look through/смотри сквозь

«В этом хрупком моменте между светом и тьмой решается, кто останется — и кто уйдёт навсегда».

      Пустота растекается вокруг — бескрайняя и безмолвная, как замерший миг перед погружением в забвение и небытие.       В этот момент тело теряет контроль. Каждое движение становится тяжёлым, мысли спутываются, а страх и опустошение сопровождают каждый вдох. Это похоже на медленно надвигающийся бесконечный сон, которому невозможно сопротивляться. Он постепенно уносит остаток существования в бездну, позволяя образовавшейся пустоте наполниться чем-то чуждым.       Время перестаёт быть постоянным. Оно растягивается и сжимается само по себе, словно им управляет неизведанная сила. Сознание растворяется, теряя привычные ориентиры, и тонет в пространстве между уходом и возвращением.       Внутри — холод и пустота, как кровоточащая рана, оставленная там, где когда-то было «я». Неужели это она, та самая точка невозврата? Когда обрываются последние нити, связывающие уходящее сознание с реальностью. Здесь нет форм, цвета, чувств. Это неизвестное науке место, существующее на грани одного сознания и яви всего мира — необъятного, безбрежного и устрашающего своей безысходностью.       И всё же сквозь густую мглу пробиваются слабые отголоски реальности — шёпот и шум, словно кто-то зовёт издалека. Голоса кажутся знакомыми, и боль от потерянных воспоминаний резко пронзает тело, словно мощный электрический разряд. Однако угасающее сознание уже не способно распознать некогда родные и дорогие сердцу голоса. Они остаются потерянными в глухой тишине.       Поблизости звучат шаги — быстрые, настойчивые. Руки, словно призраки, касаются покинутого тела, цепляясь за ускользающие остатки жизни, стремясь вернуть их обратно.       Этот зов — слабый и хрупкий — ниточка, ведущая сквозь тьму к редкому шансу начать всё заново. Но в сравнении с безграничной мощью пустоты эта борьба кажется лишь тихим эхом в бездне забвения.       Вдруг сквозь пустоту пробивается ритмичный звук, словно чья-то воля настойчиво пытается прорваться сквозь мрак. Эти прикосновения снаружи далекие, холодные и упорные, пытающиеся вытащить угасающее сознание из забвения.       Каждое сжатие словно удар по пустоте внутри, пробуждающий слабые искры надежды, едва заметные в глубине.       Сознание ещё шаткое и расплывчатое, но в этих прикосновениях появляется тихий зов к жизни. Это медленный, трудный вдох, пробивающийся сквозь туман забвения. Страх и пустота всё ещё держат тело, словно нерушимые оковы, но с каждым мигом внутри пробивается воля к возвращению.       Однако эта воля тонка и хрупка, словно лёд под ногами — и вот, без предупреждения, она ломается. Тьма сжимается, поглощая всё светлое, и сознание растворяется в бесконечной пустоте. Всё исчезает, не оставляя следа. Будто ни чувств, ни самого существования никогда не было.       Время перестаёт существовать, и там, где должна была начаться новая глава, остаётся лишь безмолвие.       Он мёртв.

Несколькими часами ранее

      Тёплый закат медленно стекал по небольшим панорамным окнам, окрашивая пол и стеллажи мягкими золотисто-оранжевыми бликами. Солнце клонилось к горизонту, и его тёплый и рассеянный свет ложился на книги, мебель и лица тех немногих, кто всё ещё оставался внутри.       Тихое сопение Хан Джисона едва заметно нарушало тишину опустевшей библиотеки. Он умиротворённо спал, уткнувшись лбом в руку, лежащую на раскрытом учебнике. Растрёпанные, немного вьющиеся волосы рассыпались по столу, частично закрывая страницу раскрытой тетради, исписанную неровными строками. Несколько прядей прилипли к коже, остальные же легли мягким беспорядком по маленькому пространству письменного стола. Ноутбук, стоявший чуть поодаль, давно перешёл в режим сна, а экран телефона время от времени загорался, показывая входящие уведомления и простую заставку — фотографию улыбающегося, чуть смущённого лучшего друга, держащего на руках крошечного уличного котёнка, которого они не так давно приютили в своём жилом корпусе. К счастью, их соседи были не против.       Оставшиеся студенты быстро собирали вещи, переговаривались шёпотом и спешно покидали здание. Они будто старались успеть добраться до жилых корпусов до того, как начнут опускаться сумерки.       Но он не слышал ничего из этого. Его дыхание оставалось ровным, а лицо расслабленным и спокойным. Иногда он что-то едва слышно шептал во сне, но в целом выглядел умиротворённым, будто наконец нашёл передышку в тяжёлом дне.       Шаги. Тихие, осторожные, будто прошедший человек не хотел резко разбудить и испугать спящего. Кто-то остановился рядом.       — Эй… Сони, — голос был мягким и донельзя знакомым.       Сквозь сон он почувствовал осторожное движение. Чьи-то пальцы медленно провели по его волосам, откидывая пару прядей со лба. Прикосновения были лёгкими, тёплыми, почти невесомыми, как будто тот, кто рядом, не хотел разбудить, но всё же вынуждено призывал проснуться. Пальцы аккуратно заправили выбившиеся пряди за ухо и вновь мягко провели по макушке.       Джисон тихо промычал, по инерции прильнув к руке. Он всё ещё спал, но знакомые поглаживания заставили мышечную память сработать — тело отозвалось раньше сознания.       — Если ты сейчас не проснёшься, я тебя понесу. В рюкзаке, — голос прозвучал чуть громче и ближе, с той самой интонацией, в которой одновременно звучала и безобидная насмешка, и привычная нежность.       Он вздрогнул, медленно открыв глаза. Сначала привиделось лишь размытое пятно света, потом силуэт. Знакомая фигура стояла совсем рядом. Парень с мягкой улыбкой смотрел на него, ожидая, когда Джисон придёт в себя после недолгого сна. В свете заката внешность друга выглядела почти нереальной. Как будто бы он был не совсем отсюда, не из этой вселенной. Ли Минхо, местный красавчик университета, по совместительству его лучший друг и сожитель в общежитии. Парень был на два года старше Хана, однако небольшая разница в возрасте совершенно не ощущалась.       