Nox

      За стенкой тикают часы. Так тикают часы дома у Джонни. Огромные напольные часы, которые она утащила из дома родителей. Я у нее дома? Похоже, мы знатно надрались вчера. Когда мы надираемся, я всегда просыпаюсь раньше нее, но сейчас отчетливо слышу, как на кухне закипает чайник.       Судя по запаху, в этот раз меня даже завтрак ждет. Обычно этим занимаюсь я. Так приятно, что я широко улыбаюсь, готовясь отблагодарить ее как можно лучше. Пахнет кофе и булочками с корицей. Я не фанат сладкого на завтрак, но там наверняка есть и с каким-нибудь сыром. Да, завтрак — это именно то, что мне нужно.       Чайник щелкает неправильно.       А часы рухнули вместе с домом.       Они с Сириусом купили похожие.       Я резко выплываю из остатков сна и сажусь. Осознание реальности накатывает волнами. Пытаясь восстановить последовательность вчерашних событий, я утыкаюсь взглядом в свои руки, лежащие на коленях.       Люциус, он… опоил меня? Нет, это слишком громко сказано. Из его рук я бы выпил что угодно, а он дал мне всего лишь… какое-то снотворное, я полагаю. Но зачем?       Том…       Так.       Ладно, это больно, но это нужно просто пережить. Я не смогу его понять, хотя понимание значительно облегчило бы мне задачу. Пора признать, что я зря пытался. Ему будет хорошо и без меня, а мне будет лучше без него. Кроме боли, я не получу ничего. Так чего ради пытаться? Да, было хорошо, но это «хорошо» того не стоит.       Я не понимаю, зачем ему вообще все это было нужно. Едва ли он влюблен в меня. Секса со мной он не хочет, но хочет с кем-то другим. Я пытался. Видят боги, я пытался, и пытался долго, но вытирать о себя ноги не позволю. Может, он и захочет продолжить эту пародию на отношения, но с меня хватит. Даже если он извинится за это.       Никакое желание не оправдывает такого унижения. Пускай меня трясет от него сколь угодно сильно, это не причина терпеть происходящее. Боги, мне приходится себя уговаривать?       Хорошо. А если так?       Если он вдруг захочет заняться сексом — я в его распоряжении, но отношения — это уже не ко мне. Вот так сойдет?       Брось. Ты не умеешь отделять одно от другого. Правда в том, что тебе хочется выебать не только его самого, но и его мозги.       Понять.       Разобрать по кирпичику. Такой интересный, такой необычный, такой странный. Как удержаться?       Меня вполне устроит, если он просто со всей своей необычностью меня трахнет. Наверняка мне полегчает в тот же миг.       Тебя вполне устроит, если тебя трахнет хоть кто-нибудь. Полегчает в тот же миг, а после уже можно думать головой.       Я со стоном падаю назад, раскидывая руки в стороны. На кровать с жерди в углу перелетает Фоукс. Он забирается мне на грудь, заглядывает в глаза и вопросительно курлычет.       — Не знаю, — вздыхаю я. — Посмотри на кухне.       Недовольный свист.       Я пытаюсь спихнуть его с себя.       — От веника ты не умрешь. Просто не лезь сам, а попроси кого-то.       Длинная трель.       Он все же съезжает вбок, чувствительно проезжаясь когтем по животу.       — А чего еще ты можешь от них хотеть? Конечно, поймут… Эй! Больно же!       Возмущенное квохтанье.       Он снова пытается взгромоздиться сверху.       — Ладно, ладно. Сейчас встану.       Снова сажусь и спускаю ноги на пол, задевая птицу бедром так, что он падает с кровати. От души ржу, когда он заливается возмущенным свистом. Пернатый клюет мой мизинец на правой ноге, и из моих глаз брызгают слезы.       — Вот же!.. Ну сейчас ты получишь!       Фоукс тут же взлетает и зависает на месте, покрывшись пламенем. Я взлетаю тоже, сплетая в правой ладони небольшую звезду. Мы пялимся друг на друга, ожидая, что противник начнет наступление, но нас отвлекает открывающаяся дверь.       — Повелитель?       Люциус засовывает в комнату нос, оценивает обстановку и заходит. Мы с птицей переглядываемся и заканчиваем свое представление. Я усаживаюсь обратно на постель, и Фоукс сразу же взбирается ко мне на колени.       — Ты разве не хотел поискать инжир?       Клянусь, это было похоже на пожимание плечами.       — Как Ваше самочувствие сегодня?       — Так, словно в меня влили добрую порцию снотворного, — невозмутимо отвечаю я. Люциус останавливается посреди дороги, не понимая, чего от меня ожидать, так что я поясняю: — Просто чудно.       Он вздыхает и продолжает свой путь. Опустившись рядом со мной на кровать, проводит пару раз пальцами по голове Фоукса и поднимает взгляд на меня. Я снова зависаю намертво. Должно же мне полегчать рано или поздно, разве нет?       Перевожу взгляд на птицу.       Я просто жалок. Разве может внешность творить такое с чувствами?.. Разве… Разве может… Постойте-ка.       На какое-то время я отключаюсь от реальности, а после снова смотрю на божество.       Нет. Нет, так не бывает. Нельзя влюбиться одновременно в двоих. Нельзя ведь?       Люциус продолжает изучать мое лицо, легонько поглаживая птицу, а у меня в душе зарождаются и разрушаются вселенные. Среди мощного потока образов не удается зацепиться почти ни за один, и я тону в запахе, в светлых глазах, в белых волосах. Лукавые взгляды, фырканья, насмешки и… преданность. Непонятная мне, странная, необъяснимая.       Это и проклятье, и благословение. В этой преданности вся проблема. Вот в чем дело. Я боюсь, что, даже ответь он мне взаимностью, это было бы просто из-за нее. Что он сделал бы что угодно, чего бы я ни попросил. И я бы поступил так же, но не из-за преданности, а потому что… Вот же блядь. Вот же блядь!       Нет, не может быть. Да как можно было проглядеть ТАКОЕ? Я ведь уже задавался этим вопросом и тогда… так и не смог себе ответить. Но почему?       Потому что он был вроде бы счастлив с женой? Потому что не хотел ранить себя признанием чувств к женатому мужчине? Потому что он зовет меня Повелителем?       Ну а сейчас? Он уже почти год не живет в собственном доме. Больше полугода он живет здесь. Он сам поцеловал меня… Нет, сначала он лишь подразнил меня ожиданием возможного поцелуя. Это он пытался объяснить? Что я влюблен в него?       «Да всему миру известно, КОГО ты хочешь».       Всему миру? Это для всех было очевидно? Даже Том! Даже он так думал!       «Думал, Вы неравнодушны… ко МНЕ».       Ну а Том? С ним-то что? Выходит, вполне реально быть влюбленным одновременно в двоих? Или что это такое?       Пытаюсь сравнить бури эмоций, которые вызывает каждый из них, и не нахожу ничего похожего. Я не понимаю…       — Повелитель?       Зачарованно пялюсь на то, как язык Люциуса упирается в десны на букве «л», и сразу же вспоминаю, что этот самый язык вытворял с моим. И с моей шеей. Твою мать. Здесь все это время было так жарко?       В себя меня приводит острожное прикосновение к предплечью. Табун мурашек заставляет передернуться всем телом, и я поспешно вскакиваю на ноги.       — Пойдем поищем тебе инжир, — бурчу я птице, направляясь к выходу.       Нельзя сейчас делать какие-то выводы. Не после произошедшего, не когда на душе такое смятение. Нужно сначала успокоиться, разложить все по полочкам, обдумать как следует. Почему нет какого-нибудь способа удостовериться при помощи магии?       Хотя один вообще-то есть. Амортенция. Но он работает далеко не для всех. Я нюхал ее раз сто, и она всегда пахла морем. Просто морем, без каких-либо примесей. Кому-то она и правда может помочь разобраться, но не мне. Мне придется как-то самому.       Я в другой одежде. Почему? И кто меня переодел? Боги, скажите, что это сделала Джонни. Или Сириус. Или кто угодно, но не Люциус.       На кухне находится Джонни, разливающая кофе по кружкам. Я смотрю на сигарету, зажатую у нее в зубах, и в моей голове щелкает.       — Выплюнь! — кричу я, вырывая сигарету. — Твою мать! Я же не сказал! Ты…       Кидаю взгляд на Люциуса, выходящего из комнаты. Точно не ему быть первым мужчиной, узнавшим об этом, так что я тянусь к ее уху и яростно шепчу:       — Беременна! Ты беременна!       Она замирает, уставившись на меня с каким-то совершенно нелепым выражением лица. Несколько раз открывает и закрывает рот, а после крайне возмущенно спрашивает:       — Это что же? Мне нельзя курить?       Мы пялимся друг на друга в полном шоке несколько секунд — и разражаемся хохотом. Меня словно откатывает назад, в те времена, когда все было в миллион раз проще, когда мы просто могли смеяться вместе, когда понятные, естественные события составляли основу нашей жизни.       Но это мне так кажется сейчас, а тогда я видел все происходящее под другим углом. Я был сильно старше и думал о ней как о ребенке. Ни хрена простого и понятного не было, просто теперь я обо всем этом забыл, и прошлая жизнь стала чем-то вроде сказки. Я сам ее выдумал. Переделал, сотворив нечто нереалистичное, простое и последовательное. Нужно прекращать ностальгировать о том, чего никогда не было, и учиться радоваться в новых обстоятельствах.       — Я бы предложил открыть бутылку вина, но… — улыбаюсь я.       — Постой. Ты уверен?       — Да.       — Ты совершенно точно уверен?       — Ага.       — Подожди. Но ведь мы никак… У нас никак… Ты не ошибаешься?       — Нет, Джонни, я не ошибаюсь.       — Вот же срань!       Она прикладывает ладони к животу и опускает голову, приоткрыв рот.       Люциус делает вид, что оглох и ослеп.       Да, конспираторы из нас по-прежнему так себе.       

