость, от которой воздух между ними, казалось, искрил.              Рин наклонился ближе, его губы коснулись шеи Исаги — легкое, почти невесомое прикосновение, но оно отправило разряд тока по всему телу Исаги. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но это было бесполезно. Каждое движение Рина, каждый его жест был как искра, разжигающая пожар в его груди. Пальцы Рина скользнули к воротнику футболки Исаги, медленно потянув ткань вниз, обнажая его шею и верхнюю часть груди. Холодный воздух раздевалки коснулся разгоряченной кожи, вызвав новый приступ дрожи, но это ощущение тут же сменилось жаром, когда Рин провел пальцами по его ключице, словно изучая каждый изгиб, каждую линию. Его прикосновения были медленными, почти ласкающими, и Исаги ненавидел себя за то, как сильно его тело жаждало продолжения.              — Ты всегда так дрожишь, — пробормотал Рин, его губы задержались у основания шеи Исаги, и в его голосе было что-то почти… игривое? Его дыхание коснулось кожи, и Исаги почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Это от страха?              Исаги открыл глаза, его щеки пылали. Он хотел возразить, сказать, что не боится, но слова застряли в горле. Вместо этого он только покачал головой, и Рин усмехнулся — легкая вибрация его губ против кожи Исаги заставила его сжать кулаки. Этот звук, этот низкий, почти звериный смешок, был как яд, отравляющий его мысли, заставляющий его хотеть большего.              — Неважно, — прошептал Рин, и его голос стал тише, глубже, почти гипнотическим. — Мне это нравится.              Исаги замер, его разум зацепился за эти слова. Ему нравится? Что это значит? Хотелось спросить, но прежде, чем он успел открыть рот, Рин потянул футболку выше, заставляя Исаги поднять руки. Ткань скользнула через голову, оставляя его обнаженным по пояс. Холодный воздух обнял его торс, вызывая новую волну мурашек, и Исаги инстинктивно попытался прикрыться, но Рин поймал его запястья, мягко, но твердо удерживая их над головой, прижимая к металлической стойке шкафчика. Холод металла контрастировал с жаром его собственной кожи, и Исаги почувствовал, как его дыхание становится неровным, прерывистым.              — Не двигайся, — шепнул Рин, его голос был низким, обволакивающим, как шелк. Его глаза, теперь почти черные, скользнули по обнаженной коже Исаги, и этот взгляд был таким же осязаемым, как прикосновение. Рин наклонился ближе, его пальцы медленно скользнули по груди Исаги, ласкающе, словно он наслаждался каждым мгновением, каждой реакцией. Исаги чувствовал, как его тело предает его, как оно отвечает на каждое прикосновение, на каждый легкий поцелуй, который Рин оставлял на его шее, на его ключице, на его груди. Это была не просто жажда крови. Это была пытка, медленная и мучительно чувственная.              Рин провел языком по шее Исаги, задержавшись на пульсирующей жилке, и это движение было таким медленным, таким дразнящим, что Исаги невольно выгнулся навстречу ему, его дыхание сорвалось в тихий стон. Рин замер на мгновение, словно наслаждаясь этим звуком, а затем его губы прижались к коже, мягкие, но требовательные. Исаги чувствовал, как Рин дышит против его шеи, как его клыки слегка царапают кожу, не прокалывая ее, но дразня. Ожидание было мучительным, почти невыносимым, и когда Рин наконец укусил, Исаги не смог сдержать хриплый вскрик.              Боль была острой, как вспышка молнии, но она тут же сменилась жаром, который разлился по его венам. Исаги чувствовал, как Рин пьет, как его губы двигаются против его кожи, мягкие и влажные, как его язык касается укуса, собирая каждую каплю с почти благоговейной тщательностью. Дыхание Рина стало тяжелее, его пальцы впились в талию Исаги, притягивая его ближе, так что их тела почти слились. Кожа Рина, холодная, но гладкая, касалась разгоряченной кожи Исаги, и это ощущение было почти невыносимым. Исаги вцепился в плечи Рина, его пальцы впились в ткань его футболки, сминая ее, пытаясь удержаться, чтобы не потерять равновесие. Его ноги подкашивались, но Рин удерживал его, его хватка была собственнической, почти жадной.              Каждое движение Рина было медленным, чувственным, как будто он не просто пил кровь, а наслаждался самим Исаги — его теплом, его дрожью, его слабостью. Его язык скользил по укусу, смягчая боль, но оставляя за собой ощущение, которое заставляло Исаги задыхаться. Рин слегка отстранился, его губы, теперь испачканные кровью, блестели в тусклом свете, и Исаги не мог отвести взгляд. Он смотрел на Рина, на его приоткрытые губы, на каплю крови, стекающую по его подбородку, и чувствовал, как его собственное тело пылает от смеси стыда и желания. Рин поймал его взгляд и медленно, почти демонстративно, провел языком по губам, стирая кровь. Этот жест был таким откровенным, таким интимным, что Исаги почувствовал, как его щеки вспыхнули еще сильнее.              — Рин… — прошептал Исаги, не осознавая, что произнес его имя вслух. Его голос был как мольба, и он ненавидел себя за это. Рин замер на мгновение, его губы все еще были близко к шее Исаги, но он не отстранился. Вместо этого его хватка стала чуть сильнее, пальцы впились в кожу Исаги, оставляя легкие следы, и Исаги почувствовал, как его сердце сжалось. Он знал, что для Рина он лишь еда. Лишь средство утолить голод. И все же он не мог остановиться. Не мог оттолкнуть его. Потому что эти моменты, эти редкие мгновения близости были всем, что у него было.              — Тише, — прошептал Рин, его голос был низким, почти успокаивающим. — Не торопись. Я никуда не спешу.              Исаги сглотнул, его щеки горели. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он только кивнул, чувствуя, как его тело дрожит под прикосновениями Рина. Это было слишком интимно, слишком близко, и Исаги чувствовал, как его разум растворяется в этом моменте.              