Минхо опёрся о соседний стол, стоявший вплотную к тому, за которым устроился Хан. Его взгляд быстро пробежался по разбросанным тетрадям, ноутбуку и телефону, всё так же время от времени вспыхивающему от бесконечных уведомлений. Похоже, Хана искал не только он. Взгляд остановился на самом Джисоне. Вид у того был уставший: видно, что он провёл в библиотеке не один час, раз вырубился прямо тут.       Минхо протянул сонному другу бутылку воды, а свободной рукой мягко потрепал его и без того взлохмаченные волосы.       — Парни уже начали волноваться, когда ты перестал отвечать. Я решил, что кто-то должен тебя найти, и как обычно, угадал, где ты. Либо я гений, либо ты слишком предсказуем.       Он не ответил сразу. Молча приняв воду, Джисон провёл ладонью по лицу, пару раз моргнул и посмотрел в окно. Закат ещё длился, но небо уже меняло оттенки, утекая в вечер.       — Сколько времени? — спросил младший немного охрипшим голосом.       — Поздно. Но мы успеем вернуться, если ты прямо сейчас поднимешь свою задницу.       Джисон выпрямился. Странное чувство его не отпускало: будто бы надвигалось что-то очень нехорошее. Тревога стянулась тугим узлом где-то под рёбрами. Лицо на мгновение стало напряжённым, зрачки немного увеличились. Хан отпил ещё немного воды из чужой бутылки, после чего протянул её обратно в руки друга.       Наконец поднявшись, Джисон немного неуклюже сгрёб разбросанные учебники, тетради и канцелярию в сумку. С негромким щелчком он захлопнул ноутбук и убрал его в отдельный отсек, после чего закинул сумку на плечо. Ноша неприятно потянула край растянутой толстовки, и ткань соскользнула с плеча, оголив тёплую медовую кожу и чёткую линию ключицы. Минхо на миг задержал взгляд на открывшемся участке кожи, прежде чем снова хмыкнуть.       — Ты хоть представляешь, как это выглядит? — произнёс Минхо, легко касаясь сползшей ткани. — Ещё чуть-чуть — и все подумают, что ты специально пытаешься привлечь моё внимание. Или не моё, а чьё-то ещё, кто знает?       Он игриво улыбнулся, покачал головой, шагнул ближе и без лишних слов снял с Джисона сумку. Тот в ответ лишь удивлённо заморгал.       — Давай сюда, ходячий беспорядок. Пока ты не остался полностью голым посреди библиотеки. Хотя, я бы посмотрел, — негромко хихикнув, Минхо подмигнул ему.       Джисон устало хмыкнул, поправляя съехавший рукав и оборачиваясь к Минхо. Он уже окончательно пришёл в себя, но в выражении лица всё ещё оставалась лёгкая сонная расслабленность. Он бросил на друга ленивый, немного смущённый и с недовольным прищуром взгляд из-под взъерошенной чёлки, но уголки губ всё же дрогнули в полуулыбке.       — Ты слишком много фантазируешь для человека, который пришёл меня просто разбудить, Хоша. — подметил Хан.       Он не стал даже пытаться вернуть себе сумку, а просто шагнул ближе, мягко толкнув Минхо плечом, продолжил:       — И вообще, я почти и не оголялся. Хотя… если ты уже начал фантазировать, мог бы для начала угостить меня чем-нибудь. По ощущениям, мой желудок сейчас свернётся в трубочку.       Будто в подтверждение его слов, живот парня издал достаточно громкое урчание. Хан на это недовольно хмыкнул и вновь попытался немного поправить растрёпанную чёлку, на что получил лишь тихий смешок Минхо. Парень не сразу ответил на откровенный флирт с тенью упрёка, только усмехнулся, глядя на Хана тем самым взглядом, в котором скрывалось слишком многое для простой дружбы. Затем, почти лениво, он закинул чужую сумку на свободное плечо, будто делал это уже не впервые.       — Мне расценить это как намёк на твоё желание сходить со мной на свидание? — протянул он, склонив голову чуть вбок. — Прямо сейчас столовая и магазин уже закрыты… но, может, устроим что-то в нашем стиле? Особое вечернее меню из торгового автомата возле нашего дома для особо уставших студентов.       Он нарочито непринуждённо качнул бровями, но в тоне звучала мягкость — та, которая появлялась лишь при Джисоне. Минхо чуть наклонился, как бы подглядывая в глаза снизу вверх, и добавил уже тише:       — А если повезёт… Может, я увижу повтор того «почти оголился»?       Джисон бросил на Минхо взгляд, в котором читалось одновременно и утомление, и привычное «ну ты опять за своё». Он вздохнул, качая головой:       — Придурок. Ты неисправим, — пробормотал он с усталой, почти ласковой усмешкой, в которой сквозило какое-то беспомощное обожание. Голос прозвучал скорее нежно, чем сердито. Он машинально потянулся к наполовину пустой бутылке на столе, сделал пару долгих глотков и, наконец, двинулся с места, покидая умиротворяющую тишину библиотеки.       — Ты когда-нибудь перестанешь сыпать этими подкатами, словно у тебя их бесконечный запас? Или мне до конца учёбы жить в этом вечном напряжении?       Тем временем парни вышли из библиотеки и неспешно шли по длинному коридору, уводящему к выходу из университета. За высокими окнами таял закат, расписывая небо в буйство красок: от яркого апельсина до нежной лаванды, словно безымянный художник выводил акварельные мазки по огромному полотну.       Коридор был уютным. На каменных стенах висели картины в изящных рамах: воздушные пейзажи и мягкие абстракции, дарящие ощущение лёгкости и вдохновения. Тонкие гирлянды с маленькими, тёплыми огоньками струились вдоль потолка, подобно звёздной дорожке, перекликаясь с мерцанием уличных фонарей за окнами.       На широких подоконниках красовались прозрачные вазы с нежными цветами, которые студенты приносили почти каждый день. Букеты из белоснежных лилий, полевых ромашек и веточек лаванды наполняли воздух тонким, пьянящим ароматом, смешивающимся с прохладой вечернего воздуха. Отполированный пол зеркально отражал свет гирлянд и оттенки заката. Даже жаль было ступать на чистейшую мраморную плитку. Казалось, вся обстановка вокруг призывала забыть о суете и просто утонуть в тишине и тепле уходящего дня.       — Если честно, твои ужины из автомата — это худшее, чем можно соблазнять. Я согласен только из-за шоколадных батончиков и бананового молока. Всё остальное не еда, а издевательство над моим желудком, — продолжал бормотать Хан.       Минхо, не скрывая улыбки, галантно придержал дверь, пропуская Джисона вперёд. За стенами университета вечер окончательно опустился на кампус, и небо пылало глубокими оттенками сирени и малины. Дорожки, ведущие к общежитиям, лабораториям и оранжерее, освещались мягким светом фонарей, в котором утопали клумбы с цветами.       — А я-то думал, ты просто прикрываешься батончиками, чтобы побыть со мной подольше… А оказалось, ты просто разводишь меня на свои любимые вкусняшки, — лениво прищурился Минхо, будто слова сами собой сорвались с губ. Голос звучал мягче и тише обычного.       Джисон слегка вскинул бровь и, не оборачиваясь, ускорил шаг.       — Не всем же сразу падать к твоим ногам, Хо, — пробормотал он, стараясь придать голосу нейтральный тон. Почти получилось, если бы не предательский румянец, проступивший на скулах.       Минхо отставал на несколько шагов. Его взгляд зацепился за подоконник, где в стеклянной вазе, среди зелёных веточек, затерялась крошечная незабудка. Почти незаметная, но трогательно-милая. Он осторожно вытащил цветок и, не торопясь, догнал Джисона.       — Погоди, — тихо позвал Минхо, играя цветком между пальцами. — Это тебе.       Минхо аккуратно заправил незабудку за ухо Джисона, пальцы нежно коснулись его волос. В этот момент Хан ощутил лёгкое тепло, успокаивающее чувство, которое разошлось по всему телу. Тревога, всё ещё преследовавшая его после сна, наконец отступила. Он успел на миг забыть об усталости и беспокойстве, погрузившись в этот умиротворяющий момент.       Пока Джисон не опомнился, Минхо быстро вытащил телефон и сделал пару снимков.       — Не каждый день такие закаты, надо запечатлеть момент, — пояснил он, засовывая телефон обратно в карман.       Джисон слегка улыбнулся и кивнул, соглашаясь со словами друга.       Минхо перевёл взгляд на Хана, и в его глазах мелькнула лёгкая задумчивость.       — Кстати, ты не замечал ничего странного в поведении Сынмина? — начал он. — Он ведь твой сосед по комнате, ты его знаешь лучше, чем я. Раньше он постоянно подкалывал меня и Чанбина, был таким шумным и весёлым, всех смешил. А сейчас… начал пропадать. И отдалился он не только от нас, даже от Хёнджина. За последние несколько дней я ни разу не видел их вместе, а обычно их водой не разольёшь, — Минхо устало вздохнул. — Я пытался поговорить с Хёнджином, но он отмахивается, говорит, что мне всё кажется и они не такие уж и прилипчивые.       Джисон нахмурился, уставился в землю, будто копаясь в собственных воспоминаниях.       — Да, — тихо ответил он, голос чуть дрогнул, — Сынмин стал замкнутым. Он перестал со мной разговаривать перед сном, чаще всего отделывается односложными ответами или просто игнорирует. А Хёнджин… Ну, Хёнджин выглядит немного подавленным, хотя и старается этого не показывать. Я думал, это у меня воображение разыгралось, но, похоже, что-то серьёзное происходит.       Минхо внимательно посмотрел на друга, увидев на его лице усталость и тревогу, но промолчал.       — Надо с ними поговорить, — продолжил Джисон.       Минхо замотал головой.       — Если мы начнем их допытывать, они только сильнее закроются. Нужно аккуратно…       В этот момент телефон Джисона завибрировал. Он достал его, глядя на экран. «Ян Чонин» светилось имя контакта, а на заставке красовалась забавная фотография друга в кепке с глупой гримасой.       — Это Чонин-а, — произнёс Джисон с лёгкой усталостью в голосе. — Похоже, они нас потеряли.       Минхо заметил мелькнувшую тревогу в глазах друга и немного нахмурился.       — Ответь, — спокойно сказал он.       Джисон кивнул, не отводя взгляда от экрана, и задержался на месте, словно пытаясь собраться с мыслями, в то время как его сердце бешено колотилось. Через несколько секунд он нажал на кнопку ответа, и в телефоне раздался напряжённый, даже немного испуганный голос Чонина, тараторящего что-то неразборчивое.       — Привет, Чонин! — перебил его Джисон, переключая звонок на динамик, дабы Минхо тоже смог услышать слова младшего. — Я не разобрал ни слова из того, что ты там говорил. Повтори, пожалуйста.       — Джисон, чувак, поторопитесь! Слушай, тут какой-то полный пиздец происходит. Сынмин с утра заперся в комнате и ни разу не выходил. Ни на звонки, ни на стук не отвечает. Признаков жизни не подаёт. А Хёнджин уже просто на грани. Он кричит, просит его открыть и скоро, кажется, свихнется от волнения. Чан пытается выбить дверь.       — Понял, — прервал его Джисон, пытаясь сохранять спокойствие. — Мы с Минхо уже почти у общежития. Постарайтесь не усугублять, ладно? Скоро будем, разберёмся.       — Хорошо, поспешите! — быстро произнёс Ян и сбросил звонок.       Джисон убрал телефон в карман и, глубоко вздохнув, посмотрел на Минхо.       — Не представляю, что у них там могло произойти, но предчувствие у меня нехорошее.       Минхо молча кивнул, и они ускорили шаг.       Общежития располагались группами по всей огромной территории университета, органично вписываясь в общую архитектуру: светлые, продуманные здания с огромными окнами, пропускающими мягкий дневной свет.       Ребята быстрым шагом приближались к своему корпусу — месту, которое они считали самым надёжным и уютным на территории кампуса. Это был их дом: спокойный, тёплый и родной. Здание встречало их мягким светом из больших окон, отражающих последние отблески заката. У входа лёгкий ветерок колыхал цветы, а арка из вьющихся растений нежно обрамляла деревянную дверь.       