***

      — Шесть часов. Плюс-минус минут десять.       Шесть часов мне хватит с головой. Наверное.       — Спасибо, профессор.       Я забираю из рук Снейпа небольшой флакон.       — При Вашем весе по капле за восемь месяцев. Не рекомендуется пить чаще чем раз в месяц. Я бы вообще не рекомендовал это пить. Что такое важное Вы собираетесь делать? Неужели нельзя обойтись без него?       И как Регулус выжил? Он же пил его вместо завтрака, да и сейчас пьет не особенно реже.       — Хочу устроить секс-марафон с самыми красивыми мужчинами в моем окружении, но выгляжу для этого слишком молодо.       — Прошу прощения? И я должен в это поверить?       — Вы третий в очереди, профессор, — пожимаю плечами я.       — Мистер Поттер, Вы снова намереваетесь рисковать собой? Это можно сделать и без токсичного зелья.       Вздыхаю и улыбаюсь. Из ванной раздается чудовищный грохот и звук разбитого стекла.       — Не переживайте, все нормально будет. Потом даже детокс выпью.       — Вам нужна помощь?       Душу в зародыше рвущийся наружу хохот, засовывая в рот сигарету.       С дикими завываниями в коридор выползает Фоукс, за ним по полу тянется кровавый след. Снова вздыхаю.       — Нет, благодарю. Надеюсь, что справлюсь сам. Впрочем, я же смогу к Вам обратиться, если что-то не получится?       — Разумеется, — серьезно кивает он.       Фоукс издает булькающий звук и вспыхивает, а я выдаю за кашель невольно вырвавшийся смешок.       — Что ж, договорились. Эй, Пернатый. Идем-ка накормим тебя. — Я поднимаю птицу с пола, отряхиваю от пепла и устраиваю у себя на темени. — Что же творится в твоей голове, м?       — Лорд Малфой просил меня о встрече. Я отправлюсь завтра.       Если дело касается Темного Лорда, декан никогда не спрашивает прямо что-то вроде «какие приказания, Повелитель?». Он просто извещает о своих планах и замолкает, ожидая комментариев. Комментариев никогда не следует. И в этот раз тоже. Я киваю и открываю холодильник в поисках какой-нибудь рыбы.       Вот так мы теперь общаемся с Томом — через посредников. Да и… особых тем для разговора у нас нет, а если у кого-то и возникает вопрос, то мы вполне успешно можем представить ответ на него самостоятельно. Никто из нас не писал другому даже короткую записку. Поначалу я бесился, потом плюнул. Лучше мне его не видеть. То расстояние, что я умудрился выстроить между нами в своей голове за это время, очень легко сократить.       Я не должен был вообще к нему лезть. Он неспособен строить какие-то отношения, а я все на что-то надеялся. Думал, без хоркруксов ему станет лучше. Думал даже, что он не психопат. Ну а как тогда его назвать-то?       Снова я начинаю.       — Вот это выглядит достаточно вкусным? — сую я птице под нос тарелку с рыбой.       Фоукс согласно свистит, так что я закрываю холодильник и возвращаюсь с тарелкой к столу. Устроив Пернатого на столешнице, снимаю пленку с рыбы, и он сразу же накидывается на нее с пронзительным писком.       — Ненасытное животное. Ну зачем было забираться в тарелку? Ты ведь все равно не сможешь съесть все. Дай хоть нарежу, как ты собираешься ее?.. Ладно, ладно! Давай сам!       — Есть тревожащая новость, — снова подает голос Снейп. — Амелия Боунс… нельзя сказать, что пропала, но всю неделю не появлялась на работе. Дома ее нет, в больнице тоже.       — Она вернется в понедельник.       — Это точно?       — На данный момент да. Если за выходные ничего не случится, то в понедельник будет на месте.       — И мы знаем об этом от…       — Ее племянницы. Они на Кипре всей семьей.       — Но почему в таком случае Корбан ничего об этом не знает?       — Потому что глава Отдела Магического Правопорядка не обязана отчитываться о своих перемещениях? — вопросительно отвечаю я. — Кто вообще такой этот Корбан? Нормально все с Амелией, пускай Яксли уже уймется.       — Но она ведь должна была оформить отпуск.       — Пернатый, не давись, ты умер всего несколько минут назад!       — А сведения об отпусках сотрудников всегда были в открытом доступе для глав секторов.       — У нее кто-то чары на доме повредил, меры безопасности ужесточили. И хорошо, что ужесточили.       — Если Темный Лорд решит все же напасть, эти ужесточенные меры безопасности станут его головной болью.       — Если Темный Лорд вытащит голову из задницы, то довольно быстро поймет, что убивать ее нет никакой нужды. Замкнуло его на ней, что ли?       — Мистер Поттер! — Снейп хватает меня за руку и заставляет посмотреть на себя. — Единственное, что сохраняет ей жизнь, — Ваше нежелание ее смерти. Мотивы Темного Лорда просты и понятны любому. Она — камень преткновения на пути к…       — К креслу министра? Том его не хочет. А Сириусу она не станет мешать. Он совсем ебнулся, и Вам это прекрасно известно. Не нужно нагнетать обстановку, профессор. И за Амелию беспокоитесь, и за Тома. Так на чьей Вы стороне? Время идет, а с Вами так и не поймешь ничего.       Снейп резко выпрямляется, отпуская меня, и лицо у него становится совершенно каменным.       — Я делаю то же, что и Вы. Пытаюсь избежать жертв. Или это исключительно Ваша прерогатива?       Пару раз моргаю.       — Вот так моя позиция выглядит со стороны?       — Именно так. Почему, по-Вашему, у Вас столько проблем с субординацией?       — Потому что у меня мягкий характер.       — Потому что у Вас нет стороны.       — Я сам — сторона, вот и весь секрет. Единственная сторона, думающая о людях.       — Не скажу, что мне приятно разрушать чужие воздушные замки, но думаете Вы не о людях, а о собственных руках. Думай Вы о людях, Темный Лорд давно бы был мертв.       — И как бы мы справлялись без него?       — С чем? С отменой Статута? Зачем Вам вообще его отменять? Сторона, выступающая за отмену Статута, всегда хотела лишь одного — власти.       «Потому что мы люди».       — Потому что мы люди, — тихо повторяю я всплывшие в памяти слова Тома.       — Прошу прощения?       — Маги — это люди, профессор. Но мы живем в гетто, совершенно отрезанные от внешнего мира и его благ. А магглы, которые знают о нашем существовании, боятся нас.       — Дальше Вы скажете что-то о наших возможностях. Все это я уже слышал. Равенство изначально неравных невозможно. Если Статут будет снят, начнется война. Проигравшие останутся ни с чем. Повезет, если всех не истребят, а хоть кого-то поселят в резервациях. Этого Вы хотите?       — Мы столько всего можем дать им. Сколько болезней вылечить, сколько проблем решить! Они не станут…       — Проиграем не мы, а они.       — О, ясно. Вы из этих.       — Из каких?       — Из Пожирателей Смерти.       — Отчасти. Если Вы считаете, что проиграют волшебники, то у Вас еще больше причин не поддерживать отмену Статута.       — Мы уживались с магглами так долго. Тысячелетиями. Сможем и снова.       — Мы стерли их память. Переписали историю. Обманули и прятались от них несколько веков. Мы более совершенны, но крайне малочисленны. Даже ребенок поймет, чем все это закончится. Спросите у мистера Гриндевальда, сколько подземных цитаделей он успел построить, пока был на свободе.       — Подземные цитадели?       — Никто не станет драться с магглами посреди поля стенка на стенку. Скорее всего, часть Европы уже сейчас можно похоронить целиком щелчком пальцев. Или можно будет после некоторых доработок.       Ритуалы? Это логично, если есть время подготовиться к войне, но узлы у такого огромного и сильного заклятья будут чуть ли не как у Статута. Сколько успел сделать Геллерт? Уцелели ли они после войны? Это мне совсем не нравится. У кого они в руках? Это что же, мне еще и их искать?       — Если Вы к ним хотя бы притронетесь, у Международной конфедерации случится истерика небывалых масштабов.       — Сами знаете, на кого они подумают.       — Как для Вас удобны Темные Лорды.       — Охуительно удобны, — вздыхаю я.       — Забудьте об этом. У магглов есть ядерное оружие, а у нас — это.       — М, — согласно киваю я и усаживаю птицу обратно на голову. Снейп недоверчиво прищуривается. — Да расслабьтесь. Будто у меня дел других нет.       — Сколько потребуется времени на следующий? — поддерживает декан смену темы.       — Мы там всего раз были. Сейчас начнется учебный год, и свободного времени станет куда меньше. Боюсь даже предполагать. Много, профессор. До хрена времени.       — С началом учебного года и с сопровождающим будет проблема.       — Что-нибудь придумаем. У нас здесь вон сколько людей.       — И кому из них Вы бы доверились? Не потащите же Вы Гриндевальда наружу?       — Рыбину я не выберу. Есть Барти. Есть Люциус.       — К слову, Вы будете на празднике?       — Конечно.       — Тогда увидимся там.       Снейп кривит лицо и направляется к выходу, а я разглядываю флакон, что он мне дал. Возможно, я все же слегка рехнулся. Не знаю. Мне кажется, они слишком сгущают краски с этим зельем. Называют его токсичным, хотя в составе нет ни одного яда. Вся его трагедия в том, как оно влияет на клетки. Если раз за разом их старить, они начинают стариться взаправду. Из-за усталости, я полагаю. Не то чтобы я что-то понимаю в старении. Но если давать им отдых, то ничего страшного не случится, а я не собираюсь злоупотреблять. Да и вообще не решился пока что.       До праздника осталось еще два часа. Снейп хотел провести у Столпа больше времени, но он всегда хочет провести там больше времени, а я стараюсь не перенапрягаться. Работа очень тонкая, требующая высокой сосредоточенности. Часа два-три я выдерживаю без особых проблем, но потом начинаю уставать, а занимался я этим все лето, практически каждый день.       Ладно. Нужно подышать носиком и приводить себя в порядок после длинного дня. Ужин придется пропустить, ведь на празднике будут угощения, но зелья нужно выпить. Поправляю положение съезжающей с моей головы птицы. Нужно в душ, но я так устал, что решаю, что и ванна вполне сгодится. Восстанавливаю разбитое птицей зеркало, убираю пепел и включаю воду.       Решение оказывается верным: теплая вода и почти горизонтальное положение помогают расслабить мышцы. Или не совсем верным: спустя неизвестное количество времени меня будит грохот резко открывшейся двери. Я дергаюсь, и Фоукс с пронзительным писком слетает в воду. Съезжаю вперед, едва не захлебываюсь и пытаюсь вернуться в прежнее положение, одновременно вылавливая птицу из остатков пены.       — Срань, крестник! Ну кто принимает ванну в чужом доме?! Какого хрена?       Отплевываюсь, протираю глаза и хмуро гляжу на Сириуса в одном белье.       — Извини. Уснул.       — Построй уже себе дом на острове, заебал. Подвинься.       — Дай домоюсь. Эй! Ну дай мне пять минут! Твою-то мать… Ты что-нибудь слышал о личных границах?       — Спросил человек, спавший в моей ванне, — пожимает плечами Сириус, устраиваясь в воде удобнее. — Вода остыла, — взмахивает он рукой, вновь ее нагревая.       Ванна, конечно, огромная, но мне все равно немного не по себе. Рассматриваю его с минуту, размышляя, как мне реагировать, и прихожу к выводу, что мне все равно. Ну да, красивый, но это ведь Сириус. Он нечто среднее между племянником и зятем и совершенно мне неинтересен, так что я расслабляюсь, пересаживаю птицу на бортик ванны и приманиваю с полок шампунь.       — Который час?       — Если по местному, то восемь сорок пять.       — Вечера, надеюсь?       — А ты думал, что двенадцать часов проспал?       — Просто устал.       Тщательно намыливаю голову, прикрыв глаза. Раздается всплеск и писк, и мне приходится снова вылавливать птицу на ощупь.       — Он опять умер, — равнодушно комментирует крестный, и я согласно мычу. — Пернатый, зачем ты это делаешь?       Мне приходится перебраться на сидение в углу, потому что волосы слишком длинные, чтобы мыть их прямо так. Приманиваю лейку, смываю пену и беру навороченный бальзам, который мне недавно подсунул Барти. «Будешь просто конфетка, сладкий!» — сказал он. Зубы сводит от этого воспоминания, но я терплю. Это просто бальзам.       — Ты пойдешь сегодня на праздник? — интересуюсь я.       — У меня нет никакого желания выслушивать завуалированные оскорбления ближайший год, так что да, я пойду.       — Разве вы не подружились?       — Видит Мерлин, я пытался.       Он тоже приступает к мытью головы, и с минуту мы занимаемся своими делами в тишине.       — Но если бы вы попали в опасность, ты бы помог ему?       Сириус тщательно, не торопясь промывает свои волосы и только после этого смотрит на меня.       — Ну ты скажешь. Тут каждый поможет каждому, это же совсем другое. Но бесит ужасно.       — А кто тебя не бесит?       — Хагрид, — моментально отвечает он, кивая мочалке в своей руке. — Ньют тоже ничего, да его тут нет.       — А Римус?       — Ой, отвали.       Вздыхаю. Неужели на этом закончится их дружба? Из-за пьяного секса с братом?       — Я понимаю, ты зол, но неужели ты не думал о том, что Регулус и сам достаточно взрослый, чтобы принимать такие решения? Погоди, не ори. Ты старший брат, да. Но… ему уже двадцать один. Не веди себя так, будто его совратили. Он основательный кусок дерьма, крестный, не нужно валить все на Римуса. У него вообще кризис.       — У бедняжки кризис. Затяжной, непроходящий.       — Ты же не ненавидишь его. Так зачем мучишь и себя, и его? Сильнее его наказать уже не выйдет.       — Опять мозги ебешь.       Я цыкаю и принимаюсь намыливаться, старательно игнорируя чужое присутствие, но спустя пару минут не выдерживаю:       — Он хоть придет сегодня?       — На ваш день рождения пришел.       — Это меня изрядно успокоило. Кажется, ему немного полегче.       — Ты слишком глубоко копаешь, крестник. Все свои проблемы он выдумывает сам.       — А там, где не справляется, подключаешься ты.       — Вот серьезно, я бы тебе навалял. Почему ты вечно на его стороне?       — Я не на его стороне. Когда я говорю с ним, всегда пытаюсь объяснить твое поведение. Так что я для всех враг.       — Просто перестань в это лезть.       — Если он придет, можешь попытаться вести себя спокойно?       — Когда я вел себя неспокойно?       — Когда заколдовал заварочный чайник, и тот его укусил?       — Это была шутка.       — Хорошо, что Августа была на острове. Ему палец пришивать пришлось.       — Шутка немного вышла из-под контроля.       — Когда заколдовал галстук, и тот его едва не придушил?       — Он вполне смог справиться с такой глупостью. Мы так всю школу делали!       — Когда заколдовал его стакан, и в тот вместо рома добавлялась…       — Ты драматизируешь! Конская моча никак не могла ему навредить!       — Конская моча, Сириус. Тебе что, десять лет?       — Если бы он хотя бы извинился!..       — Регулус — не непорочная девица, а ты — не его мамаша. Угомонись уже.       — Иди на хрен.       Вздыхаю и вылезаю из ванны, чтобы встать под душ в углу комнаты. Закончив, наматываю полотенце на бедра, протираю зеркало над раковиной от конденсата и хмуро гляжу на свое отражение. Ладно, сначала волосы. Пока я покрываю их средством, изобретенным моим… то есть дедом Гарри, Сириус выбирается из-под душа и пристраивается рядом.       — Я брился утром. Мистер сиятельный зад переживет, если я не стану бриться сейчас? — Он задумчиво скребет свою щеку, подняв брови к потолку. Я фыркаю. — Что?       — Плевать он хотел, даже если ты перестанешь бриться вовсе.       — Если перестану, то он просто больше не будет меня куда-либо звать. Это мой план на крайний случай. А ты что это делаешь? — Он прослеживает взглядом за моей рукой, втирающей крем в кожу лица.       — Ухаживаю за собой.       — Это такие гейские штучки?       — Ага, — киваю я, понимая, что что-то объяснять — только сильнее его убеждать в этой мысли.       — Я постоянно забываю, что ты был женщиной, — вздыхает он.       — Каким, интересно, образом? Раньше и дня без шутки об этом прожить не мог.       — Шутил так много, что и сама история начала казаться шуткой. Все, я пошел, — машет он рукой и выходит из ванной.       Я пялюсь на свое отражение и вздыхаю. Ладно. Ладно же. Этот вечер должен пройти хорошо.       

