Языковые особенности.

Атмосфера: Rammstein — Amour.

"Моя радость..."

Голос у Родиона после сна хриплый. Еле слышный, еле теплится звуками на треснутых нитях губ. Но слепой взгляд нежен. Спокоен. Словно лаской скользит по чужому, немецкому, ровному профилю лица. Словно Припятский совершает страшное преступление, наблюдая в шестом часу утра чужой сладкий сон. Словно он самый главный грешник, пришедший в святая святых в момент похорон и запятнал алтарь черной кровью сломаной гортани.

"Mein Schatz..."

Голос привычно тих. Не имеет надрыва и искренне сочится спокойствием. В адрес настолько избитого жизнью существа. Липкое гнойное пятно, отмытые редкие кудри, ломанный с горбинкой нос, почерневшая неровными пятнами шея в вырезе собственной рубашки, в которой еще вчера сам сидел на собрании. Родион слишком знаком янтарному взгляду. Но не наоборот. А потому, Вильгельм покорно склоняет лицо к чужим рукам без перчаток, позволяя посмотреть на него касаниями. Закрывает желтые глаза, зная, что чужие грубые руки никогда не причинят боли.

"Моя радость!"

Восторг плещится в булькающей речи Родиона. Надо же!.. Вильгельм все таки нашел где то немного реактивов и пробирок для него. Такой значимый, маленький подарок. Такой напоминающий жизнь до. А оттого руки черные на кончиках пальцев чуть подрагивают, когда Припятский прижимает к себе Твангсте в едва ощутимом объятии. И Родиону точно не следует знать, с какой нежностью на него смотрят.

"Mein Schatz!"

С толикой недовольства возмущается Вильгельм, пытаясь отнять перепачканную в йоде ложку. Ему не сказали, насколько.. Проблематично пытаться вмешиваться в прием лекарств Родиона. И что слепые глаза могут так искрить хитростью. Вот пытаешься заботливо напоить это радиоактивное чудо необходимым йодом, а он! А он вредничает. И Вильгельму лучше не заметить, как игривой влагой блестят ранее изумрудные глаза.

"Моя радость..?"

Задушено. Отчаянно. Так тихо звучит Родион ночами. Так сладко, гнилой патокой размазывается его голос по белым, хрустящим простыням черной кровью. Вильгельм собственник. И не собирается ни с кем делить такую уродливую красоту. Его личное с о к р о в и щ е. Которое сейчас так болезненно, пятнами смущен единственными касаниями чуть выше разбитых коленей. Коленей, что раздвинуты сильнее приличного. Хотя как можно говорить о приличиях, когда обнаженная кожа скользит друг по другу, когда узловатые, музыкальные воистину пальцы пересчитывают выступающие ребра, а губам практически нереально оторваться от обоженной кожи.

"Mein Schatz..?"

Напугано. С ужасом. Так тихо. Когда Родион с полным ртом крови сползает с их кровати. Когда ему нужна вода. И парочка инъекций. Припятский боится поднять белесый взгляд на растрепанную копну пшеничных волос. Боится увидеть страх за него, а потому прикрывает в провальной попытке перепачканные губы. Он обнажен душой. Вильгельм - так же. Они искренне нагие друг перед другом в моменты боли. В моменты, когда другому нужны чужие руки, чтобы встать. Или пережить очередной приступ.

"Моя радость."

С любовью и утвердительно, сидя на скамье католической церкви с крайне сложным названием.

"Mein Schatz."

После собрания, устало и с благоговением в чужие горячие руки.

И будь проклят остальной мир, если все человечество скажет, что такой светлой нежности между существами быть не может.