Минхо, слегка замедлившись, медленно приоткрыл дверь и первым вошёл в просторную прихожую, наполненную обувью и верхней одеждой. Он придержал дверь, пропуская Джисона. Хан и Минхо быстро разулись и направились по узкому коридору, ведущему к кухне и гостиной. Между ними мелькнули тревожные взгляды, пока они прислушивались к звукам из дома. Ли нахмурился, а сердце Джисона забилось сильнее. Из верхних комнат доносились раздражённые голоса и резкие восклицания.       Они приблизились к гостиной — просторной и уютной, с мягкими диванами и большими окнами, впускавшими закатный свет. Рядом располагались небольшие кофейные столики с кучей журналов, напротив находился камин. По углам стояли горшки с цветущими растениями, наполнявшими воздух свежестью и лёгкой сладостью. На стенах висели совместные фотографии жильцов и небольшие детали декора, созданные руками соседей.       Споры становились всё громче, слышался топот: кто-то быстро спускался по лестнице. Видимо, друзья намеревались переместиться из верхних комнат в гостиную. Минхо тихо вздохнул:       — Похоже, они всё же вытащили Сынмина из комнаты.       Из-за поворота лестницы раздались торопливые, нервные шаги. Первым появился Чонин, с напряжённым лицом, поджатыми губами и бегающими глазами. Следом за ним шли Чанбин и Чан, тихо перешёптываясь между собой. Сынмин следом за ними спускался медленно, сдержанно. Он не смотрел на остальных, его взгляд был устремлён куда-то в пол, плечи сжаты, как будто он собирался защищаться от невидимого удара. На плече висела большая дорожная сумка, одет он был в спортивный костюм.       Позади него шёл Хёнджин. Его походка была резкой, напряжённой, будто он из последних сил удерживал себя от того, чтобы не сорваться. Лицо его было хмурым, а в покрасневших глазах плескалась смесь боли и злости.       — Я же сказал, я не хочу это обсуждать. Ни с кем из вас, — холодно бросил Сынмин, не поднимая головы. Он направился к стеллажу с книгами, быстро просматривая полки, словно искал что-то конкретное.       — А ты думаешь, я хочу? — резко ответил Хёнджин, — Но ты целую неделю ведёшь себя так, будто я пустое место. Что происходит, Минни?       — Потому что ты… — Сынмин запнулся, глубоко вздохнул и вдруг отступил в сторону, двигаясь к центру гостиной, не поднимая взгляда. — Забудь.       На несколько мгновений повисла тишина. Минхо опёрся на дверной косяк, сузив глаза. Он не собирался вмешиваться, но внимательно наблюдал за происходящим. Джисон стоял рядом, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как внутри нарастает тревога.       — Сынмин, — тихо начал он, делая шаг ближе, — что происходит?       Тот медленно повернул голову, встретился взглядом с Джисоном. На его лице отразилась усталость. А ещё отвращение.       — Просто… я устал. От всего этого, — он махнул рукой в сторону Хёнджина, а после обвёл взглядом всех остальных. — Я не могу больше всё время притворяться «нормальным». Я не хочу делать вид, что у нас всё в порядке, когда ты, Хёнджин, просто… Нет, дело не в этом. Я просто больше не могу. Я ухожу.       Чонин сжал губы, как будто хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. Чанбин стыдливо опустил взгляд, а Чан сделал пару шагов в сторону Сынмина, стараясь забрать у него сумку и удержать ещё на мгновение.       Минхо медленно подошёл ближе. Его голос прозвучал мягко, но твёрдо:       — Эй… хватит. Давайте присядем и поговорим нормально. Сынмин, что ты за драму устроил?       Хёнджин вздохнул и устало провёл рукой по лицу, не глядя на Сынмина. Тот всё ещё стоял в стороне, глубоко погружённый в свои мысли.       — Сынмин-а, что случилось? — начал Джисон. — Если не хочешь говорить при всех, мы можем отойти и…       Сынмин медленно поднял голову. В его глазах уже не было растерянности — только усталость, горечь и та хищная жёсткость, которая бывает у тех, кто решился на саморазрушение.       — Я сказал, хватит, — он посмотрел на Джисона. — Ты не обязан совать свой нос во всё, понимаешь? Займись своими делами, продолжай писать музыку, или чем ты там сейчас увлечён. Но ко мне не лезь. Не прикидывайся, будто тебе не похуй.       Джисон словно окаменел. Он не сразу понял, что именно сказал Сынмин, слишком резкий тон был словно отрезвляющая пощёчина. Стоящий рядом Минхо выпрямился.       — Минни, — влез в разговор Хёнджин, — что ты такое несёшь?       — А ты думал, я буду до конца жизни сидеть у тебя на поводке и ждать, пока ты соизволишь взглянуть в мою сторону? Как какая-то уличная псина? — Сынмин повернулся в сторону своего парня. Его голос стал холодным, словно лёд. — Перестань прикидываться, будто всё это не ёбаная фальшивка. Разве ты не использовал меня сугубо для того, чтобы потешить своё эго и иметь возможность трахать меня, когда тебе вздумается?       — Что?.. — Хёнджин удивлённо распахнул глаза. От резкости со стороны Сынмина, его сердце болезненно сжалось, а сам он чуть отшатнулся, словно от пощёчины. — Нет… Нет, ты… не можешь так думать. Я никогда… Сынмин, я же… я тебя люблю. Я всегда тебя любил!       Парень активно жестикулировал. В его взгляде читались шок и чистый испуг. Хван шагнул вперёд, его руки немного дрожали. У него резко появилось желание обнять Сынмина, прижать любимого человека к себе, а позже утешить и убедить, что тот ошибается. Но Сынмин грубо оттолкнул его:       — Не трогай меня, — Ким ударил парня по руке, как только Хёнджин попытался коснуться его. — Серьёзно, мне мерзко. Я не могу даже смотреть на тебя без отвращения.       Хёнджин поджал губы, пытаясь удержать слёзы. Его глаза защипало, взгляд метался по лицу Сынмина, как будто он искал хоть какую-то искорку прежней теплоты и любви. Он не узнавал парня перед собой. Где его Сынмин, которого он любил больше всего на свете и с которым это было взаимно?       — Подожди… это ложь. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Не может быть, чтобы ты так просто передумал и… Почему ты меня возненавидел? Что случилось, Сынмин-а? Мы были… нам было хорошо.       — Да? Было хорошо, когда я позволял тебе притягивать меня к себе, чтобы ты мог почувствовать свою власть? Было хорошо, когда ты думал, что можешь делать со мной всё, что захочешь? — Сынмин говорил ровным, холодным тоном, каждое слово ощущалось словно удар. — Ты не можешь понять. Ты всегда был таким. Всё вокруг тебя, даже я, это просто ещё один способ потешить твоё самолюбие. Ты думал, что я всегда буду рядом, но я не такой. Я не какой-то щенок, которому можно приказывать, Хёнджин.       Он резко обернулся к Минхо, который всё это время стоял и смотрел на них, не зная, что сказать.       — И ты, Минхо, — идеальный, хладнокровный, вечно уравновешенный. Будто у тебя всё под контролем, — он сделал шаг в сторону Ли. — Но давай честно. Мы оба знаем, что всё это просто маска. За ней ты дрожишь, как школьник, потому что боишься признаться себе в самом простом — ты хочешь его. Каждый раз, когда он рядом, ты живёшь только тем, чтобы остаться с ним ещё на пять минут. Чтобы случайно дотронуться, чтобы он тебя обнял. Чтобы хоть как-то заметил в тебе не просто друга, а… ты и сам знаешь. Годами мечтаешь, и всё, на что хватает духу, это дрочить на то, чего боишься коснуться в реальности.       В комнате становилось душно. Минхо не шевелился, продолжая молчать и сверлить Кима взглядом. Сынмин склонил голову чуть вбок, глядя на него с отстранённым презрением:       — Ты сильный? Уверенный? Не смеши. Ты самый слабый из нас, — следом Сынмин перевёл взгляд на Джисона. — И, конечно, Хан Джисон. Душа компании. Ха, — он усмехнулся. — Удивительно, как много шума можно производить, не говоря ни слова по делу.       Джисон нахмурился, но ничего не ответил. Минхо бросил на него короткий, напряжённый взгляд, будто собирался вмешаться, но Сынмин продолжил, не давая себя перебить:       — Ты всё время притворяешься, что не замечаешь, как лезешь людям под кожу. Ты отчаянно цепляешься за чужое тепло, будто боишься, что без него исчезнешь. Ты просто громкий. Навязчивый. Пытаешься быть везде и сразу, потому что, когда остаёшься один, становится по-настоящему страшно. Правильно?       Он сделал шаг ближе и теперь, смотря на Джисона в упор, почти тихо продолжил:       — Ты так боишься тишины, потому что в ней слышишь, как пусто внутри. Как никто не возвращает тебе то, чего ты сам себе дать не можешь.       Джисон сжал губы, взгляд его дрогнул. Он попятился назад от потрясения. Минхо инстинктивно шагнул вперёд, стараясь прикрыть друга собой, но Сынмин уже отводил взгляд, будто Джисон ему наскучил. Сынмин быстро пробежался взглядом по Чану, Чанбину и Чонину, которые стояли рядом, напряжённо наблюдая за происходящим.       — А что с вами, парни? Чан… — он усмехнулся, — Такой весь серьёзный и непоколебимый, настоящий защитник слабых, наш «лидер». Но на деле за заботой кроется страх потерять всё. Ты вообще когда-нибудь был честен с собой?       Сынмин перекинул взгляд на стоявшего рядом Чанбина:       — А ты, Чанбин, носишь маску идеального друга, любящего нас всех, но внутри ты просто тряпка. Сколько раз ты боялся сказать правду, чтобы не потерять своё место в компании?       И наконец он обратился к Чонину:       — А ты, мелкий, — с презрением произнёс он, — всё лезешь с шуточками и смешинками, но не умеешь постоять за себя. Всегда рядом, но никому не нужен по-настоящему. Никому.       Он замолчал, по очереди глядя на них, будто проверяя реакцию. Потом Сынмин резко отвернулся, словно ему стало противно дальше тратить на парней силы. Хёнджин сделал шаг вперёд, снова пытаясь дотронуться до Кима, но тот резко толкнул его в грудь. Лицо Сынмина исказила злобная усмешка, а глаза засверкали холодным огнём:       — Не подходи ко мне и не смей меня трогать. Мне противно, — его голос был резок и безжалостен. Он сделал небольшую паузу, словно обдумывая, стоит ли продолжать. — Я изменил тебе. Теперь между нами всё кончено.       Хёнджин отшатнулся, словно он получил сильный удар. Глаза прослезились, на лице застыло удивление.       — Я просто устал от всех вас. От тебя, от Чана, от Минхо, от Джисона. Вы все меня заебали. Никто из вас мне больше не нужен. Я нашёл других людей, тех, которые действительно могут стать мне настоящими друзьями.       Он сделал шаг к выходу, не оборачиваясь, оставляя Хёнджина разбитым и ошарашенным.       — Не ждите, что я вернусь. И не подходите ко мне в академии.       С этими словами Сынмин сжал сумку и вышел, оставив за собой тишину и разбитые сердца. Хёнджин остался стоять, словно каменная статуя, глаза его медленно наполнялись слезами, а сердце сжималось от непонимания и боли. Он пытался собраться с мыслями, но слова Сынмина снова и снова звучали в голове. Минхо тихо выдохнул, опуская взгляд в пол, чувствуя, как в груди растёт тяжесть безысходности и вины.       — Хёнджин… — тихо начал Минхо, осторожно касаясь плеча друга, — мы попробуем с ним поговорить, но позже, когда он… остынет. Может, он сам ещё не до конца понимает, что происходит… может, он запутался, ему страшно или больно…       Хёнджин поднял глаза, в них уже блестели слёзы, он едва сдерживал дрожь в голосе.       — Я люблю его, Минхо… — произнёс он едва слышно, — по-настоящему люблю. И не знаю, как ещё ему это доказать… А теперь кажется, что всё, что я мог сделать, уже потеряно. Он ушёл. Как будто мы никогда и не были вместе.       Минхо приобнял плечи Хёнджина чуть крепче.       — Даже если он кричит, отталкивает и ранит… — его голос стал твёрже, — мы не можем просто отпустить его. Не так легко. Это не конец, Хёнджин-а. Мы всё решим, поможем ему, но… нужно время, понимаешь?       В гостиной, где только что царил шум ссор и криков, воцарилась гнетущая тишина, словно сама атмосфера здания впитала весь накал эмоций.       — Я боюсь, Минхо, — признался Хёнджин, опуская голову на чужое плечо. — Боюсь, что потерял его навсегда.       — Я понимаю… — прошептал Минхо.       В воздухе повисло молчание, наполненное неуверенностью и хрупкой надеждой. Они стояли рядом, двое друзей, которые разделяли похожую боль, и в этой тишине как никогда сильно ощущалась их связь.

