борьба с собой

все сложно. такой статус, помнится, часто ставили подростки во вконтакте году так эдак в семнадцатом. то время уже давно прошло, соцсеть эта покрылась толстым слоем пыли, помешанной с крошками от не совсем качественной еды и прочего смрада, а илье все так же хочется написать эту пресловутую фразу. только вот незадача: сейчас над ним бы смачно посмеялись все, кто увидел бы подобную выписку, так еще и напялили бы позорную шапку с большими буквами «кринж». ну если бы кому-то было не все равно, конечно. наверное, кто-то в жизни муромова отличался искренним интересом к его жизни или состоянию, но илья либо в упор не замечал этого, либо, как сам считал, был не достоин подобной роскоши. правда, вся эта жалость к себе вся такая липкая и мерзкая, как жвачка прилепленная хулиганом к волосам, только омрачала и без того гадкий настрой ильи. именно поэтому он предпочел прогнать и, как это обычно бывает, полностью проигнорировать хоть какие-то мысли о собственных тревогах. на дворе холодный ноябрь, за окном стереотипная питерская серость, от которой порой начинает нехило мутить, и немного снега, припорошившего почву, как заветный порошок стол наркомана. становиться героем такой картины очень уж не хотелось, но оставаться наедине с собой желания не было и вовсе. скрипя зубами и поочередно всеми дверями в квартире, муромов нехотя оделся, прихватил свою любимую и единственную сумку через плечо, как он говорит себе: «на всякий случай», и покинул привычные стены квартиры. илья частенько сетовал на тот самый «случай», ведь он будто на зло не наступал, а юноше приходилось по несколько часов таскать с собой раздражающий своим присутствием предмет. но кто знает, может быть этот случай все же наступит? в размышлениях о ненадобности все-таки взятой с собой сумки и гореваниях о своем несомненно больном мозге илья вышел из подъезда. вдохнул слегка морозный, но все еще осенний воздух. свежесть активировала не только рецепторы, но и спутавшееся сознание распутала. или распустила в беспокойный рой мыслей, бившихся о стенки и без этого сполна страдающей черепушки муромова в переживаниях о закрытой или все же открытой входной двери. илья простоял в раздумьях еще пару минут, так и не сделав ни на шага от железной двери подъезда. он был не в силах сопротивляться навязчивому рою в своей голове и все-таки вернулся обратно. выдохнул, проверив, что дверь точно была закрыта на три оборота, а ключи лежали в той самой сумке, а не висели в замочной скважине с качающимся на них брелком йеннифер, теперь, точно убедившись в безопасности своей квартиры, полный решимости илья все же покинул дом, который, к сожалению, язык не поворачивался назвать родным, и отправился в путь. куда? отчасти это было загадкой и для самого юноши. спонтанные прогулки становились единственным спасением от бесконечно разматывающегося клубка бесконечных разъедающих сознание мыслей. порой казалось: не выползай илья из своего плена или же пледа – как кому симпатичнее, то точно бы уже угодил в комнату с мягкими стенами. а так, он лишь говорил себе: «неси меня река», и отправлялся по ее не видимому никому течению. в последние дни бушевал ужасный ветер, пробирающий до самых костей. сегодня же госпожа судьба пощадила и без того потрепанного муромова. воздух был прохладным и местами леденящим юношу в не подходящем для такой погоды пальто, но илье это нравилось. холод помогал отрезвить разум. в одном из приступов сводящей с ума тревоги илья прикладывал мясо из морозилки к голове, видимо, в надежде, что рыжая макушка превратится в апельсиновое мороженое, а следом и тревогу заморозит. снежинки в печально одиноком танце спускались с неба и мирно падали на землю. ни одна из них не потревожила глаза юноши и не залетела ему в нос. это уже служило маленьким поводом для радости. погода, по всем канонам