Spades and diamonds

Его глаза наблюдают за звездой, мерцающей так далеко в небе. Она казалась одной из самых ярких, двигалась, казалось, становясь все больше, словно собиралась врезаться в Землю и спалить её дотла. Двигатели самолёта гудят громче, приближаются, заглушая скрежет в замочной скважине, когда он входит внутрь до отвращения огромного поместья через заднюю дверь. Половицы скрипят под ногами, когда он идет вперед, дальше в глубь тёмного коридора. Картины на стенах — размазанные по полотну цвета, вставленные в массивные деревянные рамки, покрытые резьбой; растения в бескрайных пейзажах, с безликими людьми, или порой даже просто бесполезные мазки, купленные явно просто для понтов. Они чёрные. Теперь. Черные квадратные пятна украшают узкий коридор по пути в комнату, словно дом отрастил глаза, смотрит на него, пока он хватается за дверную ручку, с некоторым усилием поворачивая её. Что‑то шуршит и принюхивается, когда он наконец заходит в комнату. Заметило его, несмотря на темноту, несмотря на то, что его шаги приглушаются пушистым ковром на полу, грязь с подошвы пачкает мягкий ворс. Спейд встречает Айтраппда с явным недовольством — морщит нос, фыркает, словно отплевывается от его запаха; уши прижал, тело напряжено — как было с того самого дня, как Шанс решил, что познакомить своих единственных друзей вместе было бы "прекрасной идеей". Айтраппд помнит его выражение лица тогда: весь нахмуренный, словно обеспокоенный или опечаленный, губы поджаты, а глаза, вероятно, бегают за этими черными очками, которые тот никогда не снимал. Айтраппд выдавил из себя улыбку, показывая зубы, рассмеялся, говоря, что всё в порядке, как отвечал на любую из бредней Шанса. Каждый раз, как бы ему порой не хотелось выломать тому челюсть голыми руками и использовать её как пепельницу или прочий мусор. Шанс встрепенулся, поднял руки, начиная свою бессвязную болтовню о том, какой Спейд на самом деле "милашка". Что он просто "с характером", просто "ворчливый" и прячет своё "мягкое как его шёрстка, сердечко глубоко внутри". Айтраппд переводит взгляд — душа откровенное желание скривиться от подобных слащавых слов, — с дергающейся головы Шанса, его растрепанных волос и болтающейся глупой федоры, на свою руку, а потом на самого кролика-перерослика. Спейд посмел его укусить. В самый первый раз, как только увидел. И эта тупая тварь с того раза ещё ни разу не упускала своей возможности сделать это ещё раз. Даже твои животные умнее тебя, Шанс. Хотя, может быть, именно в этой его привычке — кусать, отбиваться своими массивными лапищами и царапать — и было это его "мягенькое сердечко". Айтраппда передергивает, губы кривятся, но глаз с животного он не сводит. Не смеет, даже несмотря на то, что эти сверлящие его тупые глазки-пуговки неимоверно раздражали. — Твой хозяин мёртв. Спейд не отвечает — очевидно, — но Айт видит, как его глазки поблескивают, отражая слабый свет с окна, едва ли зашторенного этим тонком тюлем. Замечает, как дергается его морда, и не может не подумать: а знаком ли ему вообще запах крови. Он бездумно проводит пальцами по коже на запястье, подтягивая ткань рукава, мозг сразу заполняет пустоту невнятным воспоминанием — но иллюзия исчезает, Айт моргает. Его кожа чиста, конечно. Никаких старых надрезов, белесых шрамов, уходящих под рукав пиджака, появляющихся от слишком глубоких надрезов, никаких впалых кругляшей от сигарет. Ему на секунду даже становится интересно: был ли Спейд причиной, по которой тот прекратил это делать. По крайней мере, так явно. — Айт... Айтраппд... — он сипит, слова булькают в его горле — не из-за смеха, не в этот раз, — прорывается сквозь пересохшие губы. Он оборачивается на звук. Ошибка, не более. Но увы, он это сделал. Тело Шанса лежало распростёртым в луже собственной крови, что совсем не брезговала смешаться с пылью под ногами, впитаться в асфальт. В тот момент он выглядел как картина у него дома. Такая, которую его родители могли бы повесить на самом видном месте в их роскошной гостиной, не заботясь о том, насколько неуютно подобное бы выглядело для гостей. Айтраппд смотрел на упавшее тело или, скорее, на съехавшую в сторону шляпу, на темнеющий пиджак с дырой у шва на спине — именно там, где его меч пронзил его. Шанс схватился за его обувь, оставляя на ней кровавые следы, цеплялся за неё так отчаянно, будто ему только что не проткнули сердце. Будто это не сделал сам Айт всего несколько мгновений назад. — Ты ведь не