23:08

      После ссоры с Сынмином и бурной сцены в общежитии прошло несколько часов. Все разбрелись по своим комнатам, договорившись обсудить всё на следующий день.       В комнате Хёнджина и Минхо царил полный хаос. Хван сидел на полу, обхватив голову руками, и не мог поверить в то, что произошло. Слова Сынмина эхом отдавались в голове, прожигая сознание: «Я изменил тебе… Мне противно… Не подходи ко мне…». Как такое могло случиться? Что он сделал не так?       Он перебирал в памяти все моменты, проведённые вместе, все прикосновения, все слова любви, и пытался найти хоть какое-то объяснение этой внезапной ненависти. Но ничего не находил. Ему казалось, что он проснулся в кошмарном сне, из которого никак не мог выбраться.       Стук в дверь вырвал его из оцепенения. Это был Чан. Он вошёл в комнату, оглядел беспорядок и молча присел рядом с Хёнджином.       — Как ты? — тихо спросил Чан.       Хёнджин поднял на него заплаканные глаза.       — Я не понимаю… Я просто не понимаю. Как он мог так со мной поступить? Ещё и столько наговорил вам…       — Я тоже не понимаю, — ответил Чан. — Но мы должны это перетерпеть и подумать, что будем делать. Мы не можем просто сидеть и смотреть, как Сынмин-а себя разрушает.       — Что мы можем сделать? Он ведь ясно дал понять, что не хочет нас видеть.       — Я знаю, что тебе сейчас трудно об этом думать, но… — сказал Чан, — мы должны попытаться понять, что с ним происходит. Может быть, ему нужна помощь, но он не хочет просить её.       — Я люблю его, Чан. Я люблю его больше всего на свете. И я готов на всё, чтобы вернуть его.       — Я знаю, Хёнджин. И мы тебе поможем. Но для начала тебе нужно успокоиться и отдохнуть. А завтра мы все вместе подумаем, что можно сделать.       Чан помог парню подняться и лечь в кровать. Он укрыл его одеялом и тихо вышел из комнаты, оставив его наедине со своей болью. Хёнджин закрыл глаза, и слезы снова потекли по его щекам. Он не знал, что ждёт его в будущем, но он был готов бороться за свою любовь до конца.

23:19

      Джисон чувствовал себя отвратительно. С момента как Сынмин вспылил и наговорил гадостей в сторону всех парней, Хана не покидало чувство, будто внутри что-то сломалось. Его сердце всё ещё болезненно ныло от слов Сынмина, словно тот самым точным образом попал в его самое уязвимое место. Он не мог отделаться от ощущения, что Ким видел его насквозь, разглядел все его страхи и неуверенность, которые Джисон так тщательно пытался скрыть за общительностью и жизнерадостностью.       В голове гудел ураган смешанных чувств: разочарования, боли и беспомощности. Казалось, всё вокруг перестало иметь смысл, словно краски потускнели, а звуки отдалились. Весь его тщательно выстроенный мир, где он был душой компании, рухнул в одно мгновение. Слова Сынмина продолжали крутиться в голове, словно заезженная пластинка. «Ты всё время притворяешься… Ты так боишься тишины… Как никто не возвращает тебе то, чего ты сам себе дать не можешь». Сынмин попал в самую точку, обнажив его самые глубокие страхи и комплексы. Джисон всегда боялся, что люди увидят его настоящего — неуверенного, одинокого и нуждающегося в постоянном внимании. И вот теперь Сынмин вытащил всё это наружу, выставив на всеобщее обозрение.       Джисон попытался отмахнуться от этих мыслей, но они не отступали. Он чувствовал себя уязвимым, будто с него сорвали все маски. Ему хотелось убежать, спрятаться и исчезнуть, лишь бы не чувствовать этой боли.       Неожиданно в дверь постучали. Джисон вздрогнул и не сразу решился ответить.       — Кто там? — хрипло спросил он.       — Это я, Минхо. Можно войти?       Дверь слегка приоткрылась, и в узкой щели показалась макушка Минхо. Джисон молча кивнул, хотя меньше всего сейчас хотел кого-то видеть. Минхо шагнул внутрь, задержал на нём внимательный взгляд и тихо опустился на край кровати.       — Ты в порядке? — спросил он почти шёпотом.       Джисон криво усмехнулся:       — А разве похоже?       — Глупый вопрос, признаю, — сказал Минхо. — Он наговорил много неприятных и ужасных вещей. Но ты не должен принимать всё это близко к сердцу.       — А как иначе? — возразил Джисон. — Он же прав! Хоша, я ведь действительно такой, как он сказал. Я боюсь оставаться один, я цепляюсь за чужое тепло, я…       — Нет, Джисон, это неправда, — перебил его Минхо. — Ты добрый, заботливый и талантливый человек. Ты всегда готов поддержать других и поднять им настроение. Да, у тебя есть свои страхи и слабости, но у кого их нет? — Минхо взял его за руку и крепко сжал её. — Ты не должен позволять словам Сынмина определять, кто ты есть. Ты намного лучше, чем он думает.       Джисон посмотрел в глаза Минхо и, увидев в них искренность, почувствовал облегчение.       — А ты? — спросил Джисон. — Как ты себя чувствуешь? Он ведь и тебе многое наговорил.       Минхо вздохнул.       — Да, это было неприятно. Но я постараюсь не зацикливаться на этом. Сейчас важнее всего помочь Хёнджину и попытаться разобраться, что происходит с Сынмином.       — Как мы это сделаем? Он же не хочет нас видеть.       — Я не знаю, — признался Минхо. — Но мы что-то придумаем. Он же наш друг. Просто так он от нас не отделается, так ведь? — уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.       Джисон кивнул, чувствуя, как в его сердце зарождается надежда. Может быть, они действительно смогут что-то изменить?       — Спасибо, Хоша, — прошептал Джисон. — За то что пришёл. Ты всегда рядом и… я это очень ценю, правда.       Минхо обнял его за плечи и прижал к себе.       — Всегда пожалуйста, Джисон-и. Мы ведь одна семья, помнишь? И мы всегда будем поддерживать друг друга.       