толстого, отражала состояние одиноко ступающего по обледеневшему пляжу жизни муромова: оно было столь же холодным, сколь и остывшим после недавнего буйства. ноги так уверенно несли илью вперед, будто он не ел последний раз лишь йогурт вчерашним утром. ноги замерли в не совсем ожидаемой точке. да и илья сам не знал, хотел он тут оказаться или нет. из огромных окон на него уже смотрел уютный интерьер кофейни. илья уже давно стал здесь постоянным клиентом. долго крутясь у входа и предпринимая тщетные попытки согреть ладони собственным дыханием он почему-то так и не зашел. резким движением он развернулся, будто что-то решив, и даже бодрее, чем прежде, отправился в обратном направлении. со стороны вся эта картина выглядела даже немного смешно, но илью это совершенно не беспокоило. поворот ключа. второй. третий. дверь открывается, а в голову приходит осознание вместе с облегчением – дома никого. только позже, уже раздевшись и зайдя на кухню юноша вспомнил слова матери, которая, как обычно опаздывая на работу, впопыхах сообщила, что сегодня снова не будет ночевать дома. это давно перестало вызывать у муромова какие-то эмоции, но в этот раз на лицо даже наползла мимолетная улыбка от ощущения рук, свободных от кандалов материнских упреков. зайди кто в эту квартиру спустя час, не поверил бы своим глазам: илья развалился на диване, на столе поблескивали в лучах искусственного света две бутылки вина, а на телевизоре бегали герои так обожаемого юношей сериала «доктор хаус». что в этом было удивительного? начиная от выражения лица ильи и заканчивая постепенно пустеющими бутылками, здесь было странным абсолютно все. он никогда не пил. презирал мать за то, что та оправдывала свою зависимость горем развода. тогда почему, найдя нового хахаля, с таким же успехом продолжала "наливать бельмы", как говорил об этом отец? и ведь илья был с ним согласен. илья ненавидел ее за это: за безразличие к собственному сыну, за придирки, за синяки. почему же теперь он становился таким же? почему теперь он ничем не лучше нее? к чему уподобляется ей? муромов не задавал себе этого вопроса исключительно благодаря действию алкоголя. он совершенно не умел пить, несмотря на возраст, и продолжал опустошать бокал за бокалом. илья еще не знал, что легкое и беззаботное опьянение совсем скоро превратится в то самое – обнажающее все затаенные даже от самого себя мысли. илья прекрасно знал о своих проблемах и трудностях, даже порой признавал их. боролся ли? скорее со скрипом собственной поясницы. но и усилия к решению проблем все же старался прикладывать. давало ли это свои плоды? порой. абсолютно не всегда и совершенно без гарантии. хотя была все-таки одна вещь, которую муромов напрочь отказывался принимать. понимал, но не принимал. фил. ох уж этот несносный, даже невыносимый филипп черных. заведомо уверенный в своем успехе, упорный, красивый, чертовски красивый, улыбчивый, отзывчивый, юморной и… много еще какой филипп черных. и ведь еще в школе муромов заглядывался на него, думая, что просто изучает ненавистного до скрежета зубов врага. вздыхал, думая, что просто завидует филу и тому, что у него есть. и не заметил, как сам вдруг стал частью компании, в которую так стремился попасть. кхм-кхм. в общем, неожиданно для себя муромов стал говорить «спасибо» заместо «я бы и без тебя справился, идиот» и «помоги, пожалуйста» вместо «не мешайся, плесень». безусловно места для разного рода оскорблений было еще предостаточно, но извергать их попусту становилось все сложнее. признать свое поражение перед очарованием фила было для ильи чем-то сродни чуда. он хотел и убеждал себя в том, что он вовсе не чуткий, вовсе не внимательный к мелочам, вовсе не нуждающийся в общении. слишком давно он запер свою открытую миру нежную душу в стальную клетку, обвил ее железными цепями и навешал с десяток