оставишь меня здесь, да? Вот так? Эти слова заставляют что-то в его желудке скрутиться какой-то непонятной змеей, но Айтраппд продолжал смотреть на лежащего внизу человека. Кровь. Точно кровь. Её запах, сколько он себя помнил, всегда оставлял за собой неприятный осадок, ощущение меди, скользящей меж пальцев, ощущаемой даже сквозь перчатки. — Нет. Нет, не оставлю. Шанс расслабляется, но его пальцы всё ещё дрожат, расцепляясь, скользя по начищенной поверхности ботинков, плюхаясь в пыль мостовой. Глазами Айтраппд следит за одиноким муравьем, что куда-то полз, прежде чем опуститься и взять его руки в свои. Позволить ему прижаться ближе, крепче. — Это ведь... просто какая-то ошибка, — бормочет Шанс с выражением, которое словно намекает, что он сейчас рассмеется. Этого не происходит. Айтраппд кивает, продолжая следить за муравьем. Конечно, ошибка. Ошибка, длящаяся на три месяца дольше, чем должна была, теперь оканчивающаяся так, как должна была окончиться, когда он впервые узнал, у кого на самом деле находился ключ от Банландс. Вместо того чтобы играть в эту бесполезную и пустую, и прожигающую всё внутри него до костей, дружбу. Вместо того чтобы играться в дочки-матери с тем дурацким, кроликом-переростком, словно тот — их чёртово дитя, и жизнь была просто ахуительной с родителями, играющими в русскую рулетку. Заливающими в себя стакан за стаканом сотню всевозможного, мыльного и до дрожи дорогого пойла. Или погружающихся в удовольствия казино, жрущих азарт пачками, срывая очередной куш после того, как были почти на волоске от проигрыша, наблюдая за теми, кто был не так удачлив, кто в режиме реального времени сейчас перед ними терял буквально всё, свой рассудок, сбережения своей жизни, а затем и собственную жизнь доходя до ручки. Или, возможно, пистолета в подвале. Один ради веселья, чтобы забыться и никогда больше не вспоминать, другой, сжигая всё, что посмело прогнать этот бесконечный холод в душе, в груди, что был с ним с момента рождения. Какая жалость, что оно уже успело пустить корни. — Холодно. — Айтраппд наконец переводит взгляд на белеющее лицо Шанса: на то, как его очки съехали вверх, обнажая левый глаз. Он блестел. — Я знаю. Шанс кладёт голову ниже, полностью на чужую грудь, дрожащими руками вцепляется в костюм, оставляя кровавые разводы. Они найдут его, — внезапно проносится в голове. Найдут, выследят и пустят ему кишки как какой-то свинье после такого. А кровь! О, кровь просто ужасно отстирывается. Постоянно оставляет эти дурацкие темные пятна, если дать ей засохнуть. Хотя, может, если у него в той тесной квартирке будет достаточно холодной воды и мыла... Интересно, сколько пропущенных звонков им понадобится, чтобы понять, что их ребёнок… — Больно. Айтраппд не морщится. По крайней мере, он уверен, что его лицо остается неподвижным, несмотря на пальцы Шанса, практически вонзающихся в его кожу даже через одежду. От слабого шёпота у него на груди. — Я знаю. Шанс кашляет, задыхается, кровь вытекает из уголка его сомкнутых губ. Айтраппд ведет пальцем по коже, следует за красным следом, стирая его. Шанс вздрагивает, слегка трясет головой, и ему кажется, что тот вот-вот признает, что это все — один огромный розыгрыш. Что Шанс улыбнётся. Рассмеётся. И всё будет снова хорошо, потому что это — Шанс, извечный игрок, которому всегда везёт. Даже с пятью заряженными патронами, крутящимися в барабане револьвера. Но вместо того он открывает рот, слегка, Айтраппд замечает это только по тому, как дергаются мышцы его челюсти. — Я любил тебя. Пальцы Айтраппда… дергаются. Или это то, как он может описать внезапную конвульсию, что заставила его почти что отдернуть руку от чужого лица. Это то, к чему он уже успел привыкнуть за свою жизнь, такие себе минусы медленного обморожения — по словам некоторых «врачей», которые пытались дать этому какие-то объяснения, дать объяснения ему. Особенно после Даркхарта. — Нет. Не любил. Шанс не отвечает. Не двигается. И единственная реакция на его слова — это... ничего. Его замершее тело, в руках предателя, продолжающего сидеть там. Держать его. Вслушиваясь в звук пожелтевших, покрытых пылью листьев, шуршащих по земле. В звук их совместного дыхания. Прежде чем понять, что это всего лишь ветер, а кровь Шанса, что теперь медленно сочилась из раны на его груди, текла сквозь его пальцы, пока Айт продолжал его держать, начала холодеть. Он оставил его там. Прямо вот так. Или он полагает, что сделал именно это. Как Айтраппд