Тепло. Надежда. На секунду Джисон позволил себе поверить. Но как только за Минхо закрылась дверь, всё хорошее растворилось. Осталась только тишина. Пронзительная, звенящая, невыносимая.       Хан сидел на краю своей кровати, уставившись в пустую стену напротив. Раньше комната выглядела совсем иначе. Повсюду были аккуратно расставлены вещи и предметы декора, стены украшали плакаты музыкальных групп и сериалов, которые парням полюбились, а так же их совместные фотографии. Два письменных стола, сдвинутых вместе напротив окна, были завалены конспектами и канцелярией, которую парни постоянно одалживали друг у друга. Теперь же всё изменилось. Отпечаток жизни остался лишь на половине комнаты, принадлежащей Джисону. Другая сторона, где не так давно жил Сынмин, казалась вычеркнутой из времени — пустая, холодная. Видимо, именно этим он занимался после того, как заперся здесь: убирал всё, как будто хотел просто исчезнуть. Стереть любые следы своего существования.       Телефон молчал, сообщения не приходили, и эта тишина давила сильнее любой громкой ссоры. Джисон прокручивал каждый момент, каждое слово, каждый взгляд в мыслях и не находил ответа, почему всё обернулось так плохо. В глубине души росло ощущение, что он никому не нужен, что он — просто лишний в мире, где все уже нашли своё место и своё счастье, а для него нет ни того, ни другого. Пустота и тишина пожирала изнутри. Навязчивые мысли утомляли.       — Почему я? — шептал он себе в темноте комнаты, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Почему должно быть так чертовски больно?       Джисон вспомнил, как раньше мечтал о светлом будущем, как верил в друзей и любовь. Для этого он и поступил в Академию Mirae Somnium, обещающую не только светлое будущее, но и счастье. Однако теперь эти мечты казались далёкими и недостижимыми. И впервые в жизни в его голове появилась мысль: а что если просто отпустить всё? Просто уйти и не возвращаться.       Комната казалась давящей, стены словно сжимали его в тиски, лишая воздуха. Джисон встал, медленно подошёл к окну и посмотрел вниз на тихий двор кампуса. Лёгкий ветер шевелил листья деревьев, но эта простая красота не могла пробиться через его затуманенный разум.       Он думал о Сынмине. О том, что многое было теперь потеряно, и он сам остался один, разбитый и без опоры. Минхо и Хёнджин, Чанбин, Чонин, Чан. Все они словно часть другого мира, в который он больше не мог попасть. Сердце Джисона сжималось от боли, но вместе с этим нарастала пустота, холодная и непрекращающаяся. Он знал, что никто не придёт на помощь, никто не спросит, как он на самом деле себя чувствует. Ведь он — всего лишь Хан, парень из комнаты напротив, тот, кто всегда старается всем угодить.       Он сел на подоконник, опустив голову на поджатые колени, и впервые почувствовал, что эта безысходность может быть конечной, что может наступить конец, после которого не будет боли и разочарований. И именно в этот момент, когда тьма начинала обволакивать его мысли, на экране телефона мелькнуло входящее уведомление. Сообщение от Минхо:       23:47       Джисон, мы рядом. Ты не один.       Сердце забилось быстрее. Может, ещё не всё потеряно? Сообщение осталось без ответа.       Джисон не мог перестать думать. Уже несколько месяцев он боролся с тревогой и бессонницей, которые медленно пожирали его изнутри. Дни проходили в постоянном напряжении, а ночи в мучительных попытках уснуть, когда мысли разрывали голову на части. Это не было чем-то новым, но последние события только усугубили состояние.       На одной из встреч с психологом академии ему прописали успокоительные и антидепрессанты. Таблетки должны были помочь справиться с внутренним хаосом и хотя бы немного облегчить тяжесть на душе.       Он смотрел на несколько баночек с таблетками на тумбочке. Холодный металл крышки и ровный ряд разноцветных капсул казались одновременно спасением и проклятьем. Спасением — потому что давали минуту покоя, а проклятьем — потому что напоминали о том, как глубоко он провалился. Джисон знал, что ему нельзя увлекаться, что лекарства не решат всех проблем, но сейчас, в этой тёмной комнате, где даже воздух казался тяжёлым и колючим, он уже не видел другого выхода. Он всё-таки поднялся с подоконника и сгрёб все упаковки с лекарствами, после сел на пол и опёрся о кровать.       Неуверенным движением он вытащил несколько таблеток. В голове звенело от усталости, а сердце сжималось одиночества.       Сначала проглотил лишь пару — антидепрессанты и успокоительные, что остались у него после последнего визита к врачу. Он надеялся хоть немного унять тревожные мысли, но облегчения не наступало. Напротив, тьма внутри только крепчала, разливалась холодной волной.       Пальцы дрожали, когда он открыл ещё один тюбик — снотворное. Одну таблетку, потом вторую, потом третью… Страх и боль заглушались химией, сознание начинало мутнеть. Джисон уже не мог контролировать себя, не думал о дозах и последствиях. Взяв ещё несколько пачек, он глотал таблетки одну за другой, словно они могли закрыть дверь в бесконечный кошмар.       Тяжесть в груди разрасталась, тело становилось неподвижным, а мысли медленно растворялись. Джисон завалился на пол, и темнота накрыла его, унося в безвременье, где не было боли, не было одиночества, не было ничего — только тишина и пустота. Он лежал без сознания, тело тяжело погружалось в бездну, но сквозь тугую пелену тумана до него долетали слабые звуки — тихие, настойчивые стуки в дверь. Они ритмично повторялись, словно кто-то отчаянно пытался прорваться внутрь.       Он хотел открыть глаза, пошевелиться, ответить, но не мог: всё тело казалось парализованным, разум — погружённым в бесконечную пустоту. Звуки постепенно отдалялись, смешиваясь с гулом в голове.       И тогда наступила окончательная тишина.