***

      Поднявшись в долину, я ненадолго замираю, с изумлением глядя на местные перемены. Навес и стол увеличились раз в пять, а людей вокруг куда больше, чем я ожидал. С тревогой нахожу взглядом Джонни: она о чем-то разговаривает с… Это кто?       Несколько секунд пялюсь с подозрением на неизвестную с длинными каштановыми волосами, но потом плюю и направляюсь к столу, на который гости складывают подарки. Пристраиваю свой на свободное место и несколько раз вздыхаю, прежде чем обернуться ко всем остальным.       Я хочу просто подойти к Люциусу и поздравить его, но по дороге начинается какой-то пиздец.       — Повелитель, — картинно склоняет голову Беллатрикс с самым надменным выражением лица.       Я в немом изумлении слегка приподнимаю брови, пошире улыбаясь, и решаю не акцентировать на этом внимание, но не успеваю сделать и десяток шагов, как в похожей позе застывает Барти:       — Повелитель.       Улыбка слегка киснет, но я не унываю и иду дальше.       — Повелитель. — Снейп хотя бы спину держит прямо.       Хмурюсь.       — Это что, блядь, за новости? — тихо шиплю я ему, но он упорно не поднимает взгляд, лишь легонько дергает головой. Пиздуйте, мол, дальше.       Вздыхаю, сверля его гневным взглядом, и пиздую дальше. Та самая шатенка и мужчина, стоящий рядом с ней, склоняют головы, когда я подхожу ближе.       — Повелитель.       У меня дергается глаз. Не знаю, зачем это все, но люди вокруг явно встревожены происходящим.       — Лорд и леди Гринграсс, — представляет их незнакомец, и мои брови взлетают к небу.       Не знаю, кто и как это устроил, но это значит, что едва ли не половина Отдела Тайн теперь наша.       — Счастлив познакомиться, — киваю я, но не задерживаюсь и продолжаю путь, намереваясь выпороть именинника.       Замечаю Римуса. Пришел все-таки, слава богам. Он молча чуть склоняет голову, когда я прохожу мимо, и мое настроение окончательно падает. Немного дальше напарываюсь на Долохова, принявшего точно такую же позу, сверкая косой улыбкой. На растерянных Лонгботтомов, которые повторяют за всеми с тревогой на лицах.       Наконец вижу божество, старательно давя в себе приступ праведного гнева, и едва не спотыкаюсь. Слева от него стоит поникший Драко рядом с совсем молоденькой, широко улыбающейся девчонкой. Она, кажется, учится в Хогвартсе на год или два младше меня. Это… Гринграсс? Люциус купил их лояльность браком? Впрочем, это меня не касается. С ритма ходьбы меня сбивают Нарцисса и Абраксас, стоящие по правую руку от него.       Я очень стараюсь держать лицо, но это не моя сильная сторона. Подхожу к ним, улыбаясь как можно шире.       — Мистер Малфой.       — Повелитель, — склоняет голову он.       Его жена и отец ему вторят.       У меня снова дергается глаз.       Мне очень — очень! — хочется просто уйти отсюда, но я подавляю этот порыв на корню. Пару раз вздохнув, подхожу еще поближе и тихо спрашиваю:       — Что за хуйня здесь происходит?       — Переворот, — лучезарно улыбается Люциус.       — Переворот, — киваю я, стискивая зубы до кругов перед глазами. — А вы участвуете, что ли? — поворачиваю я голову к его семье.       Они меня полностью игнорируют, только Нарцисса чуть плотнее сжимает губы.       — Давайте сядем за стол, — торопливо предлагает Люциус и сразу устремляется туда, так что мне не удается возразить, не привлекая к этому внимания. Несколько секунд я мнусь в нерешительности, снова порываясь уйти, но беру себя в руки.       Божество явно намеревается сесть не во главе стола. У меня сердце пускается вскачь, и я примораживаю его к месту, чтобы успеть обогнуть и встать возле стула по правую руку от торца, обозначая свои намерения. Что за цирк он здесь устроил? Все идет не по плану. Это должен был быть спокойный радостный праздник, а не… вот это.       Он стоит, я стою.       Ждет, что я сяду первым. Мои глаза закатываются так далеко, что на мгновение я теряю из вида вообще все вокруг, но после все же опускаюсь на стул, и все вокруг тоже садятся.       Несколько секунд проходят в тишине, и я раздраженно цыкаю. Ой, да пошел в задницу. Весело ему? Ну и отлично!       Наливаю себе добрую порцию джина, хотя вообще не планировал пить, и поднимаю бокал. Вспоминаю, что сегодня за день, и заталкиваю свое негодование поглубже. Мышцы расслабляются, я широко улыбаюсь и восклицаю:       — С днем рождения, мистер Малфой!       Народ оживляется, даже дышать становится легче, так что я немного отпиваю и откидываюсь на спинку стула, чтобы все же посмотреть, кого сюда еще принесло. Люди сбрасывают оцепенение и принимаются за поздравления.       Толпа. Конечно, на приемах в поместье гостей бывало куда больше, но я ни разу не бывал там в разгар праздника. В этом году второе сентября выпало на субботу, а поезд в Хогвартс отбывает в воскресенье, поэтому вот он я, участвую в гуляниях. Завтра снова в школу, но сегодня можно расслабиться. Главное, не надраться.       Много знакомых лиц. Кое-кого я видел только на льдине и не был представлен лично. Наши тоже все здесь. Совсем все. Лонгботтомы. Тонксы. Лавгуд. Старшие братья Уизли. Скамандеры. Даже Джимми.       Надеюсь, в этот раз обойдемся без драк, а то голова уже начинает болеть сильнее. В стремлении переключиться на что-то привычное перевожу взгляд на Абраксаса, сидящего напротив. Он мрачен и неразговорчив, но меня уже откровенно заебало пытаться разобраться в их конфликте, так что я больше не лезу.       Люциус сейчас хотя бы одет прилично. Насколько это возможно при такой погоде. Тонкие светлые брюки, невесомая рубашка с коротким рукавом. Ни тебе мантии, ни шейного платка, ни трости. Здесь он совсем не такой, как я привык, и это словно делает его другим человеком. Непривычная одежда, непривычные прически. Смотришь и не понимаешь, провокация ли это, или ты слишком много о себе думаешь, и это просто лезет наружу его блядская натура. Но серьезно, почему он вечно полуголый?       Ему сегодня исполнился сорок один год, но при всем желании ему столько не дашь. Раньше хотя бы стиль выдавал возраст, а теперь и это не помогает. Молодой и прекрасный. Немного измученный: уголки губ словно сильнее опущены вниз, под глазами залегли тени. Я, возможно, извращенец, но таким он кажется мне даже красивее.       Справа от меня сидит Геллерт, на которого многие кидают любопытные взгляды. Лучше вам не знать, честное слово.       Я чуть наклоняюсь к нему, когда он подносит бокал к губам, и говорю как можно более равнодушно:       — Мистер Гриндевальд, я слышал, что построить успели не все цитадели.       Он на мгновение замирает, потом все же делает небольшой глоток воды, а после отвечает:       — Лишь шесть. Такое пустое число, нет ничего красивого в шестерке. Соты! Было бы пять — и то бы лучше. Пять пальцев — и только.       — Не только. Пять стихий, пять цветов, пять вкусов.       — Восточная бессмыслица. Четыре вкуса! Четыре стихии! Три цвета!       — Пентаграмма.       — Ты сам-то хоть раз использовал пентаграмму, мальчик?       — Тогда и про гексаграмму можно не говорить, — вздыхаю я, мысленно хороня бесполезную шестерку и сомнительную пятерку. Я использовал пентаграммы для перемещений, но какой смысл с ним спорить?       — Вот семь — неплохое число, но достроить не успели, не пересекли половину. Пекарская дюжина — тоже сильное число.       Тринадцать цитаделей должно было быть, значит. Боги, и что с этим делать? Должен ли я что-то вообще с этим делать? А вдруг и правда война? Что тогда?       Истребить всех магглов в Европе? Это даже не смешно. Уничтожить цитадели? Вообще неизвестно, чем это может кончиться. Да и… это ведь отличный козырь. Рычаг возможного давления. Значит, следует достроить цитадели?       В голове начинают вспыхивать кадры из возможных сценариев развития событий, и мозги закипают. Почему их до сих пор не уничтожили? Планируют все же использовать как-то? А может, кто-то другой уже давно закончил стройку? Значит, они в ведении Международной конфедерации. И что же они об этом думают?       А президент — Альбус. Как интересно.       В чем была его цель?       Снова смотрю на Геллерта и аккуратно говорю:       — Забрал палочку, забрал цитадели.       — Есть такие люди, мальчик. Уникальные. Их можно либо любить, либо ненавидеть, потому что их свет напоминает тебе о том, кем тебе никогда не стать. Я не в силах понять до сих пор, правда ли все это. Эта его вера в любовь, это его раскаяние. Он заточил меня в тюрьму. Оставил там одного. Это его любовь? Или любовь к посторонним для него важнее?       Я выпадаю из реальности, чувствуя, как постепенно немеют конечности.       Поступил бы я так с Томом?       Боги. Не знаю. Я не знаю. Смог бы я?       Или вопрос задан неверно. Что он должен сделать, чтобы заставить меня? Захватить Европу? Убить сотни? Тысячи? Построить собственные цитадели? Это мое будущее? Я стану Альбусом?       Нет. Нет, я ведь рядом. Я не дам Тому сделать что-то такое…       Ты не рядом, Гарри. Ты устроил переворот в рядах его последователей.       Это не я!       Ох, прости. И правда, ты здесь совершенно ни при чем. И каким невероятным образом вышло, что у него снова появился хоркрукс?       Блядь, и зачем я только заговорил об этом? Почему я не могу ни на что решиться?       Потому что неясно, что с твоим желанием. Ты должен собраться.       Спасибо, блядь, большое за подсказку.       Хочешь сделать равных из неравных, хочешь сделать из психопата примерного гражданина. Хочешь, чтобы сивилла была простым человеком, хочешь, чтобы Пожиратели сделали из острова уютное гнездышко. Ты не в себе, если действительно считаешь, что хоть что-то из этого реально.       Я едва не подскакиваю, почувствовав осторожное прикосновение к запястью вцепившейся в ткань брюк руки. Перевожу взгляд на божество: он смотрит вопросительно, и я мотаю головой, вытряхивая из нее все лишнее. Не время сейчас обо всем этом думать.       Внезапно вспоминаются его слова о том, что никто не станет звать Темным Лордом своего друга. Разве что в качестве шутки.       Ну а Повелителем, Люциус? Стал бы ты звать друга Повелителем?       — Все умрут, если воспользоваться цитаделями.       — Не все. Лишь те, у кого нет ДУШИ, — со всей иронией выделяет Геллерт последнее слово.       — Магия есть во всех.       — И во всех она одинакова?       — Не одинакова, но есть.       — Что есть душа, если об этом всерьез задуматься? Считаешь, есть что-то еще? Нечто неведомое всем? Что-то необъяснимое? Высшее? Эфемерное? Наш мир прост в своей сути, хоть мы пока не все понимаем. Душу придумали магглы, для нас всегда была лишь магия.       — Интересно. Вряд ли мы другой вид, но если мы произошли от магглов, то выходит, душа — результат эволюции.       — Эволюция магии, — вдохновенно кивает Геллерт. — Мы — следующая ступень, более совершенная.       В этом есть смысл. Да, очень похоже на то, но кое-что не складывается. Где же промежуточные ступени между ними и нами? Они ведь должны быть. Не мог же произойти такой скачок внезапно. Скорее похоже на что-то искусственное, но как нечто подобное возможно?       Я лениво размышляю об этом, отстраненно наблюдая за постепенным всеобщим расслаблением. В нашем углу все молчат, обстановка просто до ужаса неуютная. Зато чуть в стороне Сириус под строгим взглядом Джонни стремительно заливает в себя ром, призывая всех вокруг делать то же самое.       Кое-кто смотрит на него с неодобрением, но большинство, похоже, вполне довольно происходящим. Думают, что им будет легко манипулировать? Я бы не слишком на это рассчитывал, с ним никогда нельзя угадать, что он выкинет следующим. Но разубеждать их я не стану, раз их все устраивает.       За Геллертом сидят Барти с Регулусом. Крауч что-то начинает втолковывать Гриндевальду, и я ненадолго прислушиваюсь.       — … как фенечки!       — Фенечки?       — Вот представь, что тебе нужно расплести что-то такое, — сует Барти собеседнику под нос свое запястье, на котором болтается несколько плетеных браслетов.       Я с трудом подавляю подступающий хохот. Фенечки.       Гляжу вверх, в сторону накрывающего весь остров купола, и все-таки тихонько смеюсь. Плетение заклятий все же несколько сложнее плетения чего бы то ни было материального. Если вдумываться в процесс хоть немного, мозги сразу замыкает. Колдовство — действие интуитивное.       Если я пытаюсь даже немного сконцентрироваться на собственных действиях, то у меня ничего не получается, потому что строение любых чар слишком сложное. Иногда я пытаюсь оценить, сколько чего использую и как именно плету, но успеваю отследить совсем немногое, потому что концентрация на желаемом результате сразу теряется, а без нее никакая магия не получится, это я уяснил в самый первый день. Проще наблюдать за колдовством окружающих. Впрочем, мои способности все же позволяют мне хотя бы делать заклинания аккуратнее.       Народ надирается. Правее нас разгорается какой-то спор. Прислушавшись, понимаю, что снова обсуждают Бродского.       — Любовь! Оно о любви! — кричит Барти, широко улыбаясь и размахивая коктейльным бокалом.       — Оно о трудолюбии, — хмурится Снейп.       — Он писал его под чем-то, — грохает ладонью по столу Сириус.       — Оно о долге, — встревает Джонни.       — Вы все правы, — присоединяется Римус. — Оно о сублимации. Просто каждый понимает его…       — О, давайте послушаем, что скажет нам Лунатик!       