***

      

Напою тебя эфиром

Твое платье расстегну

Но злой рассвет безжалостным пунктиром

Мечту мою перечеркнул

             Исаги вспомнил другой момент, неделю назад. Это было в душевой после тренировки, когда все остальные ушли. Исаги включил воду, и горячие струи хлынули на его плечи, смывая пот и усталость после изнурительной тренировки. Он закрыл глаза, позволяя воде заглушить его мысли. Дверь душевой скрипнула, и Исаги вздрогнул, открывая глаза. Рин стоял на пороге, его силуэт был четким даже сквозь завесу пара. Он не сказал ни слова, но его взгляд — темный, почти лихорадочный, с чем-то хищным в глубине — заставил сердце Исаги пропустить удар. Рин шагнул вперед, его босые ноги бесшумно коснулись мокрой плитки, и в этом движении была грация, от которой у Исаги пересохло в горле.              Рин прижал его к холодной плитке, и Исаги ахнул от резкого контраста ледяной поверхности и горячей воды, стекающей по его коже. Пальцы Рина, сильные и холодные, сжали его плечи, а потом его губы нашли шею Исаги. Укус был быстрым, почти жадным, и боль пронзила его, смешиваясь с чем-то пугающе приятным. Исаги задохнулся, его руки инстинктивно вцепились в плечи Рина, пальцы скользили по влажной коже, цепляясь за напряженные мышцы. Вода стекала по их телам, смешиваясь с тонкой струйкой крови. Голова Исаги закружилась, его разум затуманился, и все, что он мог чувствовать, — это Рин. Его тепло, его дыхание, его губы, которые на долю секунды задержались на его коже дольше, чем нужно. Это было слишком много, слишком интенсивно, и все же Исаги хотел большего. Хотел, чтобы этот момент длился вечно, даже если он потеряет сознание от анемии.              Рин отстранился, его грудь тяжело вздымалась, а на губах блестела капля крови, которую он тут же слизнул быстрым, почти незаметным движением. Его глаза, все еще темные, но теперь с каким-то странным жаром, встретились с взглядом Исаги.              — Ты слишком доверчивый, — сказал Рин, и его голос был хриплым, почти злым, но в нем чувствовалась трещина — что-то, что он пытался скрыть. Он отступил на шаг, и пар заклубился между ними, делая его фигуру чуть размытой, почти нереальной. — Это опасно для тебя, Исаги. Ты хоть понимаешь, насколько? Знаешь, что будет если я перестараюсь и не остановлюсь вовремя?              Исаги смотрел на него, его грудь вздымалась, а сердце колотилось так громко, что заглушало шум воды. Он знал, что должен бояться. Должен оттолкнуть его, убежать, забыть. Но вместо этого он чувствовал, как его тянет к Рину — к его резкости, к его тайнам, к этой пугающей, но такой притягательной силе.              — Я знаю, — тихо сказал Исаги, его голос дрожал, но в нем была странная уверенность. — Но я готов рискнуть.              Рин замер, его взгляд стал тяжелее. В его глазах мелькнуло что-то — злость? Удивление? Он хотел быть ближе. Хотел быть нужным. Он смотрел, как капли воды скользят по черным прядям Рина, падая на его скулы, как его губы сжимаются, будто он борется с желанием сказать что-то еще.              — Ты идиот, — наконец выдохнул Рин, но в его голосе не было прежней резкости. Он звучал почти устало, почти… нежно. Он отвернулся, его плечи напряглись, и Исаги заметил, как его пальцы сжались в кулак, словно он пытался удержать себя от чего-то. — Не делай так больше ни с кем другим. Не предлагай себя так легко.              Исаги открыл рот, чтобы возразить, но Рин уже шагнул к выходу, его фигура растворилась в пару, как призрак. Дверь душевой хлопнула, оставив Исаги одного под струями воды, которые теперь казались холоднее. Он коснулся шеи, там, где еще пульсировала слабая боль от укуса, и почувствовал, как его губы невольно растягиваются в слабой, почти безумной улыбке.              