замков, выкинув ключи в квантовое море. только вот незадача: сам того не понимаю, фил подобрал подходящую отмычку к каждому из замков и вызволил наружу столь уязвимую душу муромова. а илья ой как этого боялся. боялся, что снова сделают больно, снова высмеют и, еще чего хуже, раскроют все секреты. боялся до безумия, до трясущихся рук и обмороков, что кто-то вновь сможет растоптать его в осколки и крошки, из которых он еле склеил свою личность заново. но ловя мимолетные взгляды, замечая необдуманные жесты, слыша случайные слова, он лишь открывался сильнее, подставляясь под удар, да и что там! буквально рисуя на своей груди мишень, будто говоря «вот сюда стреляйте». вся защита ильи таяла на глазах: язвительность испарялась как лужа под солнцем, а сердце трепетало все сильнее и чаще. будто теперь всё становилось на места. хотелось смеяться и плакать одновременно – странные чувства юноши были куда объяснимее, чем хотелось бы. всё то волнение перед первой ночевкой, которое было принято за недоверие к черных, то восхищение на школьной фотосессии, оправданное не просто хорошим образом, да и отсутствие какого-либо интереса к девочкам в конце концов! он же самый гейский гей, черт побери! как будто в моменте осознание и признание сего факта прогрузилось на сто процентов, и пришлось спрятать лицо в ладонях. так хотя бы не стыдно перед собой за град слез, покатившийся по щекам. душу обуял неизвестный ранее страх. он будто слился воедино из нескольких. а что, если его отвергнут? что, если расскажут всем знакомым? хотелось верить, что фил не такой. тревожность же диктовала свои правила. а что будет, когда узнает мама? что будет, если вообще узнает кто-то посторонний? а как же друзья? вопросы роились в голове словно осы: будто намеревались впиться в кожу всем роем, оставив после невыносимую боль от рваных ран своих тонких жал. страх будто запеленал илью и заставил впасть в ступор, уставиться в одну точку. как же так вышло? именно алкоголь довел давнюю загрузку до конца и все-таки сбросил юношу с обрыва сознания в неизведанную и темную пучину чувств к собственному другу. от каждой мысли муромова потрясывало. ему казалось, что они доведут его до ручки. в помутненном сознании и с трясущимися руками он и правда дошел до ручки, правда дверной. сбежал по лестнице пошарпанного, прям как стенки его черепушки, подъезда с облупившейся краской и под противный писк домофона выбежал на улицу. муромова встретила картина как и днем – лишь небо заметно потемнело и в игру вступили тусклые желтые фонари. существовавшие больше номинать, лишь чтобы вечерние гулены смогли таки добраться до своих пунктов назначения. в жилах ильи кровь кипела то ли от алкоголя, то ли от волнения, а щеки чуть ли не пылали огнем, пока с губ срывалось рваное громкое дыхание. мысли впервые не порабощали сознание: в этот раз по-настоящему незапертая входная дверь не беспокоила, прям как и рабочие часы кафе, а ноги лишь несли муромова вперед. прибыв к месту назначения илья обрадовался – кафе еще не закрылось. значит было время на передышку. все-таки внезапные физические нагрузки – далеко не конек муромова. помутненному сознанию потребовалось какое-то время, чтобы сфокусировать взгляд на происходящем внутри заведения. людей было сравнительно немного для вечера пятницы: где-то сидели одинокие жертвы капитализма с ноутбуками, где-то воркующие парочки, а где-то сплетничающие подружки. больше всего внимание муромова привлекал один конкретный столик у окна. за ним сидел напыщенный мужик с задницей такой же огромной, как и кошелек, которым он оплачивает все прихоти своей ну уж слишком молодой спутницы или лучше сказать фифы. был за ильей грешок в суждении и осуждении людей за внешность, но ни одна, даже самая странная, парочка не привлекла бы его внимание так, как слюна, разлетающаяся изо рта толстого