Боги, крестный никак не угомонится. Люпин утыкается взглядом в свой бокал с ромом.       — Уймись, сосунок! — восклицает Августа. — Что он тебе сделал? Трахнул твою женушку?       — Я бы попросила… — возмущается Джонни.       — Разберись со своей амбивалентностью, братец, — фыркает Регулус.       — Ты бы помолчал.       — С какой такой внезапной стати?       Да ну блядь. Это когда-нибудь кончится?       — Не лезьте не в свое дело!       — Я считала, у вас здесь так принято.       — Ребятки, давайте не будем ссориться…       — Занятные у тебя здесь персонажи собрались, мальчик.       Я ловлю грозный вопросительный взгляд Римуса и неопределенно повожу плечом. Не убей, мол. Киваю в сторону пляжа, чтобы они перенесли свои разборки подальше от глаз. Люпин поднимается со своего места, залпом допивает порцию рома и манит Сириуса ладонью, уходя в сторону леса. Все за столом наблюдают, как крестный отправляется следом нетвердой походкой.       Он явно перебрал. Да еще все эти люди, перед которыми не хочется открыто демонстрировать собственный страх перед лучшим другом. Иначе он бы не пошел. У него просто нет шансов, каким бы образом они ни подрались. Кидаю взгляд на небо и вздыхаю: до полнолуния где-то неделя. Сириусу пиздец.       — Помянем, — тихо говорит Люциус, и я с весельем перевожу на него взгляд.       — Может, теперь это наконец кончится.       — Любопытно чем.       — Ставлю на пару сломанных ребер.       — Ставлю на синяк. Может, два. И лет пять виноватых взглядов.       — Кажется, я проиграл, — сокрушаюсь я.       — Еще неизвестно. Вдруг случится чудо.       — А чудом Вы называете пару сломанных ребер, верно я понимаю?       — Именно. Вдруг еще что-нибудь добавится? Порез? Сотрясение? Ожог?       — Я бы не ставил на ожоги. Римусу прекрасно известно, что Сириус боится огня.       — Кажется, уже не так и сильно боится. К тому же, — склоняется он ближе ко мне, — в этом весь смысл, верно? Он ЗНАЕТ.       — Считаете, он может опуститься до такого?       — Вдруг все же случится чудо…       — О, Вы так кровожадны, — смеюсь я.       — Вы уже чувствуете запах паленой шерсти?       — Это никак не подскажет, кто побеждает.       — И без того ясно. Но паленая шерсть — вероятность ожогов.       Я смеюсь, а потом вдруг понимаю, что мы как-то слишком близко друг к другу, и откидываюсь на спинку стула. Люциусу, впрочем, по барабану, он остается сидеть как сидел.       Хочу уже придвинуться обратно, но ловлю какой-то пустой взгляд Нарциссы на своем лице и совершенно теряюсь. Почему она так смотрит? Останусь все же на расстоянии.       Из леса доносится звук взрыва и ругань, над кронами поднимается дым. Регулус прячет лицо в ладонях, Барти хохочет.       — Он же покалечится, — с тревогой говорит Джонни. — Нужно их остановить.       — Им следовало подраться еще пару лет назад, — отмахивается Люциус.       — Скорее, пару десятков лет, — возражает Регулус.       — Тогда победил бы крестный, — вмешиваюсь я.       — Ничего, детка, я его мигом подлатаю, — машет рюмкой Августа, расплескивая половину какого-то пойла по столу. — Не ссы.       Абраксас фыркает, и Нарцисса кидает на него предостерегающий взгляд.       — Даже я его мигом подлатаю, — влезает Кьяра. — Отец ничего страшного с ним не сделает.       — Экстренная аптечка прямо здесь, — говорит Снейп.       — И больничка за углом, — кивает Барти.       Фоукс на моей голове свистит о том, что все распизделись и нужно выклевать им глаза. Я ржу.       — Только не воспламеняйся снова. Выйдет много трупов.       — И самые ценные — прямо в эпицентре, — замечает божество.       «И самые красивые», — едва не срывается с моих губ. Я бы сказал, если бы не наличие полного комплекта Малфоев прямо напротив меня. Насколько глупо спрашивать, зачем они приперлись? Это ведь семья, нет ничего удивительного в их присутствии. Просто оно убивает мое настроение.       Ладно, пока никто не дерется, можно и расслабиться. Хотя стоп, кое-кто все-таки дерется. Снова смотрю в сторону леса, из которого доносятся странные стрекочущие звуки, и вздыхаю. Большие мальчики, разберутся, в самом деле.       Плюю на все и наливаю себе еще, чтобы как-то пережить этот праздник. Может, попросить Геллерта с кем-нибудь поменяться? С Джонни, например. Или с Барти. Да хоть с кем, эта рыбина меня нервирует. Он странный, но куда нормальнее, чем можно было ожидать. Словесный понос понемногу отступает, и пускай он продолжает ходить с тростью, его здоровье изрядно улучшилось.       Он ни разу не просил палочку, но я не знаю почему. Кое-что он прекрасно может наколдовать и без нее, так что для каких-то бытовых вопросов она ему не нужна. Означает ли происходящее, что он действительно не хочет больше завоевывать мир? Или же он просто усыпляет всеобщую бдительность? Завоевывает доверие вместо мира?       Пока я заливаю в себя очередной бокал, размышляя о странностях Темных Лордов, люди организовывают танцы. Участвует, впрочем, мало кто.       — Потанцуем? — тихо и неуверенно спрашивает вдруг Нарцисса.       — Конечно. — Люциус плавно поднимается на ноги и подает ей руку.       Я недоверчиво наблюдаю за этой хуйней. Что здесь происходит? Она что, тройничок хочет организовать? В этом их трагедия? Захотела себе обоих, но Люциусу это не понравилось? Да что за пиздец?       Бросаю косой взгляд на Абраксаса, но по его лицу, конечно же, ничего понять нельзя. Смотрю на танцующих и давлю в себе неуместный приступ ревности. Получается скверно.       Да я совсем охренел. Ревную Люциуса? К жене? Серьезно?       Наблюдаю, как он прижимает ее чуть ближе. Так нежно, почти трепетно. В голове словно лопается маленький пузырь. А в руке лопается бокал. Нужно подышать носиком. Какого хрена?       Руки целы, но все в «Дерби». И рубашка, и брюки. Разве не прекрасный повод уйти?       — Да не трясись ты так, мальчик. Он все равно никого, кроме тебя, не видит.       — Простите?       Перевожу взгляд на Геллерта, разглядывающего ягоду винограда в своей ладони с каким-то невероятно одухотворенным выражением лица. Я уже хочу переформулировать, спохватившись, что он не реагирует на вопросы, но он внезапно отвечает:       — Я очень любил виноградный сок. А ты?       — Он неплох.       — Раньше я любил и его, и вино. И конфеты с виноградным вкусом, и изюм. — Он зажимает ягоду между двумя пальцами и поднимает руку так, что теперь я могу посмотреть сквозь виноградину на одну из множества ламп под навесом. — Но годы шли, вкус становился все более пресным. Словно фальшивым. Неправильным. И вот — мне уже не нравится ни сок, ни вино, ни конфеты, ни изюм. Десятилетия без них не исправили положение: все они на вкус гадкие. Но… — Он забрасывает ягоду себе в рот, раскусывает ее и жмурится. — Виноград! Понимаешь?       Моргаю.       — Ни хрена я не понимаю, мистер Гриндевальд. Это я виноград? В каком смысле?       Он медленно жует свою ягоду, рассматривая меня с отсутствующим выражением лица чуть не полную минуту.       — А ты не слишком умен, да?       — Не мне судить, — пожимаю плечами я.       — Все они такие жадные. Люди. И я был жадным. И ты жаден. И твой юноша. И этот мальчик тоже, — кивает он на Люциуса. — Ты не дерево и, может, даже не ягода. Возможно, семя? Да, похоже на то.       — И всем нужно лишь это?       — А ты хотел чего-то еще? Романтик, да? Конечно, все хотят это.       — Я не согласен, но если и так, то… наплевать. Это ведь тоже я.       Может, Тому интересна только магия, но не Люциусу. Нет, в это я не верю. Он не стал бы общаться с тем, кто ему неинтересен или неприятен. Будь все дело в силе, не было бы наших посиделок. А Том… Я не знаю, что происходит у него в голове. Иногда кажется, что я ему интересен, а иногда — что ему вообще никто не интересен. Что он видит только цель, а цель эта довольно размыта. Бессмертие, сила, знания, власть. Все это словно просто выбрано им за отсутствием лучших вариантов. Словно он на самом деле не понимает, чего хочет. Может, после разговора в больнице это изменилось? Хоть немного? Может ли он мечтать о счастье? Понимает ли, что это вообще такое?       Что-то настроение снова на дне.       Воровато оглядываюсь по сторонам. Многие напились. Кто-то танцует, кто-то разговаривает, спорит, смеется. Стоит жуткий шум. Ньют с женой собираются уходить, Барти пытается вытащить Регулуса на танцпол, а у того выражение лица становится точь-в-точь как в тот раз, когда они впервые встретились после стольких лет. Только наш конец стола сидит в неуютном молчании: лишь мы с Геллертом пытаемся иногда поддерживать беседу, Абраксас тупо пялится в простр…       Нет, сейчас он пялится прямо на меня. Вопросительно склоняю голову набок.       — Если Вы… — начинает он и запинается, резко захлопывая рот и напрягаясь всем телом.       Хмурюсь. Похоже на действие Непреложного Обета. Тщательно прощупываю его систему, но ничего не нахожу. Он косится в сторону стола, но и это ему не слишком удается. Я смотрю, как на его лбу выступают капли пота. Облизнув губы, он пытается снова:       — Я хотел…       Теперь губу ему приходится прикусить. Подаюсь вперед, чувствуя, как взволнованно бьется в груди сердце, и проверяю все максимально придирчиво. Ничего. Нет на нем никаких Обетов, кроме моего, но происходящее дает мне небольшую надежду, что мы сможем во всем разобраться, что все станет как прежде, что все это со временем покажется просто дурным сном.       — Что это?       Переведя дух, он вновь открывает рот:       — Где-то год назад я сварил одно из самых спорных зелий. Его используют часто, но… — Абраксас хватает ртом воздух и рвано выдыхает.       Таких зелий не существует в природе! За кого он меня принимает?       — Не пойму. Вы сами это с собой сделали?       — Нет. Нет.       Откидываюсь на спинку стула и снова хмурюсь. Ни единого следа магии, никакого постороннего запаха.       — В чем Вы пытаетесь меня убедить? А главное — зачем?       Несколько секунд он тяжело дышит, выпучив свои неестественно светлые прекрасные глаза так сильно, что это выглядит комично.       — Вы должны…       Он захлопывает рот и шипит сквозь зубы, плотно их сомкнув.       — Лорд Малфой, на Вас нет никаких заклятий. Что за пантомима, блядь?       Надежда умирает, толком не оформившись. Я сверлю его злобным взглядом пару секунд и порывисто поднимаюсь на ноги. К счастью, все слишком пьяны, чтобы обратить на это внимание. А кто не пьян — все равно не лезет.       Спуститься вниз незаметно практически невозможно: склон как на ладони с любого ракурса. Добравшись до дома, я зависаю, глядя на него.       Что я здесь делаю? Это не мой дом. Дом, в котором живут Дурсли, тоже не мой. И Хогвартс мне не дом. И… Что-то я расклеиваюсь.       Останавливаюсь и достаю из влажного кармана брюк пропитавшуюся «Дерби» пачку сигарет. Магия. Магией многое можно исправить. Например, высушить все, что я облил. Сигарета все равно пахнет джином, но теперь ее хотя бы можно выкурить.       Покурив, я немного успокаиваюсь. Может… Может, и правда поставить здесь дом? Пока что трансфигурированный, но позже можно и нормальный. Почему бы не прямо сейчас? Давно нужно было это сделать. У меня миллион идей, и я не представляю, что получится в результате, но в этом очередная прелесть магии: можно ошибаться при постройке сколько угодно.       Но где?       Снова прикуриваю и пялюсь в небо, размышляя. Душа лежит только к одному месту. Оно идеально подходит. Хотелось бы, может, лес побольше возле ручья, да и сам ручей пошире, но все это можно исправить. Да, то что нужно. Киваю сам себе и аппарирую.       Вон там? Возле того дерева? Или, может, прямо здесь, у ручья? Или же справа, у обрыва?..       — Хозяин?       — Привет, Мораг.       — Зачем хозяин здесь?       — Хочу построить дом.       — Мораг рада, Мораг будет охранять гнездо Хозяина.       — Само собой, — киваю я и перевожу внимание на уютное место среди деревьев.       Подвисаю на несколько минут, но после мотаю головой. Нужно просто начать, а там разберусь. Создать дом за один подход? Не крошечный, а нормальный, да еще и в одиночку. Не надорвусь ли? А если и надорвусь, то что?       Как что? Каждый чертов раз, как ты выдыхаешься, случается какая-то хуйня.       И то верно. Что же мне использовать? Землю? Или, может, камень утеса? С камнями мне тяжеловато работать. С землей тоже не слишком-то просто, но легче. Впрочем, трансфигурация проще, чем прямое воздействие, так что я справлюсь. Кстати, любопытно, сколько теперь будет держаться моя вдумчиво сделанная трансфигурация. Может, продержится дольше недели?       Фоукс на моей голове свистит о том, что я слишком много думаю.       — Так и есть, Пернатый. Что ж, давай просто сделаем это.       На юге что-то грохает. Вздыхаю. Надеюсь, они там друг друга не поубивают, ну а у меня здесь есть дело, так что я закрываю глаза и сосредотачиваюсь.       Дом не будет большим, в таких мне неуютно, но и маленьким тоже, это мне не по статусу. Не знаю уж, что у меня теперь за статус. Новый Темный Лорд? Предводитель бывших Пожирателей Смерти? Обдумаю это позже.       Нужно снять с этих идиотов Метки. И с тех несчастных, что им подчиняются.       Не сейчас! Сосредоточься!       Да, верно.       