***

      

И с улыбкой беспощадно

Я кричал «Моя любовь»

И кусал за шею жадно

Но на паркете твоя кровь

             Рин отстранился, его губы были влажными, слегка испачканными кровью, которая алела в тусклом свете раздевалки. Он медленно провел языком по уголку рта, и этот жест — ленивый, почти хищный — заставил Исаги сглотнуть, чувствуя, как его горло пересыхает. Рин выглядел… иначе. В его глазах было что-то, что Исаги не мог разобрать — удовлетворение? Голод, который все еще не был утолен? Его дыхание, чуть более тяжелое, чем обычно, смешивалось с тишиной раздевалки, и Исаги чувствовал, как этот звук обволакивает его, как будто Рин был единственной реальностью в этом стерильном, холодном пространстве.              — Ты… в порядке? — спросил Рин, и в его голосе проскользнула нотка, которую Исаги не ожидал. Забота? Или ему просто показалось? Голос Рина был низким, с легкой хрипотцой, как будто он сам пытался скрыть что-то, что рвалось наружу. Его взгляд, обычно острый, как лезвие, теперь казался чуть мягче, и это сбивало Исаги с толку. Он хотел верить, что это не просто иллюзия, что Рин действительно беспокоится за его, но страх ошибиться был сильнее.              — Да, — хрипло ответил Исаги, опуская взгляд на потертый кафельный пол. Его голос дрожал, выдавая его слабость, и он ненавидел себя за это. Он не хотел, чтобы Рин увидел, как сильно он сейчас уязвим. Как сильно он хочет быть для него больше, чем просто едой. Его тело все еще дрожало, кожа горела там, где Рин касался его, где его губы и клыки оставили свои следы. След от укуса на шее пульсировал, и Исаги невольно коснулся его пальцами, чувствуя легкую боль, смешанную с жаром, который все еще не отпускал его. Это ощущение было слишком живым, слишком реальным, и оно заставляло его сердце биться быстрее, напоминая о том, как близко Рин был всего несколько мгновений назад.              — Ты всегда так говоришь, — Рин склонил голову набок, его движение было плавным, почти кошачьим, и свет лампы отразился в его глазах, придав им нечеловеческий блеск. Его взгляд был тяжелым, почти изучающим, как будто он пытался разобрать Исаги по частям, проникнуть в самую глубину его мыслей. — Но ты дрожишь. Каждый раз.              Исаги сглотнул, чувствуя, как его щеки пылают. Его пальцы невольно сжали край скамьи, на которой он прислонился, чтобы удержать равновесие. Холод металла под ладонями был единственным, что удерживало его в реальности, не давая полностью утонуть в этом чувстве, которое разрывало его изнутри. Он хотел сказать правду, хотел выложить все — что его дрожь не от страха, а от чего-то гораздо более опасного, от желания, которое он не смел назвать. Но слова застревали в горле, и он чувствовал себя пойманным в ловушку.              — Это не от страха, — тихо сказал он, его голос был едва слышен, почти шепот, растворяющийся в тишине раздевалки. Он не смел поднять взгляд, боясь, что Рин увидит правду в его глазах — увидит, как сильно Исаги хочет быть для него кем-то большим, чем просто доступным источником крови. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносится по всему помещению, и он был уверен, что Рин слышит это. Его руки дрожали, и он спрятал их за спиной, сжимая пальцы в кулаки, чтобы скрыть эту слабость.              