ꫂᝰ.ᐟ

      Первые проблески сознания приходили медленно, словно рассвет, пробивающийся сквозь густой туман в ночи. Темнота постепенно рассеивалась. Джисон не сразу понял, где он. Всё вокруг было размытым, будто его сознание ещё плавало где-то между сном и явью. Тело казалось тяжёлым, будто наполненным свинцом, а в голове была лишь глухая боль и звенящая пустота.       Каждое движение, даже простое дыхание, требовало невыносимых усилий, мышцы будто парализовало. Джисон чувствовал нежное прикосновение. Чья-то тёплая рука сжимала его ладонь, осторожно, будто боясь причинить боль. Воздух вокруг был наполнен едва уловимым запахом антисептика и лекарств, а где-то вдалеке слышалось ровное сопение.       Голова Джисона раскалывалась от коктейля препаратов — успокоительных, снотворных, антидепрессантов — всё это ещё медленно расползалось по венам, заставляя сердце биться в замедленном ритме. Он пытался пошевелиться, но тело не слушалось, словно находилось в оцепенении. В сознании мелькали обрывки воспоминаний: боль, предательство, одиночество. Но именно сейчас, в этой странной неге между жизнью и смертью, он чувствовал хрупкую нить, связь с реальностью, которая держала его на плаву.       Медленно в глазах Джисона начали появляться пятна света, и он различил очертания комнаты: светлые стены, мерцание аппаратов и следы человеческого присутствия.       Палата была наполнена тихим гулом и ровным дыханием, которое стало для него сигналом, что он ещё здесь, что ещё есть шанс на продолжение. Джисон позволил себе дрожащий вдох. Парень несколько раз моргнул, стараясь привести зрение в порядок. Изначально он видел лишь размытые силуэты и мягкий свет, который проникал сквозь жалюзи на окне. В сознании царила туманная пустота, словно он проснулся посреди зыбкого сна. В ушах звенело, но с каждым мгновением звуки становились отчетливее.       Палата была наполнена мягким белым светом. Стены, выкрашенные в спокойный пастельный цвет, казались чистыми и почти безжизненными. Рядом с кроватью был небольшой столик, на котором высились стакан, наполовину наполненный водой, и несколько лекарственных бутылочек. Рядом стояла ваза с букетом белых цветов: то ли роз, то ли лилий. Над головой висели датчики и трубки, аккуратно подсоединённые к его руке, напоминая о той грани между жизнью и смертью, на которой он недавно находился.       Джисон пытался сфокусировать взгляд, но всё вокруг казалось неясным, словно он смотрел сквозь толстое стекло. Его взгляд упал на ладонь, которая всё ещё нежно сжимала его. Это была рука Минхо. Ли Минхо, лучший друг Джисона, умиротворенно спал, опершись на край кровати, чтобы случайно не потревожить пациента. Одна рука была расслаблена на покрывале, а другая крепко держала ладонь лучшего друга.       Внезапно в голове всплыли фрагменты воспоминаний: тревога, страх, одиночество. Но этот спокойный ритм дыхания рядом служил напоминанием о том, что он не один. Джисон попытался пошевелиться, но тело словно превратилось в тяжёлую вату мышцы не слушались, каждое движение требовало невероятных усилий. Губы дрожали, он пытался выдавить хоть звук, но из горла исходил лишь хриплый, почти беззвучный шёпот. Сердце колотилось слишком слабо, чтобы поддерживать голос.       Он чувствовал, как ладонь Минхо крепко сжимает его руку. Это тепло было единственным, что заставляло его держаться в сознании. Дрожь пробежала по всему телу.       Минхо, который тихо отдыхал рядом, резко вздрогнул и медленно открыл глаза. Сначала он выглядел растерянным, но тут же заприметил проснувшегося Джисона.       — Ты наконец проснулся, — мягко начал он с уставшей улыбкой. —Погоди секунду, я позову врача… — Минхо уже хотел отпустить руку Джисона и направится к двери, но почувствовал слабое сопротивление. Его пытались удержать из последних сил. — Ты пытаешься что-то сказать? — спросил он едва слышно, едва ли не шёпотом. — Не спеши, всё в порядке. Я рядом.       Минхо аккуратно наклонился, чтобы лучше слышать. Джисон попытался вдохнуть, но дыхание вырвалось с трудом. Глаза медленно закрывались, тело отказывалось слушаться, но он не сдавался.       — Я здесь, — прошептал Минхо, чувствуя, как Джисон борется. — Ты не один. Всё будет хорошо, я обещаю.       Джисон наконец позволил себе снова закрыть глаза. Тепло руки друга стало мягким одеялом, согревающим его разбитую душу. В этом мгновении, окружённый тишиной и заботой, он почувствовал, что может ненадолго отпустить страх.