Дерево? Камень! Несколько комнат. Спальня, конечно же. Ванная, кухня. Делать ли столовую? Да, чтобы собирать там народ. Еще кабинет. Гостевая спальня. Ну две. Ладно, три. Гостиная, так уж и быть. Поделить все на два этажа. Этого достаточно? О! Сделаю Пернатому отдельную комнату! Он будет в восторге, хоть и продолжит спать со мной. Еще по ванной к комнатам. И ванную на первый этаж на всякий случай, и… Это уже перебор? Или нормально?       Да какой перебор? Если вспомнить поместье Люциуса, то это он мой Повелитель, а не наоборот. Но больше в голову ничего не приходит. Можно добавить лабораторию. Хоть в трансфигурированной ничего и не сваришь, я использую этот дом как план для настоящего. Но что придумать еще? Ну не зал же для фехтования, любой идиот поймет, что это насмешка. Но ведь можно сделать просто тренажерный зал! Или перенести это на третий этаж? Так, нет, это уже слишком, я же там рехнусь.       Так… Цвета. Срань господня, а обязательно выбирать цвета для каждой комнаты? Можно все сделать одинаковыми? Но что выбрать? Только не черный, в остальном мне наплевать. Хотя стоп, не наплевать. Зеленый. Да, я люблю зеленый. Если стены будут зеленые, все люди тоже будут казаться зеленоватыми? Тогда зеленые полы. Ну а стены какие? Может, просто оставить серый камень и не заморачиваться? Всегда можно переделать, магия же!       Побольше окон, широких и высоких. И двери все широкие. Никаких занавесок, только тюль. А теперь мебель? Ну… пока что мне нужна кровать. Можно еще шкаф, чтобы сложить в него вещи, не дело в собственном доме складывать одежду в почтальонку. Чтоб его, надо же воду подвести. Трубы! Надеюсь, я делаю все правильно. Где там наш акведук? Теперь небольшой септик в стороне. Ох, а электричество сюда не протянули, нужно будет это сделать.       Как долго я уже здесь? Наверное, хватит на сегодня, а то я весь вспотел уже, летая туда-сюда, чтобы рассмотреть результаты под разными углами, да и устал колдовать. Блядь, ну и хреновина у меня получилась! До чего же он здоровый! Стоит ли что-нибудь убрать? Может, и стоит, но точно не сегодня, сейчас я хочу только помыться и лечь спать. На этом острове, если не мыться хотя бы дважды в сутки, становится как минимум некомфортно, а после нагрузок — нестерпимо. Ох, чтоб его, надо тогда еще и ванную оформить по минимуму.       Но теперь точно все.       — Пернатый, хочешь окунуться еще разок? — спрашиваю я, залезая в ванну, но не получаю ответа — птица спит, налопавшись всякого со стола.       Ну вот. Теперь я ничем не занят, и это проблема: я начинаю думать еще больше, а мне совершенно не хочется строить предположения, что там происходит у Малфоев, что теперь думают Лонгботтомы и что будет, когда Том узнает о произошедшем.       Может, он ошибся? Как он понял, что я природный менталист? Каким образом это сочетается с полной неспособностью контролировать собственные мысли?       Нет, так не пойдет. Ванна не подходит. Душ — и спать с легким снотворным.       Когда из лейки на нас обрушивается слишком сильный поток ледяной воды, Фоукс орет. Я ору тоже.       — Да не знаю я! Ошибся где-то! Чтоб его! Не ори так!       Пару раз получаю клювом по темени.       — Наглое пернатое создание, совсем страх потерял? Выпорю!       Длинный писк.       — О, конечно, как это удобно. Ты такой маленький и беззащитный, тебя нельзя трогать. Попизди мне тут еще, и я выжгу все фиговые рощи на планете!       Эта угроза всегда срабатывает.       Приходится еще немного поколдовать, чтобы нормально принять душ. Закончив, я прохожу в комнату и зависаю. Кровать и шкаф — и больше ничего. Неуютно до тянущего ощущения в груди. Но… я ведь никуда не тороплюсь, верно? Так почему бы не добавить что-нибудь хотя бы сюда? Стол, стул. Камин… Для него приходится переделать крышу. На кой хрен он здесь — хороший вопрос, но жить без камина я уже просто не могу.       Кофейный столик и диван перед огнем. Нужны ли кресла? Ну может, пара. Что еще люди ставят в спальнях, когда комнат и без того полно? Комод. Комоды есть почти у всех. Прикроватные тумбы. Трюмо? Зачем оно мне? Хватит и простого зеркала.       Зеркало…       Я пробую раз, другой — получается хрень. Со стеклом я не работал ни разу… Ах, нет, один раз был — тогда я переделывал очки Гарри. Тоже вышло не сразу. Я пробую вновь и вновь, пытаясь сделать поверхность ровной, — получается все лучше, но каждый раз хоть немного, да криво.       Фоукс пронзительно пищит на моей голове.       — Ты прав, конечно, но мне хочется просто… Просто сделать нормально!       Недовольный писк.       — Да, я тоже… Погоди. Я разве не ел на празднике? Ты не помнишь? Вот же…       Да, я не поел. Так, ну… ладно, Дезиллюминационные Чары — и никто не увидит почти голого меня в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер.       — Посидишь пару минут тихо или мне оставить тебя здесь?       Возмущенный писк.       Вздыхаю и переношусь обратно в долину. Удивительно, но народ еще не разошелся, хотя людей явно поубавилось. Играет музыка, все веселятся. Августа оттанцовывает нечто странное, приковывая к себе все мое внимание, а Алиса с Фрэнком пытаются ее угомонить. Уизли и Долохов зажигают вместе с ней. Регулус стоит истуканом, прикрыв лицо ладонью, а Барти увивается вокруг него.       Римус сидит целехонький и ко всему словно безразличный, а Сириус навалился на стол и, похоже, спит. Джонни здесь нет, она наверняка уже давно дома.       Нарциссу с Абраксасом я не вижу, Геллерт тоже куда-то подевался, зато Люциус продолжает сидеть во главе стола с мрачным видом, снова заливая в себя нечто оранжевое. Я вздрагиваю: вкус апельсина ему очень идет.       Подхожу к нему и замираю, разглядывая прекрасное лицо. Смотрю с минуту, как он тупо пялится в пространство, потягивая свой коктейль, а потом Фоукс снова клюет мою голову, я чертыхаюсь и набираю себе еды из того, до чего могу дотянуться. Хватаю свои бутылки и аппарирую обратно.       Теперь уже и спать совсем не хочется, так что я разжигаю камин, устраиваюсь перед ним на полу, прислонившись спиной к дивану и скрестив ноги, и раскладываю вокруг свою добычу.       — Пернатый, колбаску?       Утвердительный писк.       Пока он такой маленький, просто подбрасывать ему еду нет смысла, приходится либо левитировать, либо засовывать в клюв. Можно просто снять его с головы и поставить перед ним тарелку, но я слишком привык к тому, как его тельце прогревает мой мозг, это уютно, а растет он очень быстро, так что я просто наслаждаюсь его теплом, пока могу.       Мы тихо сидим, поглощая еду, мои мысли лениво блуждают по разным темам. Пялюсь на камин и понемногу что-то в нем меняю. В результате портал получается в форме феникса, обнимающего топку своими крыльями. Я доволен, Пернатый тоже.       — Ты когда-нибудь встречал других фениксов?       Отрицательный писк.       — Откуда же ты взялся? Ты помнишь?       Возбужденный писк длится пару минут.       — Ты родился в озере? Ничего не понял.       Короткий писк.       — Да, да, я невероятно тупой. Ты говоришь, не мог дышать? Ты утонул?       Он снова пытается объяснить, на этот раз намного дольше и подробнее.       — Магия, — резюмирую я, он вздыхает и снова долбит меня по темени. — Ну извини. Чего? Ты съел что-то?       Короткий раздраженный писк.       — Цветок? Ты снова отравился? Когда ты только успел? Ай! Прекрати! Ну почему нельзя спокойно поговорить? Пернатый, выпорю! Чтоб тебя! Больше никаких колбасок!       Угроза с колбасками тоже всегда срабатывает. Перемещаю птицу на диван и ставлю возле него тарелку с карпаччо, а сам вытягиваю ноги и смешиваю себе джин с тоником. Потираю голову и шиплю.       — Откуда в тебе столько силы? Ты же такой мелкий.       Возмущенный писк.       — Вот не надо, не такой уж я и мелкий. Да и расту еще.       Длинный экспрессивный писк.       — А вот сейчас и посмотрим! Гляди, что у меня есть.       Я выуживаю из почтальонки флакон со Старящим зельем и демонстративно им помахиваю. Да, планы у меня на него были немного иные, но почему бы просто не сделать, раз захотелось?       — Знаешь, а ведь близнецы Уизли в прошлом году сварили такое. А потом еще и выпили. И продали другим детям. Либо у них талант, либо им невероятно повезло. Ну да, не отравились бы, но рабочее зелье требует большой точности. Потратились бы впустую. Хотя я сомневаюсь, что они купили ингредиенты. — Я прикуриваю и оценивающе разглядываю флакон. — Как думаешь… три капли? Восемь… Двадцать четыре месяца. В самый раз.       Откручиваю пробку, аккуратно капаю на язык трижды и замираю в ожидании изменений. Это, конечно, не Оборотное зелье, но все равно неприятно. Опускаю взгляд на руки и разглядываю их со всех сторон, а после оборачиваюсь к птице.       — Ну как? — хрипло спрашиваю я.       То есть еще более хрипло, чем обычно. Зелье ориентируется на образ жизни за последний год или около того, хотя точно никто не знает. Так что это — голос моей беспробудно курящей версии через пару лет.       Короткий писк.       — «Одна хуйня»? Это как еще понимать?       Поспешно поднимаюсь на ноги. Немного штормит — значит, я все же подрос. Впрочем, пару раз пошатнувшись по пути к зеркалу, я восстанавливаю равновесие — значит, подрос не сильно. Полотенце немного давит на бедра, так что я снимаю его и смотрю на себя во всей красе.       О боги. Я же ни разу не стригся за последние… года два? Это уже перебор. А если я обрежу волосы сейчас, то, когда все вернется к обычному состоянию, они станут как были? Или нет? Ходить вот так шесть часов? А впрочем, ночь же, я спать буду, какая кому разница?       А в остальном… взрослее. Пропорции совсем другие, лицо старше. Вполне симпатичный. Хрупкий, но уже не выгляжу так, словно меня может любым ветром унести, не зря же я так убиваюсь над едой и упражнениями. Наглядный результат отлично мотивирует продолжать.       Я пялюсь. Пялюсь… Пялюсь, медленно переваривая в своей голове изначальный план.       — Как думаешь, Пернатый, может, крестный прав?       Вопросительный писк, бульканье, а после звук, с которым кошка сплевывает комок шерсти.       — Ты снова подавился? — оборачиваюсь я к нему, но он уже в порядке. — Я о том, чтобы… Посидишь без меня эту ночь? Я принесу твое гнездо и положу внутрь все необходимое.       Согласный, но немного обиженный свист.       — Хочу воспользоваться ситуацией, не дуйся.       Птица обреченно пищит, я вздыхаю и принимаюсь за дело. Притаскиваю гнездо и засовываю в него еду и воду. Теперь нужно одеться. Единственный человек, чья одежда может мне подойти, — это Регулус, а у меня на самом дне почтальонки с незапамятных времен болтаются какие-то его вещи.       Зарываюсь внутрь сумки чуть не целиком и вытаскиваю наружу найденное. Ну конечно. Это же Регулус. Мантии точно не подойдут, а в остальном и выбирать не из чего. Здесь только черные брюки и белые рубашки по паре штук. Футболки он не признает в принципе. Можно взять у Сириуса, но они будут мешком висеть.       Ладно. Ладно же. Да, непривычно, но не в первый же раз, так что я вздыхаю и влезаю в то, что нашел. Теперь ставшая уже привычной прическа. Что ж, отлично. Еще нужно взять кое-что с собой. Боги, что я делаю?       Замираю, вновь глядя на себя в зеркало. Внутри клокочет возбуждение и нетерпение, смешанные с ощущением неправильности задуманного.       И вот я стою, сжимая в одной руке тюбик со смазкой, а в другой — пару упаковок презервативов, и смотрю на свое отражение. «Вид лихой и придурковатый». Именно так. Вплетаю пальцы в собственные волосы и пару раз дергаю. Опыт говорит мне, что никуда идти не нужно. Совсем не нужно. Стоит просто лечь спать. Завтра поутру я себя похвалю. Но так хочется просто отправиться в какое-нибудь место, где я никого не знаю и никто не знает меня, и подцепить кого-нибудь. Приятного и в возрасте, подходящем для соблюдения баланса между ощущением, что меня трахает педофил, и чувством, что педофил здесь я.       Просто ничего не значащая… ночь? Едва ли. Пара часов? Или пара минут. А после уйти и никогда больше не встречать этого человека. Очень многие так не просто делают, а живут. Так что же мне мешает? Даже Том. Даже Том делает нечто вроде этого.       Я достаточно силен, чтобы защитить себя, в случае если наткнусь на кого-то агрессивного. Сириус кажется многим идиотом, я и сам частенько так о нем думаю, но он прожил достаточно непростых лет, чтобы доверять его суждениям в некоторых вопросах. Не только разум влияет на тело, но и наоборот. Так ведь? Мне должно стать легче.       Если прямо сейчас, сию же минуту, меня ничто не остановит, то я пойду.       Хочется посчитать до ста или тысячи. Или десяти тысяч. Лишь бы что-нибудь произошло. Хотя бы до десяти. Я посчитаю до десяти.       Пока я считаю, внутри все начинает переворачиваться от волнения. Нет, это почти паника. Дыхание учащается, ладони потеют, а я все смотрю на отражение.       Что со мной такое? Это ведь так просто. Просто пойти в бар или клуб, подмигнуть какому-нибудь красавчику — и дело в шляпе. Ну подмигнуть нескольким, пока не найду желающего. Будто это будет так сложно, я ведь довольно ничего. Пара коктейлей. Может, танец, если место будет соответствующее. Возможно, немного разговоров. Один из самых естественных процессов на свете. Мне что, под успокоительным идти? Да что за пиздец?       Спокойно. Пока что я просто пойду куда-нибудь. Если мне что-то не понравится, никто не заставит меня продолжать. Я смогу уйти в любой момент. Я просто попробую. Может ведь быть и такое, что встречу кого-то идеально подходящего мне, главное — смотреть внимательно. Да, я просто… Просто прогуляюсь, а там уж как пойдет.       