Рин молчал, его взгляд задержался на Исаги, и в этом молчании было что-то тяжелое, почти осязаемое. Он сделал шаг ближе, и Исаги почувствовал, как его тело невольно напряглось. Рин остановился в полушаге от него, так близко, что Исаги мог чувствовать тепло его тела, смешанное с холодом, который всегда сопровождал его. Его глаза скользнули по лицу Рина — по его острым скулам, по губам, все еще блестящим от крови, по едва заметной тени усталости под глазами. Он хотел запомнить каждую деталь, каждую мелочь, потому что эти моменты были всем, что у него было.              — Может, и не от страха, — наконец сказал Рин, и в его голосе было что-то странное, почти мягкое, как будто он позволил себе на мгновение снять маску равнодушия. Рин наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось щеки Исаги, холодное, но от этого прикосновения кожа вспыхнула жаром. — Но ты все равно слишком упрямый.              Рин отступил на шаг, его пальцы небрежно поправляли футболку, но в этом движении было что-то напряженное, словно он пытался скрыть дрожь в своих руках. Тусклый свет раздевалки отбрасывал длинные тени от его фигуры, и Исаги не мог отвести взгляд от его силуэта — широкие плечи, слегка сгорбленные, будто Рин нес на них невидимый груз. Его волосы, все еще влажные после душа, прилипли к шее, и одна прядь упала на висок, заставляя Исаги подавить нелепое желание протянуть руку и убрать ее. Он знал, что не посмеет. Не сейчас. Никогда.              — Иди, Исаги, — сказал Рин, и его голос был холодным, как всегда, но в нем проскользнула едва уловимая хрипотца, как трещина в идеальной маске равнодушия. Он отвернулся, открывая свой шкафчик, и свет лампы высветил его профиль — острые скулы, сжатые губы, глаза, которые избегали встречаться с взглядом Исаги. — Ты сделал достаточно.              Исаги кивнул, чувствуя, как его сердце сжимается, словно кто-то стиснул его в кулаке. Его грудь болела, не от укуса, а от того, что он не мог выразить словами. Он хотел, чтобы Рин смотрел на него так, как он сам смотрел на Рина — с восхищением, с тоской, с этим болезненным, почти невыносимым чувством, которое сжигало его изнутри. Но Рин был как звезда — яркий, далекий, недостижимый, и Исаги чувствовал себя лишь тенью в его свете.              Его ноги казались свинцовыми, когда он повернулся, чтобы уйти. Каждый шаг отдавался эхом в пустой раздевалке, и звук этот был таким же одиноким, как его мысли. Холодный воздух обжигал кожу, все еще горячую от прикосновений Рина, и Исаги невольно прижал руку к шее, где пульсировал след укуса. Боль была слабой, но она напоминала ему о том, что произошло — о том, как близко Рин был, как его губы касались его кожи, как его дыхание смешивалось с его собственным. Это воспоминание было одновременно мучительным и драгоценным, и Исаги цеплялся за него, как за спасательный круг.              Он остановился у двери, его рука замерла на ручке. Он хотел обернуться, хотел спросить, значит ли это для Рина хоть что-то. Значит ли он для Рина хоть что-то. Но он не посмел.              