уже говорил себе — из Шанса бы вышла превосходная картина. Тот бы точно счел это поводом для гордости. Когда-нибудь. По крайней мере, это то, что Айтраппд продолжал себе твердить. Он хорошо умел придумывать оправдания. Именно это в конце концов сделало из него великолепного лжеца. Его ноги болят. Рука тоже, от того как крепко его пальцы сжимают рукоять Даркхарта, спрятанного в его ножнах, — он даже не почистил его, — но Айт упрямо продолжал идти дальше по городу. Меч становился... теплее, теперь, когда его кровь пропитывала лезвие, — мысль медленно шкребется в голове, задерживается, впиваясь в нервы, прожигая глаза ядом, заставляя посмотреть вверх на ночное небо, никогда темное из-за тошнотворно оранжевого света уличных фонарей и неоновых вывесок на каждом углу, каждом здании, в каждом очередном человеке, выходящем из очередного бара, его смехе, резком звуке, проходящемся наждачкой по мозгу Айтраппда. Он чувствует, как железо обжигает его язык, и с некоторым запоздалым осознанием разжимает зубы. Людей на улице не так много, что, вместе с темнотой ночи и общим процентом алкоголя, циркулирующем в системе, пожалуй, каждого в этом районе, в том числе и Айтраппда, не дают ему беспокоиться о том, что те могли бы подумать о его потрепанном виде. О пятнах на его ботинках и железно-спиртном смраде, исходящего от него и в особенности его рук. Но даже если бы он был в толпе, что бы изменилось? Людям плевать. Айтраппд знал это, видел достаточно доказательств людского равнодушия. Он помнил, какие драки Эллернейт любил устраивать по пьяне. Как легко его руки, вечно в его чёрных перчатках, могли сомкнуться на чужом горле, оставляя на коже следы от вшитых металлических пластин, вдавливая трахею в пол так сильно, что у несчастных чуть ли не лопались глаза. Калеб смеялся. И остальные смеялись вместе с ним. А как иначе. Всё-таки никому не было дела до мёртвых, если те становились очередным номером, никого так и не развеселив. — Твой хозяин мёртв, Спейд, — Айтраппд повторяет, его голос отвратительно тихий, все равно отражается от стен комнаты, каждого предмета, так небрежно разбросанного повсюду, ударяет по барабанным перепонкам. Животное никак не реагирует. Оно почти неподвижно сидит на своём месте, за исключением мелкого дрожания ушей. Дерг. И они опускаются вниз к голове, снова неподвижные. Айтраппд кривится: — Шанс, должно быть, был полным идиотом, тратя на тебя столько времени и сил. Отдавая ему все свое сердце. Животное продолжает тупо смотреть, и Айтраппд внезапно ощущает неимоверно острое желание схватить его за уши, сжимая так сильно, как он только мог. Или скинуть клетку на пол. Или в окно. Что угодно. Лишь бы не чувствовать, как его глаза-бусинки пронизывают его насквозь. Спейд умрёт. И по расчётам Айтраппда достаточно скоро, учитывая то, насколько Шанс любил жаловать своего идиотского питомца. Теперь... В этом до безумия опустевшем особняке не было никого, кто бы мог присмотреть за ним, — родителей Шанса не будет ещё как минимум неделю. Он мог бы убежать. Теперь, когда всё сделано. Выпустить их из Банландс, подстрекнуть на какое-то очередное чересчур вычурное ограбление, о котором будут трезвонить с каждого угла ближайший месяц, а пока все будут слишком заняты разыскивая преступников, сбежал бы прочь. Скрылся. Исчез навсегда и бесследно. Не оглядываясь на то, что произошло за те три месяца. Не думать. Залечь на дно и устроиться с комфортом. И не думать. Забыть. Забыть навсегда. Спейд шевельнулся в клетке. Его глаза горят, когда Айтраппд посмотрел в сторону — на кролика (или зайца, какая вообще, блять, разница?), хмурясь, показывая животному зубы. Руками цепляется в деревянную поверхность комода под клеткой, так, что ногти почти ломаются, впиваясь в кожу. И на долю секунды Айт позволяет себе задуматься. Никто ведь даже и бровью не поведет, если животное исчезнет вместе с ним. Кому какое дело до какого-то перекормленного кроля, в конце концов? Он сбежит. Канет, умрёт и сгниет. А его чересчур большое для такого маленького мозга тело завоняет все поместье гнилью и дерьмом. Присоединится к своему хозяину-идиоту с его идиотским сердцем, которое тот всегда открывал нараспашку как те вычурные, покрытые резьбой, плотные входные двери его дома, стоящие уйму денег. И, может быть, так ему будет лучше. Хотя с каких это пор он начал задумываться о том, что лучше для кого-то, кроме него самого? В конце концов, Айтраппд всегда был тем ещё алчным ублюдком.