Досчитав, пару раз глубоко вздыхаю, но спокойствие не приходит. Лучше просто взять — и пойти. А то накручу себя до новой панической атаки. Киваю и поворачиваюсь к комнате, чтобы перенести птицу с дивана в гнездо. И замираю, потому что на диване, помимо Фоукса, сидит Люциус. Сидит и смотрит на меня со сдержанным изумлением.       В голове одновременно проносится пара десятков вопросов.       Как давно он здесь сидит?       Зачем пришел?       Это и есть то, что должно меня остановить? И каким же образом?       Ему нравится, как я сейчас выгляжу?       Мысли проносятся по касательной, и разум не успевает толком уцепиться ни за одну. Я тупо пялюсь на него несколько секунд, пытаясь унять дрожь в руках, сжимающих компромат, но становится так глубоко похуй вообще на все. Почти на все.       Мозг отключается практически полностью, и это изрядно пугает ту его крошечную часть, которая продолжает функционировать, но и на это мне плевать тоже. Стремительно сократив разделяющее нас расстояние, я бросаю презервативы со смазкой на диван, наклоняюсь, опираясь ладонями на спинку, и целую его.       Он отвечает сразу же — с жаром и словно с готовностью. Думать мне особо некогда, да и совсем не хочется. Волна острого восторга прокатывается по всему телу. Еще пару секунд я пытаюсь как-то держать себя в руках, но потом он притягивает меня к себе на колени и толкается мне в рот языком. Прижимает к себе так крепко, что дышать становится затруднительно, но я только прижимаюсь плотнее.       Тот же умопомрачительный запах, тот же восхитительный вкус, то же горячее тело. Как же мне хотелось все это снова почувствовать.       Его руки стекают с моей спины на ягодицы и заставляют потереться эрекцией об ответное возбуждение.       У него стоит на меня.       Меня будто обливает кипятком, а сразу следом — ледяной водой. Ощущения такие яркие, что мне кажется, я сейчас попросту взорвусь. Я подаюсь бедрами ему навстречу и понимаю, что надолго меня не хватит.       Я не смогу остановиться даже под страхом смерти. Губы, руки, язык. И горячий, как пламя, член, трущийся о мой через несколько слоев одежды. Все это своими касаниями словно проникает под кожу и заставляет кровь кипеть — я чувствую ее пульсацию всем телом. Никогда не ощущал ничего подобного. Даже с Томом. С Томом, думать о котором совсем не время.       Острые зубы, которые я так часто вспоминал, прикусывают мою губу. Если Люциус укусит так еще раз, то прокусит ее.       Укуси. Ну же.       Но он не торопится это повторить, так что я нетерпеливо слегка прикусываю его сам, прижимаясь плотнее, вплетая пальцы в мягкие волосы. Словно шелк. Будто текут сквозь пальцы. Чувствую крупную дрожь, проходящую по его телу, и реальность растворяется окончательно.       — Еще… — прошу я. Он жарко выдыхает и смотрит растерянно. — Укуси… еще раз.       Ох, мать твою, Люциус.       Он воспринимает мой призыв со всей серьезностью и кусает так сильно, что я шиплю от боли. Хочу еще.       И я получаю еще. Ладони сжимаются в кулаки, сминая белые волосы, вырывая из его груди какой-то совершенно блядский задушенный полустон. Его губы перемещаются на мою шею, снова немного прикусывая.       Тело становится невесомым, легким и горячим. Еще, еще, еще.       Что-то тянет меня за штанину. Кидаю рассерженный взгляд через плечо.       — Пернатый, съеби на хуй.       Фоукс обиженно свистит и неловко сползает с дивана, а я возвращаюсь к своему занятию. Оглаживаю ладонями шею и плечи. Сильные мышцы приятно перекатываются под моими пальцами. А Люциус сжимает меня еще сильнее, практически впаивает в свое тело, продолжая мерные движения навстречу. Я немного беспокоился, что он будет осторожничать, ведь я намного меньше его, хрупче на вид. Но нет, он не стесняется демонстрировать свою силу, и это просто охренеть как заводит.       А тебя, значит, заводит вот это, да, Люциус?       Возвращаю руки к его волосам, собирая их вместе, оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову, чтобы добраться губами до шеи. Хватка на моей заднице становится судорожной, болезненной.       И волосы, и шея пахнут им особенно сильно. Что же это за дьявольский запах? Если бы только можно было его воссоздать — обливался бы этими духами постоянно.       Хочется теснее, сильнее, быстрее. Можно мне снять с него эту рубашку? Правда, я не уверен, что нормально выдержу столь плотный контакт с его голой кожей. Но как я в таком случае вообще намерен заниматься с ним сексом? Мои сомнения прерываются ощущением ладоней на спине ПОД рубашкой. Ладно, ясно, на хрен все. В первую очередь — на хрен его рубашку. Цепляю ее подол и тащу вверх.       Он продолжает прижимать меня к себе, так что приходится использовать и вторую руку, чтобы немного отодвинуться. Когда его волосы обретают свободу, Люциус смотрит мне в глаза, и я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть его вблизи.       На таком расстоянии я вижу каждую ресницу. Такие длинные и густые, но из-за цвета так не кажется, если не взглянуть ближе. Потрясающей красоты глаза, вновь выглядящие темнее обычного в свете камина.       — Я когда-нибудь говорил тебе, как ты невероятно красив? — Я не узнаю собственный голос и нервно сглатываю.       — Тысячи раз, — почти шепотом отвечает он.       Да, он прав. Не всегда обязательно говорить вслух, чтобы донести свою мысль.       Хватит пялиться. Четыре года пялился. Время для более тесного контакта.       Задираю его рубашку, проводя ладонями по коже. Такая горячая. Или это мне кажется от переизбытка эмоций? Он поднимает руки вверх, помогая стащить ее, а потом тянется к моим пуговицам. Отчаянно тупит, пытаясь расстегнуть верхнюю.       Пуговицы с другой стороны — доходит до меня. С непривычной стороны. Он вообще спал с мужчинами? Непохоже. Хотя какая разница? Буду в чем-то первым, это даже льстит.       Наконец моя рубашка летит куда-то в сторону, а меня снова прижимают вплотную и целуют. Кожа к коже. Пиздец.       — Спокойнее, — вдруг говорит он.       — Что?       О чем он?       — Температура…       Осматриваюсь вокруг. Ничто не полыхает. Я разогрелся? Перевожу взгляд обратно на него и наблюдаю, как по его груди скатывается капля пота. Залипаю.       — Пов…       — Даже не думай. Если ты это скажешь, у меня больше никогда не встанет.       Люциус ухмыляется и снова прижимает меня к себе.       — Горячая кожа, — проводит он ладонями по моей спине вверх.       — Мне твоя тоже кажется почти кипятком. — Прикрываю глаза. Да, потоки разогнались. Усмиряю их — это помогает немного включить голову. Впрочем, меня сейчас интересует только одно. — У меня лет шесть секса не было. Если ты меня сейчас же не трахнешь, я кончу прямо так.       Он подвисает, и я практически вижу, как до него доходит смысл сказанного. Проходит пара секунд — и он лукаво улыбается.       Ну да, да. Будешь у меня, если можно так выразиться, первым.       — Не страшно. Уверен, ты сможешь и несколько раз подряд.       Во всяком случае, в моем воображении он обратился ко мне на «ты».       Я не успеваю даже придумать, что ответить на это, как он вновь притягивает мои бедра к своим и заставляет проехаться своим членом по его с таким усилием, что у меня искры сыплются из всех мест. Блаженно-жалобный звук, срывающийся с моих губ, я бы предпочел забыть. И еще раз, и еще. Быстро — и так тесно, так жарко, и весь мир словно пахнет им.       — С…       Я хотел сказать «стой», но дыхания не хватило. Я бы предпочел все же что-то другое для первого оргазма, и я, возможно, даже смог бы немного продержаться, но в ответ на мои трепыхания он прижимает меня к себе, фиксируя бедра, и несколько раз резко двигается навстречу, словно уже трахает.       Все происходит так стремительно, что я даже не могу в полной мере осознать, что только что кончил. Не могу понять, что именно почувствовал. Возбуждение не пропадает, член продолжает стоять, словно и не было только что ничего, хотя мою заминку Люциус все равно замечает. На секунду он замирает, а после я оказываюсь молниеносно уложен спиной на диван. Он впечатывает меня в поверхность своим весом так плотно, что воздух вышибает из легких. Но мне хочется еще плотнее, и я впиваюсь пальцами в его спину, прижимая к себе, оплетая ногами за пояс.       Если это продолжится, то я снова кончу от петтинга, а мне хочется… всего.       — Стой. Стой-стой-стой.       Ловлю на себе его поплывший взгляд. Под этим взглядом очень хочется просто раздвинуть ноги — и пускай делает все, что ему заблагорассудится. Но я сомневаюсь, что у меня действительно получится больше двух раз, а истосковавшееся по физическому контакту тело едва ли выдержит долго, так что решаю обойтись без намеков и просто просовываю между нами руку и расстегиваю его брюки. Он слегка приподнимает бедра, помогая мне.       Не удерживаюсь и запускаю ладонь внутрь. Ох. В руке его член ощущается больше, чем мне казалось до этого. И это через слой ткани. А если залезть под белье… Или я слишком давно последний раз держал в руке чей-то член, или он действительно довольно крупный. И тяжелый. Ну еще бы. Разве может у божества быть какое-то несовершенство?       Провожу рукой вверх и вниз, и Люциус шипит, а член дергается. У него тоже недотрах? У него? Сложно в это поверить. Может, он просто чувствительный?       Я с восторгом повторяю движение еще раз. И еще. Поймав губами его жаркий вибрирующий выдох, я сжимаю член крепче и начинаю откровенно дрочить. Люциус прижимает бедра ко мне, но я все равно изворачиваюсь и продолжаю. Тогда он дергается прочь, но я крепче сжимаю ноги, а для верности вплетаю пальцы свободной руки в его волосы и притягиваю к себе для поцелуя. Он намного сильнее. Действительно не хотел бы — вывернулся бы за мгновение.       Спустя несколько секунд он сдается и принимается трахать мою руку. А рука упирается мне между ног. От этих движений я сейчас снова кончу. Твою-то мать, что за звуки он издает? Из-за них у меня вырывается ответный стон. Еще пара движений — и он кончает, а я зачарованно смотрю на его прекрасное лицо, искаженное удовольствием.       Боги, он кончил. Из-за меня. Вся моя рука в сперме, а его член становится мягче. Это выражение лица, этот восхитительный стон — из-за меня. Люциус еще продолжает двигаться, вжимаясь в меня всем весом, с невероятно пошлыми влажными звуками. Это меня добивает. Я кончаю снова, вцепившись в его волосы и очень стараясь не сжимать правую руку слишком сильно.       Это снова неожиданно, снова слишком быстро, снова я почти ни хрена не понял. Яркий короткий всплеск смазанного наслаждения, а после — легкость в нижней половине тела, легкость в голове и одновременно жуткая усталость, тяжесть в мышцах. Даже двигаться лень, так бы под ним и уснул. Вот же облом, я ведь сексом надеялся заняться, но уснуть мне сейчас не помешает даже слишком высокая влажность в трусах.       Люциус, похоже, приходит в себя. Он убирает свои волосы, загородившие от меня весь мир, приподнимается на локтях повыше и смотрит на меня. Я в ответ любуюсь его взъерошенным видом: горящие щеки, блестящие глаза, сбитое дыхание, растрепанные волосы.       Его ладонь скользит от моей шеи вниз, по груди, животу — и цепляет пальцами пуговицу брюк. Желание уснуть немного отступает, но я и правда без сил. Мышцы превращаются в желе, веки тяжелеют.       Люциус отстраняется, устраивается на коленях между моих ног и начинает стягивать с меня брюки. Ладно, не так уж и хочется спать. Не стану же я ломаться в этой ситуации? Раскрасневшееся божество настойчиво меня раздевает! Раньше мне такое только снилось.       Я наблюдаю за его действиями, пытаясь хоть немного восстановить дыхание. Он перемещается, садясь прямо, и стягивает остатки одежды уже с себя. Смотрю на свою перепачканную руку, на свой пах, а после — на его.       Выбрит полностью. Интересно, ему так нравится только у себя или у меня он бы хотел видеть то же? Я в целом не против.       — Хм… — хмыкаю я.       — Хм? — приподнимает он брови.       — И точно, не может быть изъянов у божества.       Еще секунду зачарованно пялюсь на его член, а потом до меня доходит, что я только что сказал. Его губы пораженно приоткрываются, а я прячу глаза, чувствуя, как к щекам сильнее приливает кровь. Чтоб меня, какого хрена? Во всем виновата пара оргазмов? Что мне делать-то теперь? Обливиэйт! Но вдруг повторится старая история? Боги, он наверняка теперь сбежит. Решит, что я чокнутый и помешан на нем, — и будет прав.       Мою голову аккуратно разворачивают обратно, и я внимательно смотрю на Люциуса в ожидании дальнейших действий. Вместо того чтобы сбегать, он целует меня, и поцелуй этот выбивается из общей картины произошедшего сегодня в этой комнате очень сильно. Он такой… ласковый, нежный, почти трепетный, без капли страсти или пошлости. Я даже дышать перестаю и несмело отвечаю только спустя пару секунд.       Впрочем, поцелуй довольно быстро теряет всю свою невинность и углубляется. Я поспешно пытаюсь очистить нас от следов первого раунда, не повредив при этом чье-нибудь достоинство. Кое-как получается — и вовремя, потому что божество наваливается на меня. Теперь мы оба обнажены, а диван узок для двоих, так что контакт выходит очень тесным.       Он такой горячий во всех смыслах, что на самом краю сознания постоянно прячется желание оттолкнуть его. Слишком много новых ощущений разом. Мне кажется, что голова скоро взорвется, а он все продолжает гладить, сжимать, целовать, кусать. Чудеса буйства гормонов: член стремительно поднимается снова, зажатый между нашими голыми животами. Видимо, до главного мы сегодня не доберемся, потому что я снова сейчас…       — Не надо, — останавливаю я его попытку меня перевернуть.       — Почему? — спрашивает он, напрягаясь.       — Хочу тебя видеть, — отвечаю я, и он расслабляется.       Ни за что на свете не перевернусь. Ну разве что если он не захочет продолжать ни в какой другой позе. Я должен смотреть на него. Прямо в глаза. Должен видеть светлую, почти неестественную радужку, белые волосы, загорелую кожу.       Все внутри делает какой-то невероятно взволнованный кульбит, сердце ускоряется, а кожу начинает покалывать. Я, кажется, забыл, как дышать.       — Я читал, что так будет намного удобнее для тебя. Особенно в первый раз.       Мое странное трепещущее состояние смывает с меня одним махом.       Читал. Он ЧИТАЛ, срань господня. Читал про секс между мужчинами, чтобы… что?       Стряхнув с себя глубокий ахуй, я вновь чувствую невероятное волнение. Он читал. Готовился? Фантазировал? Хотел? Или же, может, это было из любопытства когда-то давно? Или когда он встретил меня, то задумался об однополых отношениях просто как о факте?       Мозги начинают закипать.       — Давай останемся пока что так.       Люциус соглашается — то есть прекращает пытаться меня развернуть, и снова целует. Я сдаюсь и перестаю как-либо тормозить себя и свои реакции, даю волю рукам и губам. Мне позволено его трогать — и я беззастенчиво пользуюсь этой возможностью, наслаждаясь каждой минутой по полной. Сорок один год, а кожа такая мягкая и гладкая. И волосы. Боги, как же мне нравятся его волосы. И его губы. И язык. И зубы. И спина. И задница. И член. Он просто, чтоб его, идеален. И лучше бы нам все же перейти к следующему этапу, пока все это не закончилось большим обломом.       Наконец мне между ягодиц что-то упирается, но, к сожалению, не то, чего я жду.       — Люциус, — с изумлением зову я, он слегка вздрагивает и смотрит вопросительно. — Что ты делаешь?       — В каком смысле? — хмурится он.       — Зачем ты суешь мне в задницу палец? — уточняю я.       — Нужно растянуть мышцы, чтобы не было больно, — поясняет он. — Я читал, что при таком размере нужно растянуть до четырех пальцев.       — Во имя всех богов, что за хуйню ты там читаешь? — вновь изумляюсь я и наблюдаю, как он слегка дуется. — Просто входи медленно, и все будет хорошо. И… сейчас. — Я шарю рукой у себя над головой, нащупывая все то, что кинул туда раньше. Смотрю на презервативы и выбираю те, что побольше. Должны налезть. — Тебе помочь?       Я протягиваю ему пачку, на которую он смотрит с некоторым опасением, но все же принимает. Пару секунд рассматривает ее, а после срывает обертку магией. Достав ленту упаковок, он пялится на фольгу и, кажется, злится.       — Зачем столько оберток? — не выдерживает он и снова использует магию. — Почему маггловские?       — А ты бы хотел использовать те, что из кишок, или те, что из мочевых пузырей? В любом случае они вроде только от беременности защищают.       На мгновение Люциус замирает и хмуро смотрит на меня, но потом как-то криво улыбается. Ну точно, он же наверняка пользовался ими. Фу, боги, какая мерзость. Волшебники слишком во многом катастрофически отстали от жизни.       — Разве не в этом смысл?       Я подвисаю, пытаясь понять, о чем он говорит. Терплю полное поражение. Волшебники ведь точно знают о заболеваниях, передающихся половым путем.       То ли лыжи не едут, то ли я не въезжаю.       — Не в нашем случае. Мы оба мужчины.       — Мы оба волшебники.       — И?       — И потому именно эта функция приоритетна.       Я замираю совершенно, не понимая ни хрена. О чем он говорит? Нет. Нет, это невозможно. Мог ли я проворонить информацию о таких возможностях? Нет. Даже если это каким-то невероятным образом осуществимо, неужели я бы не знал до сих пор?       Погодите.       Я ведь не читал образовательные книги про секс. Логично же: на кой хрен они мне? Нет-нет-нет. Совершенно точно невозможно. Наверняка я бы хоть раз что-то такое услышал в разговорах! Невозможно же? Срань господня…       — Мерлин, видел бы ты свое лицо, — фыркает Люциус и… хихикает?       Моргаю пару раз и фокусирую взгляд на его лице.       — Чего? Ты?..       Он ржет, а у меня аж рот приоткрывается от изумления.       — Что за шутки такие? Откуда это вообще в твоей голове взялось?       — Из литературы, — вновь улыбается он, отсмеявшись.       — Из вот той же самой? Боги, в самом деле, что ты такое читаешь?       Я не на шутку злюсь, хотя даже понять не могу из-за чего. На мгновение мне кажется, что, может, мне обидно, что это неосуществимо. Дети от божества. Они наверняка были бы невероятны. Но стал бы я, если бы это оказалось возможным?       Омерзительное чувство, тянущее где-то в солнечном сплетении, для которого я не могу придумать название, служит мне ответом. Нет, я бы не стал. Тогда чего я злюсь? Тем более СЕЙЧАС.       Стряхиваю с себя это странное наваждение и обращаю все свое внимание на мужчину между моих ног.       Божество задумчиво вертит в пальцах презерватив.       — Может, все же помочь?       — Все достаточно очевидно, — вздыхает он, отстраняясь, чтобы натянуть тот на себя.       Я застываю в ожидании и скашиваю глаза, силясь рассмотреть, получается ли у него. Приказываю рукам не тянуться туда, хотя очень хочется. Впрочем, я так давно делал это сам, что помощь вышла бы не слишком впечатляющей.       Проходит секунд десять, и он справляется. Одной рукой.       — Удобно же, — не удерживаюсь я и протягиваю ему смазку.       — Революция ради презервативов? — поднимает он на меня смеющиеся глаза, с влажными звуками размазывая лубрикант по члену.       — Ох, разве что если меня вынудят. Стоит начать с полового просвещения в школе, но в целом я готов ко всему.       — И что бы ты включил в эти занятия? — спрашивает Люциус, устраиваясь удобнее и приставляя головку члена к моему анусу.       — Думаю, я бы начал с того, что вот в этот момент принимающей стороне важно расслабиться. И напомнил бы о том, что активной стороне следует осторожно двигаться возвратно-поступательно, с каждым разом увеличивая амплитуду…       Он прерывает меня, толкаясь слишком сильно, хоть и не критично. Я замираю, отчаянно стараясь не сжиматься и не шипеть.       — Больно? — с тревогой вглядывается он в мое лицо.       — Нет. Продолжай, но не спеши.       Люциус фыркает, и я вопросительно приподнимаю брови, потому что склонять голову набок, лежа на спине, считаю бессмысленным. Он только вздыхает — и подается назад, чтобы после вновь аккуратно двинуться вперед.       С каждым толчком он продвигается все глубже в довольно быстром темпе, а я смотрю в его удивительные глаза, и меня накрывает ощущение нереальности происходящего.       Неужели это действительно происходит?       Перед внутренним взором встает момент, когда я впервые увидел его, и становится абсолютно ясно: так и должно быть. Он такой… другой. Даже сейчас, когда его член в моей заднице, Люциус кажется мне эфемерным, почти нереальным. Словно я сам его придумал, собрал в своем воображении идеальную картинку, а после оживил.       На очередном толчке все резко меняется. Теперь это становится не просто механическим воздействием, а я на некоторое время совершенно затихаю, впитывая ощущения.       Как будто куда-то на самую макушку падает горячая капля. Падает — и разрастается, скатываясь вниз, до паха. Останавливается там и оседает тягучим грузом. Со следующим толчком приходит облегчение, но лишь ненадолго, чтобы после стало тяжелее.       С этим телом что-то не так? Почему я так остро реагирую? Разве так должно быть?       — С-с-с-сука, — вырывается у меня, и Люциус замирает.       Фоукс пищит, что хочет инжир.       — В чем дело? — спрашивает Люциус.       — Интересуется, какого хрена ты остановился.       — Больно?       — Нет, блядь, мне не больно. Если станет больно, будь уверен, ты узнаешь об этом в тот же миг. Пожалуйста, можешь ты уже трахнуть меня наконец?       — А чем я здесь занимаюсь?       — Пиздишь излишне много.       О да, чтоб меня. Я напросился. Люциус толкается до конца резко, позабыв об аккуратности. Я бы взвыл, но позволяю себе только рваный выдох. Все же почти не больно, зато просто охренеть как приятно.       Теперь он уже не останавливается, и сразу двигается еще раз, и еще, и еще.       Вот же блядь, вот же блядь, вот же блядь.       Время становится густым и вязким, так что я не представляю, сколько его проходит — то ли вечность, то ли несколько секунд, — когда понимаю, что не выдержу больше. Не видя никакого смысла пытаться как-то это оттягивать, я делаю то, что привык, — напрягаю тазовое дно. Люциус шипит и почти останавливается.       — Нет-нет-нет. Даже не думай.       Я пытаюсь заставить его двигаться, прижимая к себе ногами.       — Не сжимайся так, иначе долго это не продлится.       — Мне наплевать, сколько это продлится. Ну же…       Он двигается не спеша, и меня накрывает волной дикой ярости вперемешку почти с отчаянием. Я подаюсь навстречу всем телом, пытаюсь ускорить его и ногами, и руками, но ему до лампочки. Когда я вспоминаю, что можно воспользоваться речью, и открываю рот, он затыкает меня поцелуем. Я сейчас или разревусь, или взорвусь на хрен.       Если не ускорить — значит, усилить. Впиваюсь в его ягодицы пальцами, вжимая его в себя при каждом движении как можно сильнее, и сам сжимаюсь покрепче.       Дышать, одновременно целуясь, становится невозможно, и я изгибаюсь, пытаясь отстранить Люциуса от себя, а когда он не реагирует, то с силой кусаю за губу. Он издает совершенно блядский звук, одновременно стискивая мои волосы в кулаке. Я весь напрягаюсь, словно натянутая струна, и…       Горячие волны расходятся от паха по телу одна за другой, мышцы почти сводит. И так, сука, хорошо, что я не вижу ни хрена перед собой, хотя очень хотелось бы.       Что это было? Нет, то есть… это определенно был оргазм, но ни капли спермы из меня не вышло. С этим телом точно что-то не так.       У меня проблемы, потому что Люциус явно принял мой оргазм лишь за его приближение. Теперь-то он ускоряется, блядь. Да еще как. Блядь-блядь-блядь. Что мне делать-то? Я даже дышать толком не могу. Может, он все же понял и теперь просто хочет кончить сам? Ох, нет, непохоже. Вряд ли он стал бы тянуться к моему члену в погоне за собственным удовольствием. И самое странное, что тот все еще стоит.       Нет, я не смогу еще раз. Мышцы отказываются подчиняться, это физически невозможно. Просто объясню ему все после. Ну или через секунд пятнадцать, когда вернется способность говорить, а до него дойдет, что что-то не так.       Но вот его ладонь обхватывает мой пенис, и я уже ни в чем не уверен. Ему приходится вывернуть кисть и отстраниться, чтобы сделать это хоть как-то. Я могу лишь хрипеть, силясь вдохнуть. Думаю, если я все же кончу, то просто сдохну прямо под ним. В целом меня все устраивает, лучшая смерть из всех возможных. Хоть и рановато. Да и хотелось бы повторить как-нибудь, когда меня не будет так колотить от нервов и гормонов. Чтобы с чувством, не торопясь насладиться каждым мгновением. Надеюсь, он захочет еще. Я вот уже хо… хочу. Блядь.       Я балансирую на какой-то очень тонкой грани между истерикой, потерей сознания и еще одним оргазмом. Жарко. Как же жарко. Какой же Люциус горячий. И воздух здесь горячий. И его рука на моем члене словно пламя. И наша кожа уже вся скользкая от пота. И я, похоже, все же задохнусь прямо сейчас. И какой же он красивый, боги. Даже в таком виде. Или особенно в таком виде. И как-же-быстро.       Он сжимает ладонь сильнее, и я теряю связь с реальностью. Ничего не слышу, а перед глазами расплываются разноцветные узоры, пока я отчаянно прижимаю Люциуса к себе, выплескивая на живот остатки спермы. Меня выгибает так, что я наверняка хрен согнусь потом обратно, но сейчас мне плевать. Мышцам спины пиздец. Мышцам пресса пиздец. Моим пальцам пиздец. Что я вообще такого ими делал? Тело словно горит все целиком, но одновременно я бьюсь в каком-то совершенно незаконном экстазе, который становится еще сильнее, когда божество кончает тоже. Не знаю, как я вообще это понял, ведь все органы чувств оглушены.       Я лежу и хватаю ртом воздух, силясь понять, закончилось все или нет. Удовольствие было столь ярким, что его отголоски никак не утихнут.       Но время идет, и я понемногу прихожу в себя. В какой-то момент понимаю, что снова хорошо вижу, хоть картинка и кажется какой-то фальшивой. Перевожу взгляд с небытия на макушку Люциуса, немного сползшего вниз и уткнувшегося лбом мне в грудь. Беспокоить его не хочется, но долго я так не продержусь: он тяжелый, и моим бедрам тоже явно пиздец.       Когда я решаю, что в целом бедра не так уж и важны, он сам поднимает голову. Мгновение мне кажется, что это не он — черты лица причудливо искажаются, но я моргаю, и все становится нормально. Он просто взмыленный и растрепанный. Горячий, уставший и довольный. Так бы и сожрал его целиком. Ну может, попозже. А сейчас хочется окружить его уютом и дать отдохнуть, но я не могу найти сил даже на пару слов, поэтому ласково провожу пальцами по его скуле, извиняясь за свое состояние.       И отключаюсь.       