***

                    Рин смотрел, как Исаги уходит, его фигура растворяется в темноте коридора, словно тень, ускользающая в ночи. Тусклый свет лампы отбрасывал на стены раздевалки длинные, дрожащие блики, и в этой холодной, стерильной тишине Рин чувствовал, как его собственное дыхание становится тяжелее. Его губы все еще горели от вкуса крови Исаги — теплого, металлического, с легкой сладостью, которая, казалось, пропитала его до костей. Но это не было главным. Кровь… она не была ему нужна. Не так, как Исаги думал. У него был доступ к донорской крови, стерильным пакетам, которые он использовал годами, чтобы утолить свой голод. Это было просто, удобно, безопасно.              Но Исаги… Исаги был его слабостью. Он ненавидел себя за это. За то, что позволял Исаги думать, что он для него лишь пища, лишь средство утолить жажду. Рин Итоши, который мог уничтожить любого смертного без особых усилий, был бессилен перед одним человеком. Перед Йоичи Исаги.              Рин прислонился к шкафчику, холод металла проникал через ткань его футболки, но не мог охладить жар, который все еще пылал в его груди. Его пальцы невольно коснулись губ, где все еще ощущался вкус Исаги — не только крови, но и его тепла, его жизни. Он закрыл глаза, и перед ним тут же возник образ Исаги: его дрожащие губы, его расширенные зрачки, его кожа, горячая под его пальцами. Каждый укус, каждое прикосновение было для Рина не просто жаждой — это был его способ быть ближе, его способ удержать Исаги рядом, потому что без него мир становился пустым, холодным. Он боялся, что если отпустит его, если перестанет играть эту игру, Исаги исчезнет. Уйдет, оставив Рина одного в этой бесконечной, ледяной тьме, где он жил слишком долго.              Его рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь, но боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Он хотел схватить Исаги за руку, притянуть его обратно, прижать к себе так сильно, чтобы тот почувствовал, как его сердце — если оно вообще еще билось — отзывается на его присутствие. Он хотел сказать, что это не о крови. Что это никогда не было о крови. Что каждый раз, когда его губы касались шеи Исаги, когда его клыки прокалывали его кожу, это был его способ сказать то, что он не мог произнести вслух. Я не хочу тебя терять. Я не могу тебя потерять.              Рин ненавидел эту слабость, ненавидел то, как Исаги заставлял его чувствовать себя живым, уязвимым, человеком. Он привык быть хищником, привык контролировать все — поле, игру, себя. Но Исаги разрушал этот контроль, одним своим взглядом, одним словом, одним прикосновением. Рин знал, что это чувство — это болезненное, всепоглощающее желание быть рядом с ним — было любовью. Любовью, которая разрывала его изнутри, как голод, который он никогда не сможет утолить.              Его глаза сузились, когда он повернулся к шкафчику, открывая его с резким щелчком. Он вытащил свою сумку, но его движения были механическими, лишенными привычной грации. Внутри него буря — смесь гнева на самого себя, страха и чего-то, что он боялся назвать. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня он просто смотрел, как Исаги уходит, унося с собой его сердце. Он знал, что однажды ему придется сказать правду. Придется признаться, что он любит его — любит так сильно, что это чувство сжигает его, как огонь, который он не может погасить.              Рин закрыл шкафчик, звук металла эхом разнесся по раздевалке, и он замер, прислушиваясь к тишине. Он знал, что Исаги вернется. Знал, что он будет стоять перед ним снова, с той же решимостью, с той же уязвимостью. И в этот момент Рин поклялся себе, что в следующий раз он найдет в себе силы. Силы сказать правду. Силы признаться, что Исаги — это не просто его слабость, но и его спасение.