кошелька, пока он орал явно благим матом на бедного официанта. этим бедным официантом, если зрение еще не подводит, был фил. в голове муромова будто спустили пусковой крючок и тело более не слушалось мозг, и без того не горевший желанием отпускать любые команды. уже вскоре прозвенел колокольчик над дверью, оповещающий о прибытии гостя. на лицо черных помимо горящей ненависти нанесли еще и эмоцию удивления от столь внезапного визита. а илья был совсем на себя не похож: весь растрепанный, взъерошенный, в легком пальто, с горящими алыми щеками и нечитаемым выражением лица. после этого все было туманно, как в утреннем лесу. в памяти отпечатались лишь чужие кулаки, которые наверняка оставят неплохие синяки на нежной коже юноши, запах и вкус собственной крови, неразборчивые теперь уже женские крики. следующая картинка сложилась в сознании муромова только на ступеньках черного хода этого треклятого кафе. снежинки все так же опускались с уже потемневшего неба в одиноком танце и ложились в объятия своих сестер. вокруг валялись бесхозные коробки, а единственным источником света оставался фонарь цвета мочи – как называл его фил. — ты что, пил? – лишь спросил обеспокоенно фил, обратив этим на себя внимание ильи. лицо черных было встревоженно, волосы взъерошены. на лице виднелась парочка ссадин. температура полностью соответствовала званию ноябрьской, а он выбежал в куртке, накинутой на плечи поверх рабочей формы, не переодел даже ботинки, оставшись теперь на улице с голыми лодыжками. одна рука его касалась лица ильи ваткой с каким-то раствором, ссадины неприятно пощипывало. другая же почти невесомо лежала на щеке и направляла голову муромова в нужную сторону. все это безумно смущало, мысли путались, сознание плыло, илья будто находился в раю и в аду одновременно. — немного... – муромов лишь стыдливо отвел взгляд, теперь только осознавал, что натворил. — илья, – обращение по имени каждый раз заставляло сердце пропускать удар, – посмотри в мои честные глаза и расскажи, что случилось. превозмогая себя, муромом таки обратил взгляд к собеседнику. снова. и с еле уловимой дрожью произнес: ты случился. в этот момент, казалось, умолкло все, кроме стука собственного сердца. машины перестали ездить, шумиха в кафе утихла, раздражающе мигающий фонарь больше не пищал. илья не знал, что будет дальше, но отчасти и не хотел этого знать. хотелось лишь наслаждаться чужим присутствием, касаниями, взглядом. — слушай, я понимаю, что ты пьян, но не стоит говорить того, о чем пожалеешь. – фил как раз закончил обрабатывать ранки своего "героя" и опустил руки. сам теперь отвел взгляд, хотя минуту назад говорил про честные глаза. и смотрел. решимость муромова трещала по швам, но отступать больше некуда. — а теперь ты меня послушай, я может быть и пьян, но вменяем. – илья сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух. он понимал, что этот разговор неизбежен и теперь уже нет смысла откладывать. – я говорю это, не потому что я пьян. точнее отчасти поэтому... да блять! благодаря алкоголю я лишь осмелился сказать то, чего боялся. я же всю школу на тебя пялился, а ты, между прочим, порой пялился в ответ. я думал, после выпуска станет легче, но все только усугубилось. я ведь не знал, что ты на самом деле такой. это подкупило меня, свело с ума окончательно. черт возьми, ты мне нр... вдруг на губы легла чужая грубая и холодная ладонь. звенящая тишина, полная непонимания, стала стремительно заполняться вопросами совершенно разного рода и вида. неужели все кончится вот так? неужели у ильи не было и шанса с самого начала? неужели все это было зря? из пучины мыслей, пожирающих заживо, илью вытащил лишь ответный взгляд голубых глаз, пленивших в собственной радужке целый океан и одна фраза:

скажи мне это, когда будешь трезв, и тогда получишь все, что захочешь и даже больше.