***

      Что-то щекочет мой нос. Сознание категорически отказывается выныривать из сна, но образы неуловимо расползаются, ускользают сквозь пальцы. Нет, я не хочу. Мне явно снилось что-то хорошее.       Нет, стоп. Мне явно хорошо прямо сейчас. Тело наполнено истомой, словно после… отличного… секса.       Мозг включается. Перед глазами вспыхивают сцены этой ночи, стягивая внутренности в тугой жгут, кожу обдает жаром, возбуждение накатывает огромной волной. В ту же секунду я понимаю, что щекочет нос. Волосы Люциуса.       Боги всемогущие, он спит прямо за моей спиной. Я лежу на правом боку на диване, а сзади явно лежит Люциус. Прядь его длинных волос самым наглым образом покоится на моей левой щеке и настойчиво лезет в нос. Шею щекочет его дыхание.       Твою-то мать, какого хрена? Что?.. Да как это вообще вышло? Мы оба перебрали?       Ты каждый раз будешь сваливать все на алкоголь?       Ладно, со мной-то все ясно, но с ним-то что?       «Он все равно никого, кроме тебя, не видит».       Но Геллерт говорил о магии. При чем здесь секс?       Может, ему просто хотелось кого-нибудь трахнуть. А тут ты, весь такой готовенький и уже возбужденный. Разве не удача?       И что теперь? Как теперь назвать наши отношения? О боги, он же постоянно зовет меня Повелителем. Если он снова это сделает, мое сердце не выдержит.       О, он точно назовет.       Нет. Пожалуйста, не надо. Боги, что делать? Может, просто уйти?       Нет, Гарри, что за бред? Очень по-взрослому.       Я не успеваю подумать еще хотя бы немного, как оглушительно чихаю.       Люциус явно просыпается, но, похоже, не до конца. Проходит несколько секунд, и меня оплетают его руки. Настойчиво, с усилием притягивают к его груди.       Зачем он вообще вчера пришел сюда? Почему, блядь, все так сложно? Вот он танцует с Нарциссой, а вот — спустя несколько часов втрахивает меня в диван.       Ты бы расслабился немного. Слишком много думаешь. Чего ты хочешь? Немедленного ответа, будет ли у вас долго и счастливо? Это так не работает.       Ясности. Я бы не отказался от хоть какого-то понимания ситуации.       Вот тебе ситуация: он красивый, горячий и явно неровно к тебе дышит. О, и вот еще: ничего интересного не замечаешь?       Интере?.. О.       Я в шоке прижимаю ладони ко лбу. Оглаживаю его, ощупываю голову.       Не болит.       Голова. Не. Болит.       Это кажется противоестественным.       Это ощущается нереальным и совершенно восхитительным.       Болит все. Спина, пресс, ноги, руки, пальцы, шея, грудь, задница и даже яйца. А голова — нет.       Что-то я не пойму. Мне просто нужно было кончить? Или нужно было кончить несколько раз подряд? Почему вдруг не болит?       Да какая разница?! Не болит! Она не болит!       Я немного недоверчиво, но абсолютно счастливо тихонько смеюсь, и руки Люциуса прижимают меня еще плотнее к горячему телу, а его нос зарывается в мои волосы. Я растекаюсь довольной лужицей, тону в объятиях, вдыхаю его запах.       Так хорошо. Можно же просто немного насладиться моментом?       — Расскажи мне, я тоже посмеюсь, — тихо и хрипло говорит Люциус куда-то в мой затылок.       — Я превратился в тыкву, — выдаю я первое, что приходит в голову.       — Тыкву?       — Маггловская сказка. Когда магия заканчивается, все возвращается к истинной форме.       Неловко проворачиваюсь вокруг собственной оси в его руках и запрокидываю голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Он выглядит довольным, сонным и слегка любопытствующим.       — И твоя истинная форма — тыква?       Я хихикаю. Натурально так хихикаю, как дебил. Что аж хочется подзатыльник себе отвесить. Боги, и что в этом смешного?       — У меня голова не болит, — признаюсь я и широко улыбаюсь.       — Вот как. Нетривиальный метод лечения.       — Лечение волшебным членом, — серьезно киваю я.       — Волшебным? — переспрашивает Люциус, прищуриваясь.       — Должно быть. Иначе как он помог?       — И верно. Да, у меня волшебный член. Теперь ты знаешь, что делать, если голова заболит снова.       Боги, я опять хихикаю. Да чтоб меня. Но мне так хорошо, что хихикать хочется над всем подряд. Но еще хочется в душ, потому что я весь липкий. И позавтракать. Сегодня день без тренировок, можно провести утро спокойно. А потом… А который час? Сегодня же в Хогвартс. Блин. Я не хочу. Лежал бы с ним вот так весь день. Или неделю. Или месяц. И… он ведь только что сказал, что мы можем это повторить?       Мой взгляд тут же спускается вниз по его шее к груди, перескакивает на плечо, на локоны волос, лежащие на этом плече. Значит, мне можно? Вот прямо сейчас можно? Просто взять, провести рукой, притянуть его за шею ближе и поцеловать? Вот так запросто?       Сердце колотится взволнованно-восторженно, и меня немного ведет от открывающихся возможностей.       Он лежит прямо здесь. Голый и такой красивый. И похоже, не возражает. Не стал бы он так шутить, если бы был против. Завалю его прямо сейчас. Или, может, затащить его в душ? Там будет неудобно, но можно начать, а после добраться все же до кровати, которая стоит буквально в нескольких шагах от нас, совершенно проигнорированная. Помыться нам явно стоит.       Да. Да, так и сделаем.       С этой мыслью я начинаю ползти ладонью вверх по его груди. От предвкушения губы растягиваются в широкой улыбке.       — Давай отправимся в Японию.       Что он предложил? Отправиться в Японию? Что это? Приглашение на секс-марафон? Он ведь понимает, что я вряд ли смогу отказать? Нет, погодите.       — Япония?       — Ну или куда тебе хочется.       — Сейчас?       — Через час.       — Надолго?       — На неделю? На сколько хочешь. Или на сколько получится.       Он умолкает и внимательно рассматривает мое лицо. Я же разглядываю его.       Он на полном серьезе предлагает мне сбежать? Пускай даже на неделю. Нам ведь не пятнадцать лет, но… Но боги, как же хорошо сейчас. И ему явно тоже хорошо, иначе он не стал бы предлагать нечто настолько сумасбродное.       А что будет здесь? Они ведь справятся без нас. Неделю точно продержатся. А Хогвартс… Да кого ебет Хогвартс? Попрошу Сириуса что-нибудь наплести Альбусу. Болезнь, срочные дела, подростковый бунт. Мало ли что? А это и есть подростковый бунт.       Улыбаюсь шире, Люциус хитро прищуривается. Почему бы не сделать то, что хочется? Целую секунду я хочу просто аппарировать нас на вершину горы Фудзи прямо так: обнаженных и со следами от спермы на животах. Потом все же усмиряю этот порыв.       — Собираемся.       Я закидываю ногу ему на бедро, но лишь для того, чтобы перелезть через него и спуститься с дивана. Едва не наступаю на Фоукса, развалившегося на спине и сладко посапывающего. Не буду пока его будить, а то начнется.       Так. Что мне нужно взять? Пожалуй, стоит одеться. Еще нужна птица. А что кроме? Деньги. Больше можно ничего и не брать. Ладно, денег сейчас не то чтобы много, так что лучше ими не сорить. Хорошо, я все же соберу все необходимое. Только вот все не здесь. Конечно, в почтальонке целый склад всякой фигни, но для отдыха с… любовником она не слишком подходит. И вещи Люциуса не здесь.       Но мне совершенно не хочется с ним расставаться. И если выходить из дома, то нужно хотя бы одеться. Но чтобы одеться, нужно сначала принять душ — даже голым неуютно. Так что же сначала?       Я замираю. Мне кажется или я слишком взвинчен? А когда я принимал зелья?       Моргаю.       Да-а-а… Вечером я их не принял. Или даже дважды? Нет, всего один раз. Обедал я со Снейпом, шансов пропустить прием не было.       — Скоро уже обед. Давай примем душ, поедим, а после соберемся.       Обед? Да ну блядь.       Я слегка паникую, но беру себя в руки. Я же не Сириус, чтобы вытворять какую-то дичь без зелий. Спокойно. Они не вызывают привыкания, я сам себя пугаю, когда пропускаю прием. Сейчас спокойно помоемся… ну или неспокойно, а после выпью зелья и поем.       — Отличный план, — соглашаюсь я.       Я иду за Люциусом в ванную, залипнув на его идеальную задницу. И я ведь теперь могу просто взять — и потрогать. Пожалуй, так и сделаю. Это… Срань господня, это следы от ногтей?       Нагоняю его и останавливаю, удерживая за пояс. Нагибаюсь и разглядываю. О боги, я поцарапал его. А это что? И выше тоже? Блядь! Да у него вся спина… Богохульство!       Мои руки трясутся, пока я поднимаю его волосы, чтобы рассмотреть как следует. Да как я вообще умудрился? Ногти ведь такие короткие!       Все мое нутро затапливает ужасом от содеянного. Бывает ли ужас благоговейным? Если да, то это именно такой случай. Отступаю на пару шагов назад и прикрываю рот ладонями. Люциус оборачивается, и я вздрагиваю.       — Прости. Прости, я поцарапал тебя.       — Что? Где? — растерянно спрашивает он, а потом вдруг резко подходит ко мне. Я замираю. Хочется упасть на колени и молить о прощении. — Что такое?       — Я случайно. Я не хотел.       — Не страшно. Помоемся и залечим. Это просто царапины. В чем дело?       Я не имею представления, в чем дело. Стою, трясусь, пытаясь удержаться на ногах. Мотаю головой и стараюсь успокоить дыхание. Он ведь прав, это лишь царапины. Я бы и внимания не обратил. Все в порядке.       — Все нормально. Извини, не знаю, что за…       Со вспышкой пламени в воздухе появляется записка. Растерянно ощупываю грудь — я не снял артефакты. Спасибо, хоть не обратный портключ, а то вышло бы несколько неловко.       Дрожащей рукой ловлю клочок бумаги и тщательно расправляю. Надеюсь, там ничего срочного или важного. Кидаю взгляд на Люциуса — он смотрит на записку так, словно хочет испепелить ее взглядом. Вздыхаю и все же читаю.       «Приведи. Каркарова. Немедленно».       За моей спиной раздается